Джеффри Линдсей
Дремлющий демон Декстера

«Дремлющий демон Декстера»: АСТ, Хранитель; Москва; 2007
ISBN 978‑5‑17‑045443‑3, 978‑5‑9762‑3297‑6
Оригинал: Jeffry Lindsay, “Darkly Dreaming Dexter”
Перевод: Э. Штирбеску

Аннотация 

Знакомьтесь – Декстер!
Новый Ганнибал Лектер, но… в овечьей шкуре.
Серийный убийца, чье кредо не может не вызвать… сочувствия!
Настоящий южанин, благородный джентльмен, старомодный в отношениях с женщинами, он убивает исключительно «плохих парней». Его жертвами становятся только те, кто, по его мнению, действительно заслуживает смерти за свои деяния, а значит, благодаря ему и торжествует справедливость.
По крайней мере так считает сам Декстер, пока… в городе не появляется еще один серийный убийца, в точности копирующий его собственный «почерк»…

Джеффри Линдсей
Дремлющий демон Декстера

Глава 1

Луна. Сияющая луна. Полная, толстая, красная луна; ночь светла, как день, лунный свет льется на землю, неся радость, радость, радость. А еще гортанный зов тропической ночи, приятный и одновременно дикий голос ветра, с воем прорывающегося сквозь волосы, молчаливый вопль звездного света и зубовный скрежет света лунного там, внизу, у воды.
Все взывает к жажде. О, этот симфонический рев тысяч невидимых голосов, крик Жажды внутри тебя, сама суть, молчаливый наблюдатель, затаившееся холодное нечто, хохочущее и танцующее в лунном свете. Это сам я, который на самом деле не я, а тот, кто глумился и хохотал, а вот теперь зашелся от голода. От Жажды. А Жажда на сей раз очень сильна, будто свитая хладнокровной рукой спираль, потрескивающая от напряжения, готовая к прыжку, совершенно готовая… И все же она ждет и наблюдает. И вместе с ней жду и наблюдаю я.
Я жду и наблюдаю за священником уже пять недель. Все это время Жажда колола, дразнила и гнала меня. Уже три недели я знаю, что именно он, он следующий, он и я – мы оба принадлежим Темному Пассажиру. Последние три недели я провел, борясь с натиском растущей Жажды – она поднималась во мне ревущей волной, которая падает на берег, однако не отступает, а только с каждой секундой продолжает набухать.
Но мне требовалось время. Время, чтобы удостовериться. Нет, не убедиться, что священник – именно тот, в этом я был уверен уже давно. Удостовериться в том, что все можно сделать правильно, сработать четко. Мне нельзя попасться, во всяком случае, сейчас. Я слишком долго трудился, чтобы позволить себе удовольствие сделать дело, не подвергая опасности свою скромную счастливую жизнь.
И мне слишком это нравится, чтобы вдруг остановиться.
Так что я всегда осторожен. Всегда аккуратен. Всегда заранее подготовлен, чтобы все было правильно.  И когда все оказывается правильно, я трачу еще немного времени, чтобы удостовериться. Так поступал Гарри, безупречный и дальнозоркий полицейский, мой приемный отец, благослови его Боже. Всегда будь уверен, будь осторожен, будь точен, говорил он. И вот уже неделя, как я уверен, что все правильно. Гарри понравилось бы.
Сегодня, уходя с работы, я знал: вот оно. Нынешняя ночь – именно та Ночь. Не такая, как другие. Этой ночью все и произойдет, должно произойти. Как бывало раньше. Так же, как будет еще и еще.
А сегодня это случится со священником.
Его зовут отец Донован. Он преподает детишкам музыку в приюте Святого Антония в Хомстеде, во Флориде. Дети любят священника. И конечно, он любит детей, очень любит. Он посвятил им всю жизнь. Выучил креольский и испанский. Освоил их музыку. Все для детишек. Что бы он ни делал – все для детишек. Все.
Сегодня вечером я наблюдаю за ним точно так же, как наблюдал много вечеров. Наблюдаю, как он выходит из приюта, останавливается и заговаривает с маленькой чернокожей девочкой, вышедшей вместе с ним. Ей не больше восьми лет, но и для этого возраста она кажется слишком маленькой. Отец Донован садится на ступеньку и говорит с ней. Девочка тоже садится и начинает покачиваться взад‑вперед. И так минут пять. Они смеются. Девочка льнет к священнику, а он гладит ее по головке.
Выходит монахиня и, прежде чем заговорить, на мгновение останавливается в дверном проеме. Улыбается и протягивает руку. Девочка жмется к священнику. Отец Донован обнимает ее, целует на прощание и встает. Монахиня, смеясь, что‑то говорит отцу Доновану. Тот что‑то отвечает.
И идет в сторону машины. Наконец! Я приготовился и…
Пока рано. В пятнадцати футах от входа стоит служебный микроавтобус приютского вахтера. Когда отец Донован проходит мимо, раздвижная дверь открывается, из нее высовывается человек с сигаретой и здоровается со священником. Тот опирается на машину, они о чем‑то разговаривают.
Везение. Снова везение. В такие ночи всегда везет. Я не видел человека, даже не догадывался, что он в микроавтобусе. А вот он мог увидеть меня.
Я делаю глубокий вдох. Выдох – медленный и спокойный, я холоден как лед. Это мелочь. Кроме нее, я не упустил ничего. Я все сделал правильно, все и везде, как положено.
Сейчас!
Отец Донован снова направляется к своей машине, на заднем сиденье которой спрятался я. Оборачивается и что‑то кричит. Вахтер в ответ машет ему рукой, гасит сигарету и скрывается в здании приюта.
СЕЙЧАС!
Я поднимаюсь на сиденье позади него и набрасываю удавку на шею. Всего одно быстрое скользящее движение – и петля рыболовной лески, рассчитанной на пятидесятифунтового тунца, точно ложится на место. А священник только слегка всхрапнул в панике – и все.
– Теперь ты мой, – проговорил я, и он замер настолько четко, будто всю жизнь тренировался или вдруг услышал другой голос – того хохочущего наблюдателя внутри меня. – Делай в точности, что я скажу.
Он с хрипом втянул воздух и посмотрел в зеркало заднего вида. Мое лицо ждало его там, закрытое белой шелковой маской, только глаза видны.
– Понял?
Шелк маски встрепенулся.
Отец Донован ничего не ответил. Только смотрел в глаза. Я затянул удавку чуть туже.
– Понял? – повторил я уже немного мягче.
На сей раз он кивнул. Дрожащей рукой потянулся к удавке, видно было, что он не знает, что будет, если попытаться ослабить ее. Лицо священника багровело.
Я ослабил натяжение.
– Веди себя хорошо, – сказал я, – и проживешь дольше.
Отец Донован сделал глубокий вдох. Было слышно, как воздух ворвался в его легкие. Закашлялся, снова вдохнул. Однако сидел тихо и не делал попыток вырваться.
И это было хорошо.
Мы тронулись. Отец Донован выполнял мои указания, никаких шуток и колебаний. Мы поехали на юг, через Флорида‑Сити, повернули на Кард‑Саунд‑роуд. Могу точно сказать, что священник занервничал, когда мы на нее свернули, но не проронил ни слова. Даже не попытался заговорить со мной; обе руки на руле, сжаты так, что побелевшие костяшки готовы выскочить. И это тоже хорошо.
Мы проехали на юг еще минут пять. По‑прежнему – никаких звуков, кроме шуршания шин и песни ветра, да еще огромной луны, наполняющей мои вены своей могучей музыкой. Да осторожный Наблюдатель, тихонько посмеивающийся в тяжелой пульсирующей музыке ночи.
– Поверни здесь, – наконец сказал я.
Глаза священника взметнулись в зеркале навстречу моим. В них сверкала паника.
– Поверни здесь, – повторил я, и он повернул. Сник, как будто ожидал этого всю дорогу, готовился всю жизнь, и все же повернул.
Узкий проселок был едва виден. Чтобы здесь ехать, нужно знать, что он есть. И я знал. Я бывал здесь раньше. Длиной грунтовка мили две с половиной: три поворота, по скошенной траве, через рощу, мимо небольшого канала, дальше в болото и – на лесную поляну.
Пятьдесят лет назад кто‑то построил здесь дом. Значительная его часть еще на месте. Судя по ней, дом был большим. Три комнаты и половина крыши сохранились, однако ясно, что люди уехали отсюда много лет назад.
Вот только в маленьком заброшенном огороде в боковом дворе недавно что‑то явно рыли.
– Останови машину, – приказал я, когда фары осветили развалины.
Отец Донован неуклюже повиновался. Страх уже перешел на тело, сковав ноги, руки и мысли.
– Выключи мотор. Выключил.
Вдруг стало очень тихо.
Какая‑то живность стрекотала на дереве. Ветер шевелил траву. Все тише и тише… молчание стало таким глубоким, что почти поглотило рев ночной музыки, вырывающейся из тайного моего естества.
– Выходи, – сказал я.
Отец Донован не шевелился. Его глаза смотрели на огород.
Там были видны несколько небольших холмиков. В лунном свете земля на них казалась очень темной. А отцу Доновану она должна была казаться совсем черной. Он не двигался.
Я резко затянул удавку, сильнее, чем он ожидал, сильнее, чем он был готов выдержать. Спина священника выгнулась, вены на лбу побагровели, он решил, что пришла смерть.
Но он ошибался. Пока нет. На самом деле еще довольно долго.
Я распахнул дверь машины и вытащил его за собой, просто чтобы он ощутил мою силу. Отец Донован вывалился на песчаную обочину, извиваясь, как раненая змея. Темный Пассажир рассмеялся, ему это понравилось, а я продолжил исполнение своей роли. Наступил ботинком священнику на грудь, крепко держа петлю.
– Ты выслушаешь меня и сделаешь, как я скажу. У тебя нет выбора. – Я наклонился и слегка ослабил петлю. – Ты должен понимать. Это важно.
И он услышал меня. Его глаза, налившиеся кровью и болью, встретились с моими в моменте просветления: сейчас он увидит все, что должно с ним произойти. И он увидел. И понял, насколько для него важно вести себя правильно.  Он начал понимать.
– Теперь вставай.
Медленно, очень медленно, не отводя от меня взгляда, отец Донован встал. Мы простояли так – глаза в глаза – довольно долго, почти слившись в одно существо и одно желание. И тут он дрогнул. Попробовал поднести руку к лицу, но не донес.
– В дом, – сказал я, тихо так. В дом, где все было готово.
Отец Донован опустил глаза. Попытался еще раз посмотреть на меня, но уже не смог. Повернулся в сторону дома, но остановился, вновь увидев темные холмики на огороде. Опять попытался взглянуть на меня и снова не смог – после вида этих черных залитых лунным светом кучек земли.
Двинулись к дому, он – у меня на поводке. Священник шел, покорно опустив голову, – хорошая и понятливая жертва. Пять покосившихся ступеней вверх, через узкие воротца, к входной двери, которую кто‑то захлопнул. Отец Донован остановился. Глаза вниз, на меня не смотрит.
– В дверь, – сказал я своим мягким командным голосом.
Отец Донован задрожал.
– Заходи в дверь, – повторил я. Он не мог.
Перегнувшись через священника, я распахнул дверь. Ногой втолкнул отца Донована внутрь. Он споткнулся, устоял и остановился уже внутри, плотно стиснув веки.
Я закрыл дверь. На полу рядом с дверью я оставил фонарь и теперь поднял его и включил.
– Смотри, – прошептал я.
Отец Донован медленно и осторожно открыл один глаз. И замер. Время остановилось для отца Донована.
– Нет, – сказал он.
– Да, – сказал я.
– О нет! – сказал он.
– О да, – сказал я. И он заорал:
– Не‑е‑ет!
Я поддернул удавку. Крик как обрезало, и священник упал на колени. Хрипловато захныкал.
– Да, – сказал я. – Ужасное месиво, правда?
Его лицо исказилось в попытке закрыть глаза. Он не мог смотреть, только не сейчас, только не на это. И немудрено, зрелище действительно жуткое.  Но он должен это увидеть. Должен. Не ради меня. И не только ради Темного Пассажира. Ради себя самого.  Он должен увидеть. А он как раз и не смотрел.
– Открой глаза, отец Донован, – сказал я.
– Пожалуйста… – заныл он.
Это очень подействовало мне на нервы, хотя не должно бы; ледяной самоконтроль куда‑то подевался: вот так ныть при виде этого месива на полу!.. Я сбил его с ног, с силой затянул удавку, правой рукой схватил за затылок и шарахнул лицом прямо о грязный покоробившийся пол. На лице священника появилась кровь, и это взбесило меня еще больше.
– Открой глаза, – сказал я. – Открой их. Открой их немедленно.  Смотри! – Я за волосы откинул ему голову. – Делай, как тебе говорят. Смотри. Или я отрежу тебе веки.
Это прозвучало убедительно. Сработало. И он сделал то, что ему сказали. Посмотрел.
Мне пришлось потрудиться, чтобы получилось нормально, но для этого пришлось работать с тем, что было. У меня бы вообще ничего не вышло, если бы они не пробыли там достаточно долго, чтобы все высохло. Но какие же они были грязные!.. Мне удалось очистить почти всю грязь, однако часть тел пролежала в земле так давно, что уже нельзя было сказать, где начиналась грязь, а где кончалось тело. Об этом невозможно не думать, правда… Такая грязь…
Их было семеро, семь маленьких тел, семь удивительно грязных приютских детишек, выложенных на резиновые коврики для душа, чистые и непромокаемые. Семь ровных полосок поперек комнаты.
Указывающие на отца Донована. И вот он знает. Он скоро будет с ними.
– Святая Мария всемилостивая!.. Я резко дернул удавку.
– Не надо этого, отец. Не сейчас. Сейчас – момент истины.
– Пожалуйста, – прохрипел он.
– Да, проси меня. Это хорошо. Намного лучше. – Я снова дернул. – Думаешь, это все, отец? Семь трупов? А они просили?
Ему нечего было сказать.
– Ты уверен, что это все, отец? Всего семь? Я всех выкопал?
– О Боже!.. – прохрипел он с болью, которую было приятно слышать.
– А что в других городах, отец? Как насчет Файетвилля? Поговорим о Файетвилле?
Он только всхлипнул.
– А как насчет Ист‑Оранджа? Там их было трое? Или я кого‑то пропустил? Четверо в Ист‑Орандже, а, отец?
Отец Донован попытался издать крик. В получившемся слабом звуке звучало настоящее чувство, правда, при плохой технике исполнения. Потом отец Донован свалился лицом вниз, и я дал ему немного поныть, прежде чем рывком поставить на ноги. Стоял священник шатаясь, совершенно не контролируя себя. Он обмочился, по подбородку стекала слюна.
– Прошу вас, – проговорил он. – Я не мог ничего с собой поделать. Просто не мог. Пожалуйста, вы должны понять…
– Я понимаю, отец, – сказал я, и в моем голосе теперь уже было что‑то от голоса Пассажира.
Священник замер. Медленно поднял голову, и то, что он увидел в моих глазах, успокоило его.
– Прекрасно понимаю.
Я приблизился к нему вплотную. Пот на щеках священника, казалось, превратился в лед.
– Видишь, я тоже ничего не могу с собой поделать. Теперь мы почти касались друг друга. Натянув удавку, я снова сбил его с ног. Отец Донован растянулся на полу.
– Но дети?! Я никогда не смог бы сделать такое с детьми.
Я поставил свой тяжелый чистый ботинок ему на затылок и надавил что было силы.
– Дети – никогда. Мне нужны такие, как ты.
– Кто вы такой? – прошептал отец Донован.
– Начало, – ответил я. – И конец. Познакомься со своей смертью.
Игла была у меня наготове, она как нужно вошла ему в шею, легкое сопротивление сведенных мышц, но не самого священника. Нажатие на поршень – и шприц заполнил отца Донована быстрым и чистым покоем. Буквально через мгновение его голова поплыла, лицо повернулось ко мне.
Действительно ли он видит сейчас меня? Двойные резиновые перчатки, аккуратный комбинезон, гладкую шелковую маску? На самом деле видит? Или он увидит меня только в другой комнате, комнате Пассажира, Чистой Комнате? Со стенами, выкрашенными два дня назад в белый цвет, вымытой, надраенной, проветренной, такой чистой, что чище не бывает. Посередине комнаты, окна которой заклеены плотными прорезиненными листами белого цвета, посередине, под яркими лампами, на столе, который я сам сделал, видит ли он меня? Коробки с белыми мешками для мусора, бутыли с химикалиями и выложенные в ряд пилы и ножи? Видит ли меня наконец?
Или он видит только те семь грязных комков (хотя кто знает, сколько их всего было)? Или, в конце концов, видит, как сам безмолвно превращается в такую же массу там, на огороде?
Конечно же, нет. Его воображения недостаточно, чтобы представить себя в таком виде. И в какой‑то степени он прав. Ему никогда не стать тем ужасным месивом, в которое он превратил детей. Я никогда так не смог бы, не позволил бы себе такого. Я не такой, как отец Донован, не такое чудовище.
Я очень чистоплотное чудовище.
Чистоплотность требует времени, но стоит его. Стоит, потому что Темный Пассажир будет доволен и надолго успокоится. Стоит просто для того, чтобы делать все правильно и аккуратно. Убрать еще одну кучу дерьма из этого мира. Всего несколькими аккуратно упакованными мешками для мусора больше – и мой маленький уголок мира станет чище и счастливее. Лучше.
У меня около восьми часов, прежде чем придет пора уезжать. И чтобы сделать все правильно, мне потребуется все это время.
Клейкой лентой я привязал священника к столу, обрезал всю одежду. Предварительную работу сделал быстро: побрил, помыл, обрезал все, что неряшливо торчало. Как всегда, я почувствовал, как прекрасный, долгий, медленный прилив начинает наполнять мое тело. Пока я работаю, он будет вибрировать во мне, поднимать и увлекать с собой, и так до самого конца, пока не угаснет и не превратится в отлив, на волнах которого уплывут и Жажда, и священник.
А перед тем как я принялся за серьезную работу, отец Донован открыл глаза и посмотрел на меня. В них уже не было страха – такое иногда случается. Глядя прямо на меня, он пошевелил губами.
– Что? – спросил я, придвинувшись ближе. – Не слышу тебя.
Он вздохнул, медленно и мирно, а потом снова произнес это… и закрыл глаза.
– Не за что, – ответил я и приступил к работе.

Глава 2

К половине пятого утра со священником было покончено. Все чисто. Я чувствовал себя намного лучше. Потом у меня всегда так. Просто тащусь от убийства. Оно вышибает из милашки Декстера его темные заморочки. Дивная разрядка, когда внутри открываются все эти гидравлические предохранительные клапаны. Я люблю свою работу, и извините, если это вас трогает. Нет, правда извините. Но так уж сложилось. И конечно, речь идет не о каком‑то обыкновенном убийстве. Мое убийство совершается должным образом, в должное время, с должным партнером – все это слишком сложно, но крайне необходимо.
Однако всегда немного опустошает. То есть я устал, хотя напряжение прошлой недели ушло, холодный голос Темного Пассажира успокоился, а я снова мог стать тем, кто я есть. Ловкий, забавный, беспечный и мертвый внутри Декстер. Уже не Декстер с ножом, не Декстер‑мститель. Нет – до следующего раза.
Я вернул все тела на огород, добавив им нового соседа, прибрал, как мог, разваливающийся домишко. Все свои вещи сложил в машину священника и поехал в южном направлении туда, где на небольшом боковом канале стоял мой катер, семнадцатифутовый «Уэйлер» с небольшой осадкой и мощным движком. Прежде чем подняться на борт, столкнул машину священника в канал. Убедился, что она исчезла в воде. И только тогда завел движок и вывел судно из канала, направляясь на север, поперек залива. Солнце только вставало, отражаясь в надраенных деталях катера. Я надел свое самое доброе и счастливое лицо: ни дать ни взять – ранняя пташка‑рыболов возвращается домой. Кто еще поймал такого тунца, как я?
К половине седьмого я уже был дома в Коконат‑Гроув. Достал из кармана препарат – обычную чистую полоску стекла, в центре которой аккуратная и одинокая капелька крови священника. Такая симпатичная и чистая, давно высохшая и всегда готовая попасть под мой микроскоп, когда мне захочется воспоминаний. Я положил препарат к остальным тридцати шести четким и аккуратным, очень сухим капелькам крови.
Потом был особенно долгий душ, горячая‑горячая вода смывала с меня остатки напряжения, расслабляла клубки мышц, уничтожала последние еле ощутимые остатки запахов священника, огорода и небольшого домишки на болоте.
Дети. За это его стоило убить дважды. 
Что бы ни сделало меня тем, кто я есть, оно опустошило меня, лишило чувств. Не считаю это таким уж крутым делом. Уверен, что подавляющее большинство ежедневных человеческих контактов притворные. Я притворен просто всегда. Я классно притворяюсь, полное отсутствие чувств.
Но я люблю детишек. У меня их никогда не будет – сама идея секса для меня не существует. Только представь себе это дело – да как ты можешь? Где твое чувство достоинства? Но дети, дети – это особое.
Отец Донован заслужил смерть. Гарри со своим кодексом, да и Темный Пассажир должны быть довольны.
К семи пятнадцати я снова почувствовал себя очищенным. Выпил кофе, поел хлопьев и отправился на работу.
Здание, в котором я работаю, находится недалеко от аэропорта. Большая модерновая штуковина, белая, с массой стекла. Моя лаборатория на третьем этаже, в конце. Рядом с ней у меня небольшой кабинет. Не то чтобы кабинет, просто маленькая клетушка, отвоеванная от основного помещения лаборатории крови. Зато моя, ни с кем не делится, никто сюда не допускается, не лезьте на мою территорию. Стол со стулом, еще один стул для посетителя, если тот не слишком крупный. Компьютер, полка, шкаф для папок. Телефон. Автоответчик.
Автоответчик с мигающим индикатором. Сообщение на автоответчике для меня – не особо привычная штука. По ряду причин в мире очень немного людей, которые могли бы придумать, что сказать лаборанту, специализирующемуся на исследовании образцов крови. Одна из немногих, у кого есть что сказать, – Дебора Морган, моя сводная сестра. Коп, как и ее отец.
Сообщение – от нее.
Я нажал кнопку и услышал дребезжащую музыку в стиле техно,  потом – голос Деборы.
– Декстер, пожалуйста, как только появишься… Я на месте преступления на Тамиами‑Трейл, у мотеля «Касик». – Пауза. Было слышно, как она прикрыла микрофон рукой и кому‑то что‑то сказала. Потом снова взрыв мексиканской музыки и снова ее голос. – Можешь выбраться сюда прямо сейчас? Прошу тебя, Деке!
И повесила трубку.
У меня нет семьи. По крайней мере насколько мне известно. Где‑нибудь, я уверен, должны быть носители аналогичного генетического материала. Мне жаль их. Но я никогда не встречался с ними, не пытался их найти, да и они не пытались. Меня усыновили и вырастили Гарри и Дорис Морган, родители Деборы. И если подумать, кем я стал, они здорово меня воспитали, как по‑вашему?
Оба уже умерли. И потому Деб – единственный на свете человек, которому не плевать, жив я или нет. По какой‑то неизвестной мне причине она предпочитает, чтобы я оставался живым. Я думаю, что это неплохо, и если бы у меня были чувства, они были бы связаны с Деб.
Поэтому я поехал. От стоянки Метро‑Дейд я быстро добрался до Тэрнпайк, а по ней на север – в сторону района Тамиами‑Трейл, на родину мотеля «Касик» и еще нескольких сотен его братьев и сестер. В своем роде это рай. Особенно если ты – таракан. Ряды строений, которым удается одновременно и сверкать, и разлагаться. Яркий неон на древних, запущенных и облупившихся конструкциях. Если окажешься там не ночью – приехать еще раз больше не захочется никогда. Потому что видеть такие места при дневном свете – это как читать последнюю строку своего непрочного контракта с жизнью.
В каждом крупном городе есть такие районы. Если карлик‑извращенец захочет секса с кенгуру и школьным хором, он найдет сюда дорогу и снимет комнату. Когда он кончит, то может пригласить всю ораву в ресторанчик по соседству – на чашку кубинского кофе и полуночный сандвич. И всем будет наплевать, пока он дает чаевые.
В последнее время Дебора проводит там слишком много времени. Это ее мнение, не мое. Казалось бы, неплохое место, куда можно отправиться, если ты коп и желаешь повысить вероятность поймать того, кто нарушает закон.
Дебора смотрит на это иначе. Может, потому, что она работает в полиции нравов. Симпатичная молодая женщина из полиции нравов, попав в район Тамиами‑Трейл, обычно заканчивает наживкой под прикрытием. То есть стоит почти голая на улице и ловит мужиков, которые хотят платить за секс. Дебора терпеть это не может. Никогда бы не работала по проституткам, разве что в социологическом аспекте. Не думайте только, что наблюдение за неверными мужьями – реальная борьба с преступностью. И, что известно только мне, она терпеть не может все, что чересчур подчеркивает ее женственность и сексапильную фигуру. Дебора хотела быть копом, и не ее вина, что ей бы фотографироваться на обложку глянцевого журнала.
Заезжая на парковку между «Касиком» и его соседом – «Кафе кубано», я заметил, что в настоящий момент она подчеркивает свою фигуру на все сто. На Деборе был неоново‑розовый топ, обтягивающие шорты из спандекса, черные чулки в сеточку и туфли на шпильке. Прямо как из магазина одежды для голливудских шлюх, только в формате 3D.
Несколько лет назад кто‑то в отделе нравов прослышал, что сутенеры смеются над ними в открытую. Оказалось, что копы из нравов, в основном мужчины, сами выбирали наряды для своих оперативниц, работающих под прикрытием. И хотя выбор одежды очень многое говорил об их предпочтениях, он совершенно не походил на то, что носят шлюхи. Так что кто угодно на улице мог определить, есть ли в сумочке у новой девочки значок и пистолет.
В результате такой подсказки копы из нравов начали настаивать, чтобы работающие под прикрытием девушки сами выбирали себе рабочие костюмы. В конце концов, девчонки больше знают о том, что выглядит правильно, да?
Может быть, большинство и знает. Но не Дебора. Она ни в чем не чувствует себя удобно, кроме джинсов. Вы бы видели, что она хотела надеть на выпускной. А сейчас – я никогда не встречал красивую женщину в таком откровенном наряде, которая выглядела бы настолько сексуально непривлекательной, как Деб.
Но она выделялась. Дебора сдерживала толпу, значок поблескивал с верхнего края топа. Она больше бросалась в глаза, чем полмили ярко‑желтой ленты, натянутой вокруг места преступления, и была заметнее трех патрульных машин со сверкающими мигалками.
Дебора стояла лицом к парковке, сдерживая от растущей толпы зевак лабораторную команду, копавшуюся в мусорном контейнере кофейни. Хорошо, что меня не включили в нее. Вонью помойки тянуло через всю стоянку – смесь смрада латиноамериканской кофейной гущи, испорченных фруктов и протухшей свинины.
Коп у въезда на стоянку оказался знакомым. Он махнул мне, я въехал и нашел место, где встать.
– Деб, – приветствовал я сестру, подходя прогулочным шагом. – Ничего костюмчик! Фигуру демонстрирует в самом выгодном свете.
– Пошел ты! – ответила она, залившись краской. Такое не часто увидишь у взрослого копа. – Нашли еще одну проститутку. По крайней мере похоже, что проститутку. Трудно сказать точно по тому, что от нее осталось.
– Уже третья за последние пять месяцев, – сказал я.
– Пятая. Еще двух нашли в Броварде, – мотнула она головой. – А эти засранцы продолжают утверждать, что официальной связи между случаями не установлено.
– Какую кучу бумажной работы прибавила бы такая связь, – услужливо поддакнул я.
Деб решила показать зубки.
– А как насчет вашей чертовой обычной полицейской работы? – рыкнула она. – Идиоту понятно, что убийства связаны.
Ее слегка передернуло.
Я в изумлении уставился на нее. Она коп, дочь копа. Ее ничем особо не проймешь. Когда Дебора только поступила в полицию и старшие ребята подшучивали над ней – показывали искромсанные тела, которых в Майами навалом ежедневно, надеясь, что она стравит свой обед, – она даже глазом не вела. Все это она уже видела. Была, делала, знает. А сейчас ее передернуло.
Интересно.
– Особый случай, что ли? – спросил я.
– Случай, который произошел на моем участке. – Она ткнула в меня пальцем. – А значит, я намерена раскопать это дело, засветиться и получить перевод в отдел убийств.
Я одарил ее счастливой улыбкой.
– Амбиции, Дебора?
– Да, черт возьми! Я хочу выбраться из отдела нравов и из долбанного секс‑костюма. Я правда хочу в отдел убийств, Декстер, и это дело может стать моим билетом. При одном маленьком условии… – Она сделала паузу. А потом сказала нечто совершенно ошеломляющее: – Пожалуйста, помоги мне, Деке.
– Пожалуйста, Дебора? Ты говоришь мне пожалуйста!  Ты знаешь, как я начинаю от этого нервничать?
– Хватит трепаться, Деке.
– Нет, серьезно, Дебора…
– Я сказала, хватит! Ты поможешь мне или нет?
После того как она все так повернула, да еще это странное и редкое «пожалуйста», что еще я мог ответить, кроме: «Конечно, Деб. Ты же знаешь, что помогу».
– Я не знаю  этого, Деке. Я ничего про тебя не знаю.
– Обязательно помогу, Деб, – повторил я, стараясь звучать уязвленно.
С очень хорошей имитацией оскорбленного достоинства на лице я направился к помойке, где возились остальные лабораторные крысы.
Камилла Фидж в поисках отпечатков пальцев ползала по куче мусора. Эта коренастая женщина с короткой стрижкой, лет тридцати пяти, никогда не реагировала на мои легкие и элегантные комплименты. Увидев меня, она встала на коленки, покраснела и проводила взглядом, не сказав ни слова. Она всегда так – уставится на меня, а потом краснеет.
На дальнем конце помойки, на перевернутом ящике из‑под молока, сидел Вине Мацуока и копался в горсти мелкого мусора. Он наполовину японец и любит шутить, что на его долю пришлась меньшая половина. По крайней мере он считал это шуткой.
В открытой азиатской улыбке Винса есть что‑то слегка неестественное. Как будто он научился ей по книге с картинками. Даже когда он проделывает над копами положенные по штату грязные шутки и приколы, никто не злится на него. Правда, никто и не смеется, но Винса это не останавливает. Он продолжает воспроизводить свои корректные ритуальные жесты, однако всегда кажется, что он просто прикидывается. Думаю, именно потому он мне и нравится. Еще один парень, притворяющийся человеком, прямо как я.
– Ну, Декстер, – произнес Вине, не поднимая глаз, – что привело тебя сюда?
– Я приехал, чтобы увидеть, как настоящие эксперты действуют в полностью профессиональной атмосфере. Не встречал здесь таких?
– Ха‑ха, – ответил он. Предполагалось, что это смех, однако он был еще фальшивее его улыбки. – Тебе мерещится, что ты в Бостоне? – Вине что‑то нашел, повернул к свету и прищурился. – Серьезно, почему ты здесь?
– Почему бы мне здесь не быть, Вине? – произнес я, стараясь наглядно возмутиться. – Здесь произошло преступление, не так ли?
– Ты занимаешься кровью.
Он отбросил в сторону то, что рассматривал, и снова принялся за поиски.
– Не спорю.
Он посмотрел на меня с самой фальшивой улыбкой в мире.
– Здесь нет крови, Деке.
– Не понял?
У меня голова слегка пошла кругом.
– Здесь нет крови – ни внутри, ни снаружи, ни рядом. Вообще нет крови, Деке. Такого я еще не видел.
Совсем нет крови… Я понял, что повторяю эту фразу про себя, с каждым разом все громче и громче. Липкой, горячей, ужасно тягучей крови. Ни пятнышка. Ни следа.
СОВСЕМ НЕТ КРОВИ.
Почему я об этом раньше не подумал? Такое ощущение, как будто нашел недостающее звено неизвестно к чему.
Я не претендую на понимание того, что связывает Декстера и кровь. Иногда от мыслей об этом у меня начинают постукивать зубы, однако кровь стала моей карьерой, моей наукой, частью моей реальной работы. Очевидно, какие‑то глубинные процессы должны происходить, но мне как‑то тяжеловато все время ими интересоваться. Я есть то, что есть, и разве не приятно провести ночь, препарируя убийцу детей?
Но здесь…
– У тебя все нормально? – спросил Вине.
– Фантастика. Как он это сделал?
– Возможны варианты.
Вине рассматривал горсть кофейной гущи, передвигая ее частички пальцем, затянутым в резину перчатки.
– Что за варианты, Вине?
– Смотря, кто он такой и зачем он это делает. Я покачал головой.
– Иногда ты прилагаешь слишком много усилий, чтобы тебя не понимали, Вине. Как убийца избавился от крови?
– Трудно сказать прямо сейчас. Мы не нашли ни капли. Да и тело не в слишком хорошем состоянии, так что обнаружить что‑либо будет нелегко.
Вот это уже менее интересно. Я люблю оставлять аккуратные тела. Ни суеты, ни грязи, ни капающей крови. Если этот убийца – всего‑навсего еще один пес, грызущий свою кость, меня он не интересует.
Я вздохнул с некоторым облегчением и спросил:
– А где тело?
Вине дернул головой в сторону, показав на точку футах в двадцати.
– Вон там. С Ла Гэртой.
– О Боже, – вздохнул я. – Дело ведет Ла Гэрта? Вине снова улыбнулся мне своей притворной улыбкой.
– Убийце повезло.
Посмотрев в ту сторону, я увидел группу людей, стоящих вокруг кучки аккуратных мешков для мусора.
– Ничего не вижу, – сказал я.
– Да там же. Мешки. Каждый – это часть тела. Он разрезал жертву на куски и каждый из них запаковал, точно рождественский подарок. Ты когда‑нибудь видел что‑то подобное?
Конечно, да.
Именно так поступаю и я.

Глава 3

Есть что‑то странное и обезоруживающее в присутствии на месте убийства при ярком свете дня. В лучах солнца Майами самые гротескные убийства выглядят антисептическими. Постановочными. Как будто в Диснейленде на новом аттракционе не для слабонервных. Дамерленд. Пищевые отходы просим выбрасывать только в предназначенные для них контейнеры.
Не то чтобы вид расчлененных тел когда‑либо действовал мне на нервы, о нет. Меня немного возмущают изуродованные, у них нехорошие флюиды – неприглядная картина. Все остальное не хуже, чем тощие ребра в мясной лавке. А вот новичков и случайных гостей от сцен убийств тянет блевануть, и по какой‑то причине здесь они блюют намного меньше, чем на севере. Видимо, солнце снижает остроту восприятия. Оно все очищает, делает опрятнее. Может быть, потому я и люблю Майами. Такой чистый  город.
В Майами уже пришел чудесный жаркий день. Каждый, кто с утра надел пиджак, теперь гадает, как бы от него избавиться. Увы, на неухоженной парковке такого места не найти. Здесь пять или шесть машин да мусорный контейнер. Его запихнули в угол рядом с кафе; позади него – розовая оштукатуренная стена с колючей проволокой сверху. Тут же задняя дверь в кафе. Угрюмая молодая женщина сновала взад‑вперед, делая на копах и техническом персонале быстрый бизнес, подавая cafecubano  и pasteles.  У горстки разномастных копов в пиджаках, которые околачиваются по местам убийств – то ли чтобы помелькать и оказать давление на следствие, то ли чтобы быть в курсе, – теперь появилось еще несколько развлечений. Кофе, пирожок и пиджак.
В банде лаборантов‑криминалистов пиджаков не носят. Рубахи для боулинга из вискозы с двумя карманами катят им больше. Я сам такую же ношу. Рисунок на ткани – черные барабанщики «Буду» и пальмы на ярко‑зеленом фоне. Стильно, но практично.
Я направился к ближайшей вискозной рубахе в группе людей, сгрудившейся вокруг тела. Рубаха принадлежала Эйнджелу Батисте – «не родственнику», как он обычно представляется. «Привет, я Эйнджел Батиста, не родственник. Из отдела медэкспертизы». В настоящий момент он сидит на корточках перед одним из мусорных мешков и заглядывает внутрь.
Я присоединился к нему. Мне самому интересно увидеть, что там в мешке. Все, что могло вызвать у Деборы такую реакцию, заслуживает, чтобы на это взглянули.
– Эйнджел, – сказал я, присаживаясь рядом с ним на корточки. – Что мы имеем?
– Что ты подразумеваешь, говоря «мы», белый юноша? – спросил он. – На сей раз у нас нет крови. Ты без работы.
– Я слышал. Это сделали здесь или просто сюда бросили?
Он покачал головой:
– Трудно сказать. Мусор отсюда вывозят два раза в неделю, так что этому –  дня два.
Я обвел взглядом парковку, затем заплесневелый фасад «Касика».
– А что гостиница?: Эйнджел пожал плечами.
– Там еще проверяют, но не думаю, что найдут что‑нибудь. Раньше он просто использовал ближайший контейнер. Хм…
– Что?
Карандашом Эйнджел оттянул край пластикового мешка.
– Посмотри на разрез.
Конец расчлененной ноги торчал наружу и на ослепительном солнце выглядел бледным и исключительно мертвым. Фрагмент заканчивался лодыжкой, ступня была тщательно отделена. Кусочек маленькой татуировки – бабочки – остался, только одно крыло было отрезано вместе со ступней.
Я присвистнул. Почти хирургическая точность. Этот парень очень хорошо работает – так же хорошо, как и я.
– Очень чисто, – говорю я.
И это так, даже не считая аккуратный разрез. Я никогда не видел такой чистой, сухой, аккуратной мертвой плоти. Превосходно.
– Mecagoendiez  на «хорошо и чисто», – говорит Эйнджел. – Выглядит незаконченным.
Наклонившись, я заглянул глубже в мешок. Там ничего не двигалось.
– По‑моему, вполне законченно.
– Посмотри, – сказал Эйнджел, приоткрывая другие мешки. – Вот эта нога, он разрезал ее на четыре куска. Почти как по линейке или типа того, а? И эта тоже.
Тут он показывает на первую лодыжку, которая вызвала у меня такой глубокий восторг.
– А эту он режет всего на два куска. Что за хрень?
– Я точно не знаю. Может быть, детектив Ла Гэрта вычислит?
Мы с Эйнджелом посмотрели друг на друга, стараясь сохранить на лицах серьезные выражения.
– Может, и вычислит. Почему бы тебе самому не спросить ее?
– Hastaluego,  Эйнджел.
– Не сомневайся, – ответил он, не отрываясь от содержимого пластикового мешка.
Несколько лет назад ходил слушок, что детектив Мигдия Ла Гэрта попала в отдел убийств благодаря тому, что с кем‑то спала. Если разок на нее взглянуть, можно и купиться на эту информацию. Чтобы выглядеть физически привлекательной в этаком мрачноватом аристократическом стиле, у нее есть все необходимые атрибуты, и в нужных местах. Настоящая художница, при ее макияже, да и одета очень хорошо – шик от «Блуминдейл». Но слух не может быть правдой. Начнем с того, что, хотя внешне она выглядит очень женственной, я никогда не встречал женщины, которая была бы настолько мужеподобной в душе. Она жесткая, амбициозная в самом эгоистичном смысле. Кажется, ее единственной слабостью остаются рекламные красавцы на несколько лет моложе ее самой. Так что я совершенно уверен, что Мигдия попала в убойный отдел не через секс. Она попала в убойный потому, что она кубинка, играет в политику и умеет лизать зад. В Майами такая комбинация намного полезнее секса.
А Ла Гэрта очень, очень хороша в лизании зада, прямо мировой класс. Она лизала зад всю дорогу, пока шла к высокой должности следователя отдела убийств. К сожалению, это такая работа, где ее способности в облизывании тылов уже не нужны, а детектив она бездарный.
Такое бывает: некомпетентности чаще воздается, чем наоборот. Так или иначе, мне приходится с ней работать. Чтобы понравиться ей, я употребил солидную долю своего шарма. Это оказалось легче, чем можно подумать. Каждый способен добиться расположения, если только не брезговать лукавством, если все время говорить тупые, банальные, вызывающие тошноту слова, те, которые обычно человеку не дает произносить совесть. К счастью, у меня совести нет. Я их произношу.
Когда я приблизился к небольшой группе, собравшейся возле кафе, Ла Гэрта допрашивала кого‑то на своем реактивном испанском. Я говорю по‑испански, я даже немного секу по‑кубински. Но из десяти слов Ла Гэрты я понимаю только одно. Кубинский диалект – позор испаноговорящего мира. Кажется, что весь разговор – гонка под невидимый секундомер, цель которой – за три секунды выплеснуть как можно больше слов без единого гласного звука.
Чтобы уследить за таким разговором, существует одна‑единственная хитрость: знать, что человек собирается сказать, прежде, чем он это скажет. Что, кстати, способствует той клановости, на которую часто жалуются некубинцы.
Человек, которого поджаривала Ла Гэрта, был невысок и коренаст, черноволосый, с индейскими чертами лица. Его явно напугали ее диалект, тон и полицейский значок. Отвечая, бедняга старался не смотреть на Мигдию, и, казалось, это заставляло ее говорить еще быстрее.
– No, поhaynadieafuera , – тихо и медленно говорил он, глядя в сторону. – Todosestanencafe. 
– Donde estabas ?  – спрашивала она.
Человек взглянул на груду частей тела и быстро отвел взгляд.
– Cocina. Entoncesуоsaco la basura. 
Ла Гэрта продолжала; она давила на него словесно, задавала неправильные вопросы таким угрожающим и унижающим тоном, что индеец начал постепенно забывать об ужасе, испытанном, когда он обнаружил в контейнере части тела, замкнулся и стал абсолютно неконтактным.
Рука настоящего мастера. Взять главного свидетеля и настроить его против себя. Если удается раскрутить дело по горячим следам – потом столько выигрываешь на времени и бумажной работе!
Ла Гэрта закончила несколькими резкими фразами и отправила беднягу.
– Индейцы, – процедила она, когда мужчина, тяжело ступая, отошел достаточно далеко.
– Они разные бывают, детектив, – вмешался я. – Встречаются даже крестьяне.
Ла Гэрта подняла глаза, осмотрела меня сверху донизу, медленно, а я стоял и удивлялся, к чему бы это. Она забыла, как я выгляжу? Но она закончила процесс широкой улыбкой. Я ей правда нравился, идиотке.
– Hola,  Декстер. Что ты здесь делаешь?
– Я услышал, что ты здесь, и не мог не приехать. Детектив, когда же вы выйдете за меня замуж?
Она хихикнула. Полицейские, слышавшие мои слова, переглянулись и отвели взгляды.
– Я никогда не покупаю туфли, не примерив их, – парировала Ла Гэрта. – Как бы хорошо они ни выглядели.
И хотя я верю, что это правда, мне трудно найти объяснение, почему после этой фразы она смотрит на меня, проводя языком между зубами.
– А теперь иди, ты меня отвлекаешь. У меня серьезная работа.
– Это я вижу. Ты еще не поймала убийцу?
Она фыркнула.
– Ты говоришь, как репортер. Через час эти засранцы уже будут наседать на меня.
– И что ты им скажешь?
Мигдия посмотрела на кучу человеческих фрагментов и нахмурилась. Не потому, что их вид беспокоил ее. Она видела только свою карьеру и пыталась сформулировать заявление для прессы.
– Это лишь вопрос времени, убийца совершит ошибку, и мы его поймаем…
– То есть подразумевается, что до сих пор он не совершал ошибок, у тебя нет улик, и, прежде чем что‑то предпринять, тебе придется подождать, пока он не убьет кого‑нибудь еще, – подсказал я.
Ла Гэрта бросила на меня жесткий взгляд.
– Я забыла. Почему ты мне нравишься?
Я только пожал плечами. У меня не было версии, равно как и у нее.
– Что мы имеем – это ничего в квадрате – nadaуnada . Гватемалец, – она скорчила рожу вслед уходящему индейцу, – нашел тело, когда выносил мусор из ресторана. Он не узнал эти мешки и открыл один, чтобы посмотреть, нет ли там чего‑нибудь полезного. А там была голова.
– Ку‑ку, – тихо произнес я. – А?
– Нет, ничего.
Мигдия нахмурилась, отвернулась, быть может в надежде, что улика откуда‑нибудь выскочит и тогда она ее пристрелит.
– Значит, так. Никто ничего не видел, ничего не слышал. Ничего. И чтобы что‑то выяснить, мне придется ждать, пока твои тупицы‑сослуживцы здесь не закончат.
– Детектив, – произнес голос позади нас. Капитан Мэттьюз, в облаке лосьона после бритья «Арамис». Следовательно, вот‑вот появятся репортеры.
– Здравствуйте, капитан, – отозвалась Ла Гэрта.
– Я попросил офицера Морган заняться периферийным расследованием этого дела. – Ла Гэрту передернуло. – В распоряжении ее, как оперативного работника, под прикрытием имеются источники в среде проституток, которые могли бы оказаться полезными в поиске решения.
Говорит прямо как по тезаурусу. Столько лет писать рапорты…
– Капитан, я не уверена, что есть необходимость… – начала Ла Гэрта.
Он моргнул и положил руку ей на плечо. Руководить людьми – это наука.
– Расслабьтесь, детектив. Она не собирается вторгаться в ваши должностные прерогативы. Просто будет связываться с вами, если у нее появится информация. Свидетели и все такое. Ее отец был чертовски хорошим копом. Договорились? – Глаза капитана остекленели и сфокусировались на другом конце парковки. Я проследил за его взглядом. На стоянку въезжал фургон новостей Седьмого канала.
– Извините, – сказал Мэттьюз, поправил галстук и с серьезным выражением лица направился к фургону.
– Puta! –  прошипела Ла Гэрта.
Не знаю, было ли это просто общим наблюдением или относилось к Деб, но я решил, что самый момент тоже сдернуть, пока Ла Гэрта не вспомнила, что Puta – моя сестра.
Когда я вернулся к Деб, Мэттьюз уже жал руку Джерри Гонсалесу с Седьмого канала. Джерри – чемпион Майами по кровавой журналистике. Парень моего типа. На сей раз он будет разочарован.
Легкая дрожь прошла у меня по коже.
Никакой крови. 
– Декстер. – Дебора старалась говорить голосом полицейского, но я‑то слышу, что она волнуется. – Я поговорила с капитаном Мэттьюзом, он допускает меня к делу.
– Я слышал, – ответил я. – Будь осторожна. Она прищурилась:
– Что ты имеешь в виду?
– Ла Гэрта.
– А, эта, – фыркнула Дебора.
– Да, эта. Ты ей не нравишься, и она не хочет тебя видеть на своей поляне.
– Круто. Но она подчиняется приказам капитана.
– Ну‑ну. И вот уже минут пять думает, как их обойти. Так что посматривай по сторонам, Деб.
Она только пожала плечами.
– И что же ты выяснил?
– Пока ничего. Ла Гэрта уже идет не в ту сторону. А вот Вине говорит…
Я замолчал. Не слишком ли тонкая тема, чтобы озвучивать ее?
– Что говорит Вине?
– Мелочь, Деб. Деталь. Кто знает, что она может означать?
– Никто так и не узнает, если ты не расскажешь о ней.
– Понимаешь… в теле не осталось крови. Совсем не осталось.
Дебора на секунду затихла, раздумывая. Не с благоговением, как я, а просто раздумывая.
– О'кей, – наконец сказала она. – Сдаюсь. Что это значит?
– Слишком рано судить.
– Но ты считаешь, что это должно что‑то означать.
Это означает странное легкомыслие. Означает, что появился зуд желания больше узнать об убийце. Означает одобрительный смешок Темного Пассажира, который после священника должен был бы сидеть тихо. И все это довольно сложно объяснить Деборе, ведь правда? Так что я сказал только:
– Все может быть, Деб. Кто знает?
Полсекунды она смотрела на меня, потом пожала плечами:
– Ну ладно. Что‑нибудь еще?
– О, навалом, – ответил я. – Очень тонкая работа ножом. Разрезы почти хирургические. Если в гостинице ничего не найдут, ее скорее всего убили где‑то еще, а тело сюда перевезли.
– Откуда?
– Очень хороший вопрос. Половина полицейской работы в том, чтобы правильно задать вопрос.
– Вторая половина – чтобы ответить, – парировала Дебора.
– Ладно тебе. Никто пока не знает. И у меня, конечно, нет всех экспертных данных…
– Но ты начинаешь чувствовать интерес.
Я посмотрел на нее, она – на меня. У меня есть интуиция. Я даже заработал на этом некоторую репутацию. Мои предчувствия нередко сбываются. А почему бы и нет? Я часто знаю, как думает убийца. Я думаю точно так же. Конечно, я не всегда прав, иногда я оказываюсь слишком далеко от цели. Да и нехорошо, если я всегда буду прав. Я не хочу, чтобы копы поймали здесь всех  серийных убийц, чем же я буду заниматься в качестве хобби? Но данный случай… Каким путем мне двинуть к этой замечательно интересной эскападе?
– Скажи, Декстер, – настаивала Дебора. – У тебя есть какие‑нибудь догадки?
– Возможно. Но об этом еще рано.
– Ну, Морган, – раздался голос Ла Гэрты позади. Мы оба обернулись. – Я вижу, вы одеты для настоящей полицейской работы.
В тоне Ла Гэрты было что‑то от пощечины. Дебора напряглась.
– Вы обнаружили что‑нибудь, детектив? – спросила она тоном, который уже предполагал знание ответа.
Дешевый удар. Мимо. Ла Гэрта грациозно взмахнула рукой.
– Это же всего‑навсего putas, – сказала она, уставившись на ложбинку между грудями Деб, так откровенно торчащими из костюма проститутки. – Просто шлюхи. Здесь важно, чтобы пресса не устроила истерику.
Она медленно покачала головой, как бы сомневаясь, потом подняла глаза на Деб.
– Учитывая то, как вы справляетесь с гравитацией, это будет несложно.
И, подмигнув мне, устремилась на ту сторону периметра, где капитан Мэттьюз с большим достоинством разговаривал с Джерри Гонсалесом.
– Сука! – прошипела Дебора.
– Извини, Деб. А ты хотела, чтобы я сказал: «Давай, покажем ей»? Или «Я же говорил»?
Деб сверкала глазами.
– Черт возьми, Декстер! Мне правда хочется, чтобы именно я нашла этого парня!
И тут я вспомнил об этом самом «совсем никакой крови»…
Я тоже. Мне тоже хочется найти его.

Глава 4

Тем же вечером после работы я решил покататься на катере. Отдохнуть от вопросов Деб и рассортировать ощущения. Чувства.  Я – и чувства. Ну и концепция.
Я медленно направил «Уэйлер» на выход из канала – никаких мыслей, идеальное состояние «дзэн», – просто мимо больших домов на берегу, отделенных друг от друга высокими заборами и ограждениями из цепей. Катер отбрасывал высокую волну, а я широко улыбался соседям, которые будто все до единого высыпали в свои аккуратные дворики, спускающиеся к набережной канала. Дети играли на наманикюренной травке. Мамы и папы жарили барбекю, лежали в шезлонгах или просто бездельничали, поглядывая на детей орлиным глазом. Всем им я махал рукой. Некоторые даже махали в ответ. Они меня знают, многие видели раньше, всегда в хорошем настроении. Такой большой привет каждому.
Он всегда казался таким приятным человеком. Таким приветливым. Не могу поверить, что он творил такие ужасы… 
Выйдя из канала, я поддал газу, направляясь на выход из пролива, в сторону мыса Флорида. Ветер в лицо и вкус соленой водяной пыли на губах очистили мысли, стало ясно и свежо. Я обнаружил, что думается значительно легче. Отчасти благодаря миру и покою, исходящему от воды, отчасти – благодаря лучшим традициям навигации в Майами: похоже, все, севшие нынче вечером за штурвал, пытаются тебя убить. И это тоже очень расслабляет. Я чувствую себя как дома. Моя страна, мой народ.
За рабочий день я обнаружил не так много новой криминальной информации. Примерно к обеду история стала известна на всю страну. После «страшной находки» у гостиницы «Касик» все узнали об убийствах проституток. Седьмой канал мастерски представил образ истерического ужаса, вызванного частями человеческого тела в контейнере, не рассказав практически ничего конкретного. Как проницательно заметила детектив Ла Гэрта, это всего‑навсего шлюхи, но коли средства массовой информации разбудили общественное мнение, на их месте вполне могли оказаться и дочери сенатора. И вот уже департамент полиции, точно зная, какая душераздирающая писанина вскорости повалит от бесстрашных солдат пятой колонны, начинает готовить длинные заклинания для оборонительного маневрирования.
Деб оставалась на месте, пока капитан не забеспокоился, что слишком перерабатывает должностным лицом, и не отправил ее домой. Она начала звонить мне с двух часов, чтобы узнать, что я обнаружил. Увы, немного. В гостинице не нашли ничего. На стоянке обнаружено много следов шин, но ни одного отчетливого. Никаких следов или отпечатков пальцев ни на контейнере, ни на мешках, ни на частях трупа. Ничего. Чисто. Проверено сельхозинспекцией США.
Единственной крупной зацепкой была левая нога. Как заметил Эйнджел, правая нога расчленена на несколько аккуратных частей – бедро, колено, лодыжка. А левая – нет. Только два тщательно упакованных фрагмента. Ага, сказала детектив Ла Гэрта, гений в юбке. Кто‑то помешал убийце, застал врасплох, испугал, потому он и не закончил работу. Запаниковал, когда его заметили. И она направит все свои усилия на поиск этого свидетеля.
С теорией помехи детектива Ла Гэрты должна быть хоть одна небольшая проблема. Крошечная такая, маленькая деталька – вроде расщепленных волосков; но все тело было тщательно вымыто и завернуто, предположительно уже после расчленения. А потом его осторожно доставили к мусорному контейнеру. Очевидно, у убийцы было достаточно времени, чтобы не наделать ошибок и не оставить следов. Или – чудо из чудес! – может, есть что‑то, чего никто не заметил? Возможно. В работе полицейских так много рутины, что подгонять детали под шаблон – обычное дело. А если шаблон совершенно новый, то следствие начинает напоминать анекдот о трех слепцах, изучающих слона с помощью микроскопа.
Так как я не слеп и связан рутиной, то больше похоже, что убийца просто почувствовал неудовлетворение. В конце концов, уже пятое убийство по одному и тому же шаблону. Может, ему просто стало надоедать вот так чикать тело? Может, нашему парню нужно что‑то еще, что‑то другое? Новое направление, неожиданный поворот?
Я почти ощутил его разочарование. Зайти так далеко и всегда до конца, делить все эти остатки под формат подарочной упаковки… И вдруг неожиданное прозрение: Не то. Что‑то не так. Coitusiterruptus . Прерванное соитие.
Просто такая манера перестала его устраивать. Нужно что‑то еще. Он пытается что‑то выразить, но еще не подобрал нужный вокабуляр. То есть, если бы я был на его месте, я действительно должен был чувствовать разочарование. И очень вероятно – продолжить поиски ответа.
Скоро.
Пусть Ла Гэрта ищет своего свидетеля. Все равно не найдет. Это холодный и осторожный монстр, я им абсолютно восхищаюсь. Однако что мне делать со своим восхищением? Я не знал, потому и уединился на катере – чтобы подумать.
Какой‑то скутер пересек мой курс на семидесяти милях в час. Я радостно помахал ему и вернулся в настоящее. Приближался Стилтсвилль, самое заброшенное в районе мыса Флорида собрание старых домов на сваях. Я шел широкой дугой, без цели, и мысли мои двигались по такой же пологой дуге.
Что делать? Нужно решать сейчас, пока я не слишком увяз в оказании помощи Деборе. Я способен помочь ей. Лучше меня в этом никто не понимает. Никто даже движения не сделал в нужном направлении. Но хочу ли я помогать? Хочу ли, чтобы убийцу арестовали? Или хочу сам найти и остановить его? А за всем этим – досадная мыслишка: а хочу ли я его останавливать?
Что же мне делать?
Справа в закатном свете дня еле виднелся Элиот‑Ки. Каждый раз я вспоминаю нашу поездку туда с Гарри Морганом. Моим приемным отцом. Хорошим Полицейским.
Ты не такой, как все, Декстер. 
Да, Гарри, конечно, я не такой.
Ты можешь научиться контролировать свою непохожесть и использовать ее конструктивно. 
Ладно, Гарри. Если ты так считаешь. Но как?
И он сказал мне.
Нигде не найти такого звездного неба, как в южной Флориде, когда тебе четырнадцать и ты в походе с папой. Даже если это твой приемный папа. И даже если вид звезд просто наполняет тебя чем‑то похожим на удовольствие, об эмоциях речи не идет.
Костер умер, звезды стали удивительно яркими, мой дорогой старикан – приемный папа – уже довольно долго молчит, отхлебывая помаленьку из старомодной плоской фляжки, которую он достал из бокового клапана рюкзака. Отец не особо силен в этом деле, как другие копы, не умеет пить. Но вот фляжка опустела и пришло время ему высказаться, а то когда он еще решится.
– Ты не такой, как все, Декстер…
Я отвожу взгляд от ярких звезд. Вокруг небольшой песчаной полянки пляшут тени последних всполохов костра. Часть из них струится по лицу Гарри. Он какой‑то странный, таким я его никогда не видел. Решительный, несчастный, слегка выпивший.
– Что ты имеешь в виду, пап? Он не смотрит на меня.
– Биллапы говорят, что пропал Бадди…
– Противная шавка. Лаяла ночи напролет. Мама никак не могла уснуть.
Конечно, маме нужно спать. Она умирает от рака, ей требуется спокойный отдых, а из‑за ужасной собачонки через дорогу, которая тявкала на каждый упавший лист, не уснуть.
– Я нашел могилу, – сказал Гарри. – Там много костей, Декстер. И это кости не только Бадди.
Тут ничего особо не ответишь. Я перебираю сосновые иголки и жду дальше.
– И давно ты этим занимаешься?
Я ищу в темноте лицо Гарри, потом перевожу взгляд на заливчик у пляжа. Там на волнах слегка покачивается наша лодка. Огни Майами едва виднеются справа, мягкий белый ореол. Я не могу понять, куда клонит Гарри и что он хочет услышать. В этом весь мой приемный папа – прямой, как струна, и правда хорошо с ним уживается. Он или всегда все знает, или узнает.
– Полтора года, – отвечаю я. Гарри кивает.
– И почему ты этим занялся?
Отличный вопрос, но, конечно, не по моим четырнадцати годам.
– Я просто… ну, как бы… мне пришлось.
Уже тогда, в том возрасте, я отвечал мягко и уклончиво.
– Ты слышишь голоса? – продолжает допытываться Гарри. – Кто‑то или что‑то говорит тебе, что делать, и ты это делаешь?
– Ну, – отвечаю я с красноречием четырнадцатилетнего подростка. – Не совсем.
– Расскажи мне.
Луна, большая толстая луна; на нее хочется смотреть и смотреть. Я снова набираю в ладонь сосновых иголок. Лицо мое горит, как будто папа расспрашивает о моих сексуальных снах. Что по‑своему…
– Я, ну… вроде… понимаешь… Как будто что‑то чувствую,  – говорю я. – Внутри. Что‑то наблюдает за мной. Или, может быть… смеется? Не то чтобы голос, а как…
Снова красноречивое пожатие плечами. Однако Гарри улавливает в этом какой‑то смысл.
– И это нечто  заставляет тебя убивать?
Высоко в небе слышится звук реактивного самолета.
– Не то чтобы заставляет.  Просто делает так, что это начинает казаться неплохой мыслью.
– А тебе никогда не хотелось убить что‑то большое? Больше, чем собака.
Я пытаюсь ответить, но в горле встает комок. Я прокашливаюсь и отвечаю: – Да.
– Человека?
– Никого особо, пап. Просто… Я снова пожимаю плечами.
– И почему ты еще этого не сделал?
– Ну… я подумал, что вам это не понравится. Тебе и маме.
– Именно это останавливает тебя?
– Я, ну… я не хочу, чтобы ты, ну… злился на меня. Это… Ты понимаешь. Не хочу расстраивать тебя.
Украдкой бросаю взгляд на Гарри. Не мигая он смотрит на меня.
– Мы затем пошли в поход, пап? Чтобы поговорить об этом?
– Да, – отвечает Гарри. – Надо же разобраться с тобой. Разобраться, точно; именно так Гарри представляет себе жизнь – отглаженная рубашка и надраенные туфли. И уже тогда я знал: жажда убивать рано или поздно приведет к тому, что нужно будет разбираться.
– Как? – спрашиваю я, а он смотрит на меня долгим и тяжелым взглядом, а потом кивает, поняв, что я с ним, шаг в шаг.
– Молодец, – говорит он. – Теперь слушай. Несмотря на это «теперь слушай», проходит довольно много времени, пока Гарри не начинает говорить вновь. Я смотрю на огни проплывающего ярдах в двухстах от нашего маленького пляжа катера. Звук мотора заглушается ревом радио, настроенного на кубинскую музыкальную станцию.
– Теперь слушай, – повторяет Гарри, и я смотрю на него.
Но он смотрит в сторону, поверх умирающего огня, куда‑то далеко… в будущее, что ли?
– Такие дела, – говорит он, и я внимательно слушаю. Гарри всегда так начинает, прежде чем раскрыть тебе истину высшего порядка. Так он говорил, когда научил меня закручивать мяч и бить хуком слева. Такие дела,  говорил он, и так было всегда, именно так.
– Я старею, Декстер. – Он подождал, чтобы я возразил, не дождался и кивнул. – Думаю, люди с возрастом начинают понимать вещи иначе. Вопрос не в том, что становишься мягче или начинаешь видеть вещи не черно‑белыми, а серыми. Я правда думаю, что понимаю вещи иначе. Лучше.
И он смотрит на меня своим фирменным взглядом, с выражением этакой трудной любви в голубых глазах.
– О'кей, – отвечаю я.
– Десять лет назад я бы отправил тебя в какое‑нибудь исправительное заведение, – говорит он, а я моргаю.
Я почти чувствую физическую боль, но ведь я сам о таком подумывал.
– Думаю, что я понимаю жизнь. Я знаю, кто ты такой, и я знаю, что ты хороший парень.
– Нет, – говорю я.
Получается как‑то тихо и слабо, но Гарри слышит.
– Да, – твердо говорит он. – Ты хороший парень, Деке, я знаю. Я знаю, – почти про себя говорит он, может быть, для пущего эффекта. Потом смотрит прямо мне в глаза. – Иначе тебе было бы все равно, что думаю я и что думает мама. Ты бы просто делал что хочешь. Ты не можешь без этого, я понимаю. Потому что… – Он на мгновение останавливается и смотрит на меня. От этого я чувствую себя очень неловко. – Что ты помнишь о том, что было раньше? Ты понимаешь, о чем я. До того, как мы тебя взяли.
Тема до сих пор для меня болезненная, даже не знаю почему. Мне было всего четыре.
– Ничего.
– Хорошо, – продолжает Гарри. – Такое лучше не помнить. – До конца жизни он никогда не скажет больше, чем сказал в тот раз. – Но даже если ты не помнишь, Деке, это повлияло на тебя. Потому ты такой, какой ты есть.
И самое странное – он улыбается своей легкой, почти смущенной улыбкой.
– Я ожидал чего‑то такого. То, что с тобой произошло, когда ты был совсем малышом, повлияло на тебя. Мы пытались исправить, но… – Он пожал плечами. – Оно оказалось сильнее, намного сильнее. Оно добралось до тебя слишком рано и так и останется с тобой. Будет подталкивать к убийству. И ничего с этим не сделаешь. Тебе не уйти. Но… – произносит он и снова смотрит вдаль. – Но ты можешь им управлять. Контролировать. Выбирать… – Слова подобраны с невероятной тщательностью. – Выбирать, кого…
И улыбнулся такой улыбкой, которой я у него никогда не видел, такой холодной и сухой, как пепел погасшего костра.
– Есть много людей, которые заслуживают этого, Деке… Несколькими скупыми словами он придал форму всей моей жизни, всему во мне существующему, тому, что я есть и кто я есть. Чудный, всевидящий и всезнающий человек. Гарри. Мой папа.
Если бы только я был способен на любовь, как бы я любил Гарри.
Гарри давно уже умер. Но его уроки продолжают жить. Не из каких‑то теплых и сентиментальных чувств и эмоций. Просто он был прав. Я находил этому все новые и новые доказательства. Гарри знал, и Гарри хорошо меня выучил.
«Будь осторожен», – говорил Гарри. Он учил меня осторожности так, как только коп может научить убийцу.
Учил выбирать тех, кто заслуживает смерти. Учил убирать за собой. Учил не оставлять следов. Учил избегать эмоциональных проявлений: они приводят к ошибкам.
Конечно, осторожность распространялась далеко за пределы только убийства. Быть осторожным также означало создание себе обыденной личины. Структурируй. Будь коммуникабельным. Имитируй жизнь.
Все это я выполнял, очень тщательно выполнял. Я стал почти совершенной голограммой. Вне подозрений, без упрека, выше позора. Аккуратный и вежливый монстр, соседний парнишка. Даже Дебору я всегда дурачил, по крайней мере наполовину. Конечно, она верит в то, во что хочет верить.
И именно сейчас она верит в то, что я могу помочь ей раскопать эти убийства и одним прыжком начать новую карьеру. Что я катапульта, которая перенесет ее из сексуального голливудского наряда в костюм деловой леди. И, конечно, Деб права. Я способен ей помочь. Но я не совсем хотел ей помогать – приятно видеть хорошую работу другого убийцы, я испытывал какую‑то эстетическую связь или…
Эмоциональную вовлеченность. 
Ну! Вот оно. Несомненно, я нарушал Кодекс Гарри.
Я повернул катер назад, в сторону канала. Уже полностью стемнело, но я ориентировался на огни радиовышки в нескольких градусах левее того места, куда направлялся.
Гарри всегда был прав, и сейчас он тоже прав. «Никогда не связывайся с эмоциональными делами», – говаривал Гарри.
Я помогу Деб.

Глава 5

Наутро шел дождь. На дорогах – ужасные пробки, так всегда бывает в Майами, когда идет дождь. Некоторые водители снижали скорость на скользкой дороге. Это вызвало негодование остальных, и они, не переставая, сигналили, орали из опущенных окон, обгоняли по обочине, яростно виляли в хвосте этих медлительных болванов и грозили им кулаками.
На эстакаде Ле‑Джун огромный грузовик с молоком вынесло на правую полосу, и он задел автобус католической школы. Грузовик перевернулся, и теперь пятеро девчушек в шерстяных юбках из шотландки с оцепенелым выражением на лицах сидели в огромной луже молока. Движение на целый час почти остановилось. Одну из девочек уже отправили на вертолете в госпиталь Джексона. Остальные по‑прежнему сидели в своих форменных платьицах в молоке и смотрели, как взрослые орут друг на друга.
Я постепенно продвигался вперед, слушая радио. Оказалось, что полиция идет по горячим следам тамиамского мясника. Никаких деталей не сообщалось, но капитан Мэттьюз был в ударе. Он озвучил ситуацию так, как будто лично произведет арест, как только допьет кофе.
Наконец я съехал с эстакады, однако скорость потока машин увеличилась ненамного. Недалеко от аэропорта я остановился у пирожковой, купил оладий и пончиков, причем оладьи кончились еще до того, как я дошел до машины. У меня очень быстрый обмен веществ. Это оттого, что я веду правильный образ жизни.
К тому времени, когда я добрался до работы, дождь затих. Когда я входил в холл, уже светило солнце, над тротуаром поднимался пар. Я сверкнул пропуском и поднялся наверх.
Деб уже ждала меня.
Сегодня она не выглядела счастливой. Конечно, она вообще не выглядит счастливой так часто, как раньше. Она ведь коп, а большинство копов не умеют притворяться. Слишком много времени на работе, когда надо выглядеть человечно. Поэтому их лица каменеют.
– Деб, – сказал я, поставив хрустящий пакет с выпечкой на стол.
– Где ты был ночью? – спросила она.
Очень мрачно, как я и ожидал. Скоро морщинки, которые пока видны, только когда она хмурится, станут постоянными и испортят прекрасное лицо: глаза глубокого голубого цвета, светящиеся рассудком, маленький вздернутый носик с кучкой веснушек в обрамлении черных волос. Чудесные черты, в настоящий момент покрытые семью фунтами дешевой косметики.
Я посмотрел на нее с нежностью. Она явно вернулась с работы: на ней сегодня кружевной лифчик, ярко‑розовые шорты из спандекса и золотистые туфли на высоких каблуках.
– Не важно, – отвечаю я. – Вот где ты была? Покраснела. Она ведь ненавидит любую одежду, кроме чистых отглаженных синих джинсов.
– Я пыталась дозвониться до тебя.
– Извини.
– Ничего.
Я сел в кресло, не говоря ни слова. Деб любит разряжаться на мне. Для того и предназначена семья.
– Почему тебе так нужно было со мной поговорить?
– Меня оттирают.
Она открыла пакет с пончиками и заглянула внутрь.
– А чего ты ожидала? Ты знаешь, как к тебе относится Ла Гэрта.
Деб достала из пакета пончик и свирепо впилась в него.
– Я ожидаю, что буду в деле. Как – сказал капитан, – произнесла она с полным ртом.
– У тебя нет понятия о субординации. А также политического чутья.
Она скомкала пакет и швырнула в меня. Мимо.
– Черт возьми, Декстер! Ты прекрасно знаешь, что я заслуживаю работы в отделе убийств. Вместо, – она щелкнула бретелькой от лифчика и провела рукой по своему скудному одеянию, – всего этого дерьма.
Я кивнул.
– Хотя на тебе это смотрится классно. Она сделала ужасное лицо.
– Ненавижу!.. Клянусь, не могу больше этим заниматься, иначе свихнусь.
– Деб, для меня еще рановато делать какие‑либо выводы.
– Хреново, – был ее ответ.
Что ни говори о работе полицейского, она явно уничтожает словарный запас Деборы. Она одарила меня холодным, крутым взглядом полицейского, первый раз за ней замечаю. Взгляд Гарри, те же глаза, то же чувство, как будто тебя прошивают насквозь, до самой последней истины.
– Не неси ерунды, Деке. Тебе стоит только глянуть на труп, и ты уже знаешь, кто это сделал. Я никогда тебя не спрашивала, как оно у тебя получается, но если у тебя есть хоть какая‑то зацепка, то выкладывай! – Она свирепо пнула ногой по моему столу, оставив вмятину на металлической боковине. – Черт возьми, я хочу выбраться из этого идиотского наряда!
– И мы все не прочь увидеть это, Морган, – раздался глубокий и жуликоватый голос.
Я поднял глаза. Нам улыбался Вине Мацуока.
– Ты бы тогда не знал, что делать, Вине, – ответила ему Деб.
Он улыбнулся еще шире своей открытой фальшивой улыбкой из учебника.
– Почему бы нам не попробовать?
– Мечтай, мечтай, Вине, – сказала Дебби, неожиданно надув губки, чего я не замечал за ней лет с двенадцати.
Вине кивнул на смятый бумажный пакет на столе:
– Сегодня была твоя очередь, дружище. Что ты мне принес?
– Извини, Вине, – сказал я. – Дебби съела твой пончик.
– Надеюсь, я смогу когда‑нибудь съесть ее рулет с джемом. Ты должен мне большой‑большой пончик, Деке, – проговорил Вине, хитро глядя на нас.
– Самый большой за всю твою жизнь, – съязвила Дебора.
– Дело не в размере пончика, дело в мастерстве пекаря, – парировал Вине.
– Прошу вас, – вмешался я. – Вы вывихнете себе мозги. Вам не идет так умничать.
– А‑ха, – сказал Вине со своим ужасно фальшивым смешком. – А‑ха‑ха‑ха. Увидимся, – подмигнул он. – Не забудь мой пончик.
И двинулся по залу в сторону своего микроскопа.
– Так что же ты все‑таки выяснил, Деке? – спросила Деб. Деб считает, что меня постоянно посещают всплески интуиции. У нее есть на то основания. Обычно мои вдохновленные догадки касались жестоких подонков, которые каждые несколько недель от нечего делать нападали на бестолковых растяп. Несколько раз Дебора оказывалась свидетелем того, как мне удавалось раскопать то, что больше никому не приходило в голову. Она никогда ничего не говорила по этому поводу, но моя сестра – чертовски хороший коп, так что она довольно долго в чем‑то меня подозревает. Деб не знает, в чем именно, но чувствует, что здесь что‑то не так, и это ее страшно беспокоит, ведь она, как ни крути, все‑таки любит меня. Она – последнее живое существо, которое любит меня. Это не жалость к самому себе, это самое холодное и самое чистое самопознание.
Я не вызываю симпатии. Следуя плану Гарри, я пытался завязать отношения с другими людьми, даже – случались и такие глупые моменты – любовь. Ничего не срабатывало. Что‑то во мне сломано или напрочь отсутствует, поэтому рано или поздно кто‑то замечает мое актерство, а то наступает одна из тех ночей.
Я даже не могу завести какого‑нибудь зверя, они ненавидят меня. Как‑то я купил собаку. В безостановочной и безумной ярости она два дня выла и лаяла на меня, пока я не избавился от нее. Я попробовал черепаху. Всего раз дотронулся до нее, и она так больше и не высунулась из своего панциря – умерла через несколько дней. Чтобы не видеть меня и чтобы я ее не трогал, она предпочла умереть.
Никто больше меня не любит и не полюбит. Причем – не «даже», а «именно» меня. Я знаю, кто я есть и что я не тот, кого можно любить. Я один в этом мире, совсем один, если бы не Дебора. Да того самого Нечто внутри меня, которое не так уж часто выходит наружу, чтобы поиграть. Впрочем, на самом деле оно играет не со мной, ему всегда нужен кто‑то еще.
И насколько я способен, я забочусь о ней, о моей дорогой Деборе. Возможно, это и не любовь, но я бы хотел видеть ее счастливой.
И вот она сидит передо мной, моя дорогая Дебора, и выглядит несчастной. Моя семья. Смотрит на меня, не зная, что сказать, но с каждым разом она все ближе и ближе к тому, чтобы произнести это.
– Ну, – говорю я. – На самом деле…
– Я знала! У тебя что‑то есть –  Не мешай моему трансу, Дебора. Я в контакте с царством духов.
– Давай, говори! – Ей не терпится.
– Он не до конца расчленил левую ногу, Деб…
– То есть?
– Ла Гэрта считает, что убийцу обнаружили. Тот занервничал и не закончил дело.
Дебора кивнула.
– Она велела мне расспросить проституток, не видели ли они чего‑нибудь прошлой ночью. Кто‑то ведь должен был что‑то видеть.
– О, и ты туда же. Думай, Дебора. Если его прервали… испугали и он не закончил дело…
– Пакеты, – выпалила она. – Он все равно затратил много времени на упаковку трупа в пакеты, на уборку. – Дебора удивилась. – Черт! После того, как его прервали?
Я похлопал в ладоши и одобрительно посмотрел на нее.
– Браво, мисс Марпл!
– Тогда в этом нет никакого смысла.
– Аиcontraire.  Если времени полно, но ритуал не завершен должным образом – и запомни, Деб, ритуал – это почти все! – в чем тогда дело?
– Ради Бога, почему ты не можешь просто сказать? – отрывисто произнесла она.
– Так неинтересно. Тяжелый вздох.
– Черт побери! Хорошо, Деке. Если его не прервали, но он и не закончил, черт… Упаковать важнее, чем расчленить?
Я посмотрел на нее с жалостью.
– Нет, Деб. Думай. Это уже пятый такой случай. Четыре левых ноги разрезаны безукоризненно. И вот – номер пять…
Я пожал плечами и поднял бровь.
– А, черт, Декстер. Откуда мне знать? Может, ему и нужно было всего четыре ноги. Может… не знаю, клянусь Богом. Что?
Я улыбнулся и покачал головой. Для меня все было так понятно.
– Кайф сломался, Деб. Что‑то пошло не так. Не сработало. Какого‑то изначально магического фрагмента, от которого все зависит, не оказалось на месте.
– И я должна была до этого додуматься?
– Кто‑то ведь должен додуматься?.. И вот он кое‑как доводит дело до конца, в расчете на вдохновение, а его нет!
Она нахмурилась:
– То есть он остановился. И больше не будет этого делать?
Я рассмеялся:
– О Боже, Деб! Как раз наоборот. Если ты священник и искренне веришь в Бога, но не можешь найти нужный способ служить ему, что ты сделаешь?
– Буду стараться, – ответила она, глядя на меня. – Пока не узнаю, как надо… Иисусе! Ты это имеешь в виду? Скоро он снова?..
– Всего лишь подозрение, – сдержанно ответил я. – Я могу и ошибаться.
Но я‑то уверен, что не ошибаюсь.
– Мы должны так устроить, чтобы поймать его по горячим следам. А не искать несуществующего свидетеля.
Деб встала и направилась к двери.
– Я позвоню позже. Пока.
Я заглянул в белый бумажный пакет. Внутри было пусто. Прямо как я: чистый и свежий снаружи и пустой внутри.
Я сложил пакет и поместил его в корзину для бумаг. Нынче мне предстояла работа, настоящая официальная работа полицейского лаборанта. Нужно было напечатать длинный отчет, рассортировать сопровождающие его фотографии, систематизировать улики. Рутинное дело, двойное убийство, которое скорее всего так никогда и не дойдет до суда. Но я люблю, чтобы все, чего бы я ни касался, было хорошо организовано.
К тому же дело интересное. Очень трудно было разобраться со следами крови: брызги артериальной – от двух жертв, которые перед смертью, несомненно, двигались, веера красных капель, отброшенных электропилой; отличить поврежденное место от неповрежденного практически невозможно. Мне пришлось извести две бутылки «луминола», который помогает обнаружить мельчайшие следы крови, страшно дорогого – по двенадцать долларов за бутылку.
На самом деле, чтобы определить углы разлета брызг крови, мне пришлось натянуть по комнате нитки – древняя техника, сегодня уже воспринимается как алхимия. Брызги крови были поразительно отчетливы: яркие, дикие и смертельные, они покрывали стены, мебель, телевизор, полотенца, простыни, занавески – поразительный, дикий апофеоз летящей крови. Думаю, даже в Майами кто‑то должен был это слышать. Двух человек живьем кромсают электропилой в элегантном и дорогом гостиничном номере, а соседи только прибавляют звук в телевизорах.
Вы можете сказать, что дорогой наш усердный Декстер слишком увлекается своей работой, но я люблю основательность, я хочу знать, где прячется самая последняя капля крови. Профессиональные основания для этого очевидны, однако они не так важны, как личные. Быть может, однажды психиатр из государственной исправительной системы поможет мне выяснить, почему именно.
К тому времени, когда мы попали на место преступления, обрубки тел были уже холодными, и нам, наверное, никогда не найти парня в итальянских мокасинах ручной работы седьмого размера. Правшу, с некоторым излишком веса и потрясающим ударом слева.
Однако я сделал все правильно и с пользой. Я выполняю свою работу не для того, чтобы ловить плохих парней. Зачем мне это? Нет, я выполняю свою работу, чтобы превращать хаос в порядок. Заставляю непослушные следы крови вести себя как следует, а потом ухожу. Другие могут пользоваться моей работой для поимки преступников; мне все равно, но не в том дело.
И если я когда‑либо окажусь настолько неосторожным, что меня поймают, обо мне скажут, что я монстр‑социопат, больной и извращенный демон, которого и человеком‑то назвать нельзя, и отправят меня скорее всего умирать на старом добром электрическом стуле – в самодовольном благочестивом зареве. Если когда‑нибудь поймают этого парня в мокасинах седьмого размера, то скажут, что он был плохим человеком, который пошел по кривой дорожке из‑за социальных сил, которым он так неудачно сопротивлялся, и посадят его в тюрьму на десять лет, а потом выпустят, и денег у него будет достаточно на костюм и новую пилу.
В конце каждого рабочего дня я понимаю Гарри еще немного лучше.

Глава 6

Пятница. Вечер. Пятница в Майами – вечер свиданий. Верите или нет, но для Декстера это тоже Вечер Свидания. Как ни странно, я тоже кое‑кого нашел. Что‑что? Глубоко усопший Декстер назначает свидание девкам‑дебютанткам? Секс среди живых? Неужели моя потребность в имитации жизни зашла так далеко, чтобы фальсифицировать оргазмы?
Дышите спокойно. Секс тут ни при чем. После многих лет чудовищных проб и ошибок, застенчивых попыток выглядеть нормальным я наконец подцепил того, кто мне нужен.
В жизни Рите досталось почти столько же, сколько и мне. Слишком молодой вышла замуж, десять лет пыталась сделать так, чтобы брак заработал, но заработала только двоих детей. У ее очаровательного дружка было несколько легких проблем. Сначала алкоголь, потом героин, верите или нет, и наконец крэк. Скотина, он избивал ее. Ломал мебель, орал, выбрасывал вещи из окна, угрожал. Насиловал ее. Заражал жуткими наркоманскими болезнями. И все это на регулярной основе, а Рита терпела, работала, дважды вытаскивала его с того света. А потом он начал преследовать детей, и Рита наконец решила: хватит.
Конечно, теперь ее лицо зажило, а сломанные руки и ребра – рутинное дело для всех травматологов Майами. Сейчас Рита вполне презентабельна, прямо то, что монстр заказал.
Развод был окончательным, скотину посадили, и что же дальше? О, эти тайны человеческого разума. Как‑то, почему‑то милая Рита решила снова с кем‑нибудь познакомиться. Она была абсолютно уверена, что поступает правильно, но в результате частых побоев, которые ей наносил любимый, бедняжка полностью потеряла интерес к сексу. Так, если только какая‑нибудь мужская компания время от времени.
И она искала того самого, правильного парня: чувственного, нежного и готового ждать. Разумеется, поиск был долгим. И нужен‑то ей был этакий воображаемый мужчина, которому важнее поговорить или сходить в кино, чем заняться сексом – для этого  она была просто не готова.
Я сказал «воображаемый»? Ну конечно. У реальных мужчин таких свойств нет. Большинство женщин, у кого за плечами двое детей и один развод, знает об этом отлично. Чтобы выучить сей бесценный урок, бедняжке Рите надо было выйти замуж слишком рано и слишком неудачно. И в качестве побочного продукта ее реанимации от ужасного замужества, вместо того чтобы осознать, что все мужики – звери, она нарисовала себе милый романтичный портрет совершенного джентльмена, готового бесконечно ждать, пока она, как нежный цветок, постепенно не раскроется.
Вот так. Серьезно. Допускаю, что такого мужчину и можно было найти в викторианской Англии с публичными домами на каждом углу, где в перерывах между цветистыми торжественными тирадами о любви он мог выпустить пар. Но, насколько я знаю, не сейчас, не в двадцать первом веке и не в Майами.
И все же я прекрасно имитирую все эти штуки. Нет, правда, мне на самом деле даже нравится. К сексуальным отношениям интерес у меня отсутствует. Мне нужна маскировка, а для этой цели Рита подходит идеально.
Как я уже сказал, она вполне презентабельна. Небольшого роста, изящная и дерзкая, стройная атлетическая фигура, светлые волосы и голубые глаза. Она фанат фитнеса, все свободное время проводит в беге, езде на велосипеде и тому подобное. На самом деле попотеть – одно из ее любимых занятий. Мне приходилось проезжать с ней на велосипеде весь Эверглейдс, бегать по пять миль и даже тягать железо в тренажерном зале.
Но лучшее из всего – это ее двое детишек. Эстор восемь лет, Коди – пять, оба очень тихие ребята. А как же иначе? Дети, родители которых так часто пытались убить друг друга с помощью разных предметов обстановки, должны быть немного замкнутыми. Все дети, выросшие в зоне ужаса, такие. Но они могут воспитываться и вне этой зоны, в конце концов, посмотрите на меня. Ребенком я перенес массу безымянных и безвестных ужасов, и тем не менее вот он я: полезный гражданин, опора общества.
Может быть, этим частично и объясняется моя странная любовь к Коди и Эстор. Они мне правда нравятся, и сей факт кажется нелогичным. Мне прекрасно известно, что я собой представляю, я многое в себе понимаю. Однако одна из черт моего характера, которая действительно меня озадачивает, – это отношение к детям.
Я их люблю.
Они важны для меня. Небезразличны.
И я в самом деле не могу этого понять. Мне действительно наплевать, если вдруг все существа во Вселенной неожиданно испустят последний вздох, может быть, только за исключением меня самого и, наверное, Деборы. Остальные люди представляют для меня еще меньший интерес, чем садовая мебель. Как красиво говорят психиатры, у меня «напрочь отсутствует чувство реальности по отношению к другим». И истина сия меня как‑то совсем не тяготит.
Но дети… дети – это другое.
Я «встречаюсь» с Ритой уже почти полтора года, и за это время я постепенно завоевал расположение Эстор и Коди. Я всегда веду себя спокойно. Не причиняю им никаких неприятностей. Помню их дни рождения, дни, когда надо подписывать дневники, праздники. Я прихожу к ним домой, и они уверены, что с ними ничего не случится. Мне можно верить.
Звучит иронично. Хотя так оно и есть.
Я – единственный мужчина, которому они могут верить. Рита думает, что это часть процесса продолжительного и постепенного ухаживания. Докажи ей, что дети любят тебя, и кто знает?.. Но на самом деле они значат для меня намного больше, чем она сама. Надеюсь, что еще не поздно: я бы не хотел видеть, что они растут похожими на меня.
Дверь открыла Эстор. Свисающая до колен футболка с надписью «Озорники» ей явно велика. Рыжие волосы убраны в два поросячьих хвостика, а на спокойном детском лице – вообще никакого выражения.
– Привет, Декстер, – так же без эмоций произнесла она. Два слова для нее – уже длинный разговор.
– Добрый вечер, прекрасная юная леди, – сказал я голосом лорда Маунтбаттена. – Позвольте заметить, что вы прекрасно выглядите сегодня вечером.
– О'кей, – ответила она, придерживая дверь. – Он здесь, – на этот раз через плечо – в темноту комнаты.
Я зашел внутрь. Коди стоял прямо у нее за спиной, как будто страхуя – на всякий случай.
– Коди, – сказал я и протянул ему упаковку вафель «Некко».
Он принял ее, не отводя от меня глаз, рука со сладостями просто упала, Коди даже не взглянул на них. Он откроет упаковку только после того, как я уйду, поделит пополам с сестрой.
– Декстер? – крикнула Рита из соседней комнаты.
– Я. Ты когда‑нибудь научишь детей манерам?
– Нет, – тихо ответил Коди.
Шутка. Я уставился на него. Что дальше? Может быть, в один прекрасный день он запоет? Будет танцевать чечетку на улице? Обратится в Демократический национальный конвент?
Поправляя серьгу в виде обруча, влетела Рита. Вид у нее довольно провоцирующий. Практически невесомое светло‑голубое шелковое платье до середины бедра и, конечно, ее лучшие кроссовки. Я раньше никогда не встречал, да и не слышал вовсе, чтобы женщина надевала на свидание удобную обувь. Очаровательное создание.
– Привет, красавчик! – крикнула Рита. – Я сейчас поговорю с няней, и мы уходим.
Она пошла в кухню, откуда было слышно, как она инструктирует соседскую девушку, которая время от времени оставалась с детьми. Время сна. Домашняя работа. Телевизор – что можно, что нельзя. Номер сотового. Номер службы спасения. Что делать при случайном отравлении или обезглавливании.
Коди и Эстор все еще смотрели на меня.
– Вы идете в кино? – спросила Эстор. Я кивнул.
– Если только найдем такой фильм, чтобы не стошнило.
– Фу, – сказала она и скорчила такую кислую гримаску, что я понял: попал в точку.
– Тебя тошнит в кино? Это уже Коди.
– Коди, – укоризненно произнесла Эстор.
– Правда тошнит? – настаивал он.
– Нет, – ответил я. – Но иногда хотелось бы.
– Пошли, – сказала Рита, чмокнув каждого в щечку. – Слушайтесь Алису. В девять часов – в постель.
– Ты вернешься? – спросил Коди.
– Коди!.. Конечно, вернусь, – ответила Рита.
– Я имею в виду Декстера.
– Ты уже будешь спать. Но я помашу тебе, ладно? – пообещал я.
– Я не буду спать, – хмуро ответил он.
– Тогда я останусь, и мы поиграем в карты.
– Правда?
– Чтоб мне провалиться. В покер с крупными ставками. Победителю достаются все лошади.
– Декстер! – Рита слегка раздражена, но продолжает улыбаться. – Ты будешь спать, Коди. Все, спокойной ночи, дети. Ведите себя хорошо.
Она берет меня под руку, и мы выходим.
– Слушай, – мурлычет она, – да ты просто приручил эту парочку.
Фильм оказался так себе. Не то чтобы меня действительно тошнило, но я практически забыл, о чем он, как только мы остановились, чтобы выпить в небольшом заведении на Саут‑Бич. Идея Риты. Несмотря на то, что большую часть жизни она провела в Майами, Саут‑Бич ей казался верхом гламура. Может, из‑за обилия народа на роликовых коньках? Или она считает, что любое место с таким количеством народа с плохими манерами должно  быть гламурным?
Так или иначе, мы прождали двадцать минут, пока освободится столик, и еще двадцать, пока нас не обслужили. Мне в общем‑то все равно. Я получал удовольствие, наблюдая за добропорядочными идиотами, поглядывающими друг на друга. Классный спорт для любителя понаблюдать.
Потом мы прогулялись по бульвару Оушен, болтая ни о чем (искусство, в котором мне нет равных). Чудный вечер. Кто‑то отгрыз угол от лунного диска, если сравнивать с той луной, которая светила, когда я развлекал отца Донована.
Возвращаясь после нашего стандартного вечернего выхода в южный Майами, где жила Рита, мы проезжали перекресток в менее престижном районе Коконат‑Гроув. Красная мигалка привлекла внимание, и я повернулся в ту сторону. Преступление: уже натянута желтая лента, несколько патрульных машин сгрудились на перекрестке.
Снова он, подумал я и, еще до того как осознал, что делаю, уже развернул машину в ту сторону.
– Куда мы едем? – задала Рита совершенно разумный вопрос.
– Так, надо проверить, не нужен ли я им, – ответил я.
– У тебя разве нет пейджера?
– Они не всегда понимают, что им без меня не обойтись.
Я одарил ее своей лучшей пятничной улыбкой.
Так или иначе, туда стоит заехать, чтобы продемонстрировать Риту. Сама идея маскировки в том, чтобы тебя с ней увидели. Но по правде, тонкий настойчивый голосок так и вопил мне в ухо, что я обязательно бы остановился. Это снова он.  И я должен видеть, на что он оказался способен на сей раз. Я оставил Риту в машине и поспешил к месту.
Ни на что хорошее этот негодяй не оказался способен. Та же груда аккуратно упакованных частей тела. Эйнджел – не родственник – стоял над ними почти в такой же позе, в которой я оставил его на месте предпоследней находки.
– Hijodeputa, –  произнес он, когда я приблизился.
– Надеюсь, ты не обо мне?
– Все, кроме тебя, плачутся, что приходится работать в пятницу вечером. А ты появляешься здесь с девушкой. И тем не менее для тебя работы так и нет.
– Тот же парень, тот же шаблон?
– Да, – ответил он, приоткрывая карандашом пластиковый пакет. – Опять сухая кость. Ни капли крови.
Его слова вызвали у меня легкое головокружение. Я заглянул в мешок. И снова части тела были удивительно чистыми и сухими. Они даже имели голубоватый оттенок, будто законсервированы на отведенный им момент времени. Прекрасно.
– Разрезы несколько отличаются, – заметил Эйнджел. – В четырех местах, – показал он. – Здесь очень грубо, почти эмоционально. Здесь уже не так. Здесь и здесь. А?
– Очень мило, – отреагировал я.
– А теперь смотри сюда.
Карандашом он сдвинул в сторону обескровленный обрубок. Под ним белел другой фрагмент. Плоть с него была аккуратнейшим образом удалена по всей длине кости.
– Зачем бы ему так делать? – тихо спросил Эйнджел. Я вздохнул.
– Он экспериментирует. Пытается найти идеал. – И я уставился на аккуратный и сухой разрез, пока не осознал, что Эйнджел смотрит на меня уже довольно долго.
– Как будто ребенок играет с едой, – так я описал картину Рите, после того как вернулся к машине.
– О Боже! Ужасно, – только и смогла сказать она.
– Я думаю, правильный термин здесь – противно. 
– Как ты можешь шутить, Декстер? Я успокаивающе улыбнулся.
– К таким вещам привыкаешь. Работа… Мы все шутим, чтобы скрыть боль.
– О Господи! Надеюсь, этого маньяка скоро поймают.
А я думал об аккуратно сложенных частях человеческого тела, разнообразии разрезов и восхитительном отсутствии крови.
– Не думаю, чтобы очень скоро, – ответил я.
– Что ты сказал?
– Я говорю, не думаю, что это будет скоро. Убийца исключительно умен, а детективу, ведущему дело, интереснее играть в политику, чем раскрывать убийства.
Рита посмотрела на меня, как бы желая понять, не шучу ли я. Потом некоторое время, пока мы выезжали на федеральное шоссе № 1, сидела молча. Она не произнесла ни слова, пока мы не въехали в южный Майами.
– Я никогда не смогла бы привыкнуть видеть… Не знаю, как сказать… изнанку? Вещи, как они есть? В общем, так, как это видишь ты, – наконец сформулировала она.
Она застала меня врасплох. Я воспользовался тишиной, чтобы еще раз вспомнить аккуратно уложенные части тела, от которых только что уехал. Мысли с жадностью кружились над чисто и сухо разделенными конечностями, как орел в поисках дичи. Замечание Риты оказалось настолько неожиданным, что с минуту я даже не мог ничего сказать.
– Что ты имеешь в виду? – наконец удалось мне произнести.
Она нахмурилась:
– Я… я не совсем уверена. Просто… Мы все полагаем, что существует… какой‑то определенный порядок вещей. То есть, как все должно быть. А на самом деле все наоборот, более… не знаю… темнее? Приземленнее? Что‑то вроде этого. Конечно, я думаю, что детектив хочет поймать убийцу, разве не этим должны заниматься детективы? И раньше мне в голову не могло прийти, что вокруг убийства может быть что‑то политическое.
– Практически все, – сказал я, поворачивая на улицу Риты и замедляя ход перед ее чистеньким, неприметным домом.
– Но ты… – продолжала она, не замечая ни где мы находимся, ни что я только что сказал. – Вот где твое начало. Большинству людей не дано видеть так глубоко, как тебе.
– Я не настолько глубокая личность, Рита, – ответил я, резко остановив машину.
– То есть на самом деле все имеет два лица: одно, когда мы притворяемся, и другое – когда на самом деле? А тебе уже все известно, и для тебя это просто игра.
Понятия не имею, что она пыталась сказать. По правде, пока она говорила, я бросил все попытки что‑либо понять и мысленно вернулся к сцене последнего убийства. Чистота плоти, импровизационное качество разрезов, безукоризненная чистота, без единого пятнышка, и полное отсутствие крови…
– Декстер.
Рита положила мне на плечо руку. Я целую ее.
Не знаю, кто из нас больше удивился. На самом деле я и не думал приступать к этому раньше времени. И духи ее здесь совершенно ни при чем. Я довольно надолго прижался губами к ее губам.
Она отстранилась.
– Нет. Я… Нет, Декстер.
– Хорошо, – ответил я, все еще потрясенный тем, что сделал.
– Не думаю, что я хочу… Я не готова… Черт, Декстер! Она отстегнула ремень безопасности, открыла дверь машины и забежала в дом.
О Боже, подумал я. И что это я, скажите на милость, сделал?
Знаю, что еще долго буду удивляться, может быть, даже почувствую разочарование оттого, что только что уничтожил свою маскировку – после почти двух лет идеальной эксплуатации!
Но все, о чем я сейчас могу думать, – это опрятная кучка частей человеческого тела.
Никакой крови. 
Ни капли.

Глава 7

Тело растянуто именно так, как я люблю. Руки и ноги привязаны, рот заклеен клейкой лентой: в рабочей зоне не будет ни шума, ни движения. Моя рука твердо держит нож, и я совершенно уверен, что в этот раз все будет хорошо, я получу огромное удовлетворение… 
Только это не нож, а что‑то вроде… 
И рука не моя. Хотя моя рука двигается вместе с этой, лезвие лежит не в моей руке. И комната маленькая, такая узкая, что смысл появляется только тогда, когда понимаешь, что это не комната, а… что? 
А вот и я парю над этим безукоризненным, хоть и ограниченным рабочим пространством, над этим соблазнительным телом. Чувствую холодное дуновение вокруг себя и, каким‑то образом, – даже сквозь себя. Если бы я мог чувствовать свои зубы, уверен, что они бы стучали. И моя рука, в идеальном унисоне с той, другой рукой, поднимается и мягкой дугой опускается для безупречного рассечения… 
Конечно, я просыпаюсь в своей квартире. Почему‑то стоя у входной двери, совершенно голый. Могу еще понять, когда ходят во сне, но раздеваться во сне? Спотыкаясь, возвращаюсь к своей небольшой кровати на колесиках. Скомканное постельное белье лежит на полу. Кондиционер снизил температуру почти до шестидесяти градусов. Это было уместно вчера, чтобы слегка охладиться после того, что произошло между нами с Ритой.
Абсурд, как такое вообще могло случиться? Декстер, бандит‑любовник, ворующий поцелуи. После возвращения домой я долго стоял под горячим душем и, прежде чем забраться в постель, повернул термостат на минимум. В самые темные моменты жизни мне кажется, что холод очищает. Не стану притворяться, будто понимаю почему.
А было холодно. Даже сейчас, все еще среди последних клочьев ночного сна, слишком холодно для кофе и начала нового дня.
Как правило, я не запоминаю сны, а если все же они остаются в памяти – не придаю им значения. Поэтому так нелепо, что этот сон все еще со мной.
Я парю над безукоризненным, хоть и ограниченным рабочим пространством – моя рука, в идеальном унисоне с той, другой рукой, поднимается и мягкой дугой опускается для безупречного рассечения… 
Я читал книги. Мне никогда не стать человеком; может быть, поэтому люди всегда интересовали меня. Благодаря этому я понимаю весь символизм: парение – одна из форм полета, означающая секс. А нож…
J a , heir Doktor  . Нож – это означает Mutter,ja ?
Хватит, Декстер. Глупый, бессмысленный сон.
Зазвонил телефон, и я почти выпрыгнул из своей шкуры.
– Как насчет завтрака у Уолфи? – Это была Дебора. – Я плачу.
– Сейчас субботнее утро, – ответил я. – Нам туда никак не попасть.
– Я приеду раньше тебя и займу столик. Встретимся там.
Закусочная «Уолфи» в Майами‑Бич – это традиция Майами. А поскольку Морганы – семья из Майами, мы всю жизнь ели там по всяким особым закусочным случаям. Почему Дебора решила, что сегодня один из них – выше моего понимания; наверняка она в свое время прольет на это свет. Так что я принял душ, оделся в лучший субботний повседневный костюм и поехал в сторону побережья. Транспорта на новом перестроенном виадуке имени Макартура было не много, и вскоре я уже вежливо проталкивался сквозь плотную толпу возле «Уолфи».
Верная слову, Дебора застолбила угловой столик. Она болтала с древней официанткой, женщиной, которую узнал бы даже я.
– Роза, любовь моя. – Я наклонился поцеловать ее морщинистую щеку. Она посмотрела на меня своим вечно хмурым взглядом. – Моя дикая ирландская Роза.
– Декстер, – проскрежетала она с сильным среднеевропейским акцентом. – Хорош целоваться, как какой‑то faigelah .
– Faigelah  ? Это, наверное, «жених» по‑ирландски? – спросил я, садясь в кресло.
– Feh, –  ответила она, кивнув, и направилась в сторону кухни.
– По‑моему, я ей нравлюсь, – сказал я Деборе.
– Кому‑то ты должен нравиться. Как твое свидание вчера?
– Отлично. Ты не хочешь как‑нибудь попробовать?
– Feh, – ответила Дебора.
– Нельзя все ночи напролет торчать в нижнем белье на Тамиами‑Трейл, Деб. Должна же у тебя быть своя жизнь.
– Мне нужно перевестись, – прорычала она. – В отдел убийств. А тогда подумаем насчет жизни.
– Понимаю. Конечно, малышам будет ловчее отвечать, что их мамочка работает в убойном отделе.
– Декстер, ради Бога!
– А что, Дебора, естественная мысль. Племянники и племянницы. Еще несколько маленьких Морганов. Почему бы и нет? Так ведь говорила мама?
Деб сделала глубокий вдох и медленный выдох. Ее секретный способ восстановления контроля.
– Мамы давно уже нет, – промолвила она.
– Я общаюсь с ней по своим каналам.
– Ну, тогда смени канал. Что ты знаешь о кристаллизации клеток?
Я обалдел.
– Ух ты! Ты только что выиграла чемпионат по смене темы разговора.
– Я серьезно.
– Тогда я правда на лопатках, Деб. Что ты имеешь в виду под кристаллизацией клеток?
– От холода. Клетки кристаллизуются под воздействием холода.
Свет вспыхнул у меня в голове.
– Конечно, – говорю, – прекрасно.
И где‑то глубоко начинают звенеть маленькие колокольчики.
Холод… Чистый, без примесей, и прохладный нож почти шипит, врезаясь в теплую плоть. Антисептическая, чистая прохлада, кровь замедленна и бессильна; абсолютно правилен и тотально необходим: холод… 
– Почему же я не… – начал я и заткнулся, увидев лицо Деборы.
– Что? Что «конечно»? – требовала она. Я покачал головой.
– Сначала скажи, зачем тебе нужно это знать.
Деб посмотрела на меня долгим взглядом и сделала еще один вдох‑выдох.
– Полагаю, ты в курсе, – произнесла она наконец. – Случилось еще одно убийство.
– В курсе. Я проезжал мимо вчера вечером.
– А я слышала, что не просто проезжал.
Я поежился. Полиция Метро‑Дейд – такая маленькая семья.
– Так что же значит это твое «конечно»?
– Ничего. – Я начал постепенно раздражаться. – Просто ткани трупа выглядели немного не так. Как будто они подверглись воздействию холода… – Я развел руками. – А насколько холодно?
– Как на мясокомбинате. Зачем это ему понадобилось? Потому что это прекрасно, подумал я.
– Холод замедляет кровоток, – был мой ответ. Деб изучающе смотрела на меня.
– А это так важно?
Мой вздох был глубоким и несколько неуверенным. Я не мог ей этого объяснить, она тут же приперла бы меня к стенке.
– Очень важно.
По какой‑то причине я почувствовал себя растерянным.
– Почему очень важно?
– М‑м… Полагаю, у него пунктик насчет крови, Деб. Это просто ощущение, понимаешь, у меня нет никаких доказательств.
Она посмотрела на меня тем же взглядом. Я пытался придумать что‑нибудь, что сказать, но не мог. Остроумный, златогласый Декстер, и вдруг – с пересохшим горлом и проглоченным языком.
– Черт! – наконец произнесла она. – Так в чем же дело? Холод замедляет кровоток, и это очень важно? Давай, Декстер. Что тут, черт возьми, хорошего?
– Я ничего «хорошего» не делаю до кофе, – предпринял я героическую попытку восстановить равновесие. – Просто аккуратно.
– Черт! – снова сказала она. Роза принесла кофе. Дебора сделала глоток. – Вчера вечером меня пригласили на семидесятидвухчасовой брифинг.
Я зааплодировал.
– Отлично. Ты в обойме. Только зачем тебе нужен я?
В Метро‑Дейд принято собирать всю убойную команду примерно через семьдесят два часа после убийства. Следователь и ее команда обсуждают дело с экспертом‑медиком, а иногда и с представителем прокуратуры. В результате вырабатывается единое направление.
Она нахмурилась:
– Я не сильна в политике, Декстер. Чувствую, что Ла Гэрта оттирает меня, но ничего не могу поделать.
– Она все еще ищет своего мистического свидетеля? Дебора кивнула:
– Ага. Особенно после вчерашнего убийства. Мол, оно еще раз доказывает ее правоту. Потому что тело расчленено полностью.
– Но все разрезы совершенно другие, – возразил я. Дебора пожала плечами:
– Я ей говорила, что искать свидетеля – пустая трата времени, ведь очевидно, что убийце не помешали, просто он почувствовал неудовлетворенность.
– Ого! Ты и правда совсем не разбираешься в политике.
– Ну и черт с ней, Декстер! – Две пожилые дамы за соседним столиком уставились на Деб. Она даже не заметила. – В том, что ты сказал, есть смысл. Это же очевидно, а она меня игнорирует. И даже хуже.
– Что может быть хуже, чем когда тебя игнорируют? – спросил я.
Она залилась краской.
– После разговора с ней я заметила, что пара козлов в форме хихикает надо мной. Про меня по управлению ходит шутка. Эйнштейн, – произнесла Деб и, закусив губку, отвернулась.
– Боюсь, я не понимаю.
– Если бы ее сиськи были мозгами, она была бы Эйнштейном, – с горечью сказала она. Чтобы не рассмеяться, я закашлялся. – Вот что она обо мне говорит. А если такой паршивый ярлык уже приклеился, продвижения по службе тебе не видать, кто же будет уважать копа с такой кличкой? Черт бы ее побрал, Деке. Она ломает мне карьеру. Я ощутил робкую волну сочувствия.
– Да она идиотка.
– Мне сказать ей об этом, Деке? Это будет политически правильно?
Принесли еду. Роза шваркнула тарелки на стол перед нами так, будто продажный судья приговорил ее всю жизнь подавать завтраки детоубийцам.
За едой мои мысли вновь вернулись к проблеме Деборы. Я должен думать только с такой позиции: проблема Деборы. Не «эти восхитительные убийства», не «какой удивительно привлекательный вид» или «так похоже на то, что я хотел бы однажды сделать сам». Нужно держаться в стороне, словно меня все это и не привлекает. Даже сегодняшний сон в холодном воздухе. Чистое совпадение, конечно, но очень тревожное.
Потому что убийца прикоснулся к сердцевине того, что стоит за моими убийствами. По манере работать, конечно, а не по выбору жертв. Безусловно, его нужно остановить, нет вопросов. Бедные шлюхи.
И все же… Потребность в холоде… Так интересно иногда анализировать. Найти милое, темное, тесное местечко…
Тесное? Откуда это?
Естественно, из моего сна. Но ведь значит, мое подсознание захотело, чтобы я вспомнил об этом, не так ли? И теснота как‑то вписывалась в картину. Холодно и тесно…
– Фургон‑рефрижератор, – произнес я вслух. Открыл глаза. Деборе пришлось справиться с полным ртом еды, прежде чем она смогла говорить.
– Что?
– О, просто предположение. Ничего определенного, боюсь. Но разве оно лишено смысла?
– Разве лишено смысла что? – спросила она.
Я опустил глаза в тарелку и нахмурился, пытаясь представить себе.
– Ему нужно холодное помещение. Чтобы замедлить кровоток и потому, что так… м‑м… чище.
– Как скажешь.
– Я так и говорю. И помещение это должно быть тесным…
– Почему? С чего, черт возьми, ты решил, что оно должно быть тесным?
Я сделал вид, что не слышу вопроса.
– Итак, фургон‑рефрижератор удовлетворяет всем этим условиям, и еще он мобилен, а значит, потом намного легче избавляться от останков.
Дебора откусила кусочек рогалика и некоторое время раздумывала, пережевывая.
– Итак, – наконец произнесла она. – Убийца имеет доступ к такому фургону? Или у него свой?
– М‑м… все может быть. Хотя признаки использования холода есть только в последнем убийстве.
Дебора кивнула.
– То есть он пошел и купил фургон.
– Не обязательно. Он может экспериментировать. Вдруг ему просто захотелось попробовать холод?
– И нам не повезет настолько, чтобы он оказался водителем такого фургона или что‑то вроде того, да?
Я улыбнулся ей своей улыбкой счастливой акулы.
– Ах, Деб, как ты сегодня торопишься! Нет, боюсь, наш друг слишком умен, чтобы позволить себе такие откровенные связи.
Дебора отхлебнула кофе, поставила чашку и откинулась на спинку стула.
– Значит, мы ищем угнанный рефрижератор, – наконец произнесла она.
– Боюсь, что так. Но сколько их может быть угнано за сорок восемь часов?
– В Майами? – фыркнула она. – Угоняет кто‑то один, тут же пошел слух, что дело выгодное, и вдруг неожиданно каждый «конкретный» узколобый гангстер – черный, мексиканец, наркоман или малолетка бросится угонять рефрижераторы, просто чтобы быть на волне.
– Остается только надеяться, что слух еще не пошел. Дебора доела остатки рогалика.
– Я проверю, – пообещала она.

Глава 8

Теоретически семидесятидвухчасовой брифинг дает каждому достаточно времени ознакомиться с делом, однако созывается достаточно быстро, чтобы впечатления были еще свежи. И вот в понедельник утром вся команда по искоренению преступности во главе с неукротимым детективом Ла Гэртой вновь собралась в конференц‑зале на третьем этаже.
Я собрался вместе с ними. Поймал на себе несколько взглядов, выслушал пару доброжелательных высказываний от знакомых копов. Простые, веселые остроты вроде: «Ей, кровосос, покажи зубки!» Эти люди – настоящая соль земли, и моя Дебора скоро станет одной из них. В одной комнате с ними я чувствовал себя и гордо, и робко.
К сожалению, эти чувства не разделяли все присутствующие.
– Какого хрена ты здесь делаешь? – промычал сержант Доукс – очень большой чернокожий человек с болезненной аурой перманентной враждебности.
В нем есть какая‑то холодная свирепость, которая обязательно пригодилась бы кому‑нибудь с хобби вроде моего. Жаль, что мы не можем стать друзьями. По какой‑то причине он ненавидит всех, кто связан с лабораторными исследованиями, а по еще какой‑то дополнительной причине под ними в первую очередь подразумевается Декстер. Кроме того, он рекордсмен Метро по доведению дел до суда. Поэтому он должен бы оценить мою политическую улыбку.
– Просто зашел послушать, сержант, – ответил я.
– Тебя ни хрена сюда не приглашали! Пошел отсюда!
– Он может остаться, – произнесла Ла Гэрта. Доукс хмуро уставился на нее:
– За каким чертом?
– Не хочу никого расстраивать, – сказал я, не особо решительно направляясь к выходу.
– Все нормально, – сказала мне с улыбкой Ла Гэрта. Затем повернулась к Доуксу. – Он может остаться, – повторила она.
– Начнем, – возвестила Ла Гэрта таким голосом, чтобы в зале ни у кого не возникло сомнения в том, что она главная.
Доукс бросил на меня последний злобный взгляд и опустился на стул.
Первая часть встречи состояла из чисто рутинных вопросов: отчеты, политическое маневрирование, всякие мелочи, которые делают нас людьми. Естественно, тех из нас, кто родился человеком. Ла Гэрта кратко пояснила ответственным за связи с общественностью, какую информацию можно, а какую нельзя давать прессе. Среди того, что можно давать, оказалась новая глянцевая фотография Ла Гэрты, которую она заказала специально для этого случая. Выглядела она на ней одновременно серьезной и гламурной, значительной и элегантной. На фотографии она уже почти похожа на лейтенанта. Если бы у Деборы были такие таланты в области пиара!
Прошел почти час, пока мы приступили к убийствам. Но перед этим Ла Гэрта спросила о ходе поиска ее таинственного свидетеля. Разумеется, никто не смог ничего сообщить. Я постарался выглядеть удивленным.
Ла Гэрта по‑командирски нахмурилась.
– Давайте, народ, – не унималась она. – Кто‑то обязательно должен был что‑то найти!
Никто ничего не нашел, поэтому наступила пауза, в течение которой группа изучала свои ногти, строение пола и звукопоглощающие плитки на потолке.
И тут кашлянула Дебора.
– Я… м‑м… – произнесла она и снова кашлянула. – У меня есть… м‑м… идея. Немного неожиданная. Попытаться поискать немного в другом направлении.
Она произнесла эти слова будто в кавычках, что недалеко от истины. Всей моей подготовки оказалось недостаточно, чтобы ее речь прозвучала естественно, но она по крайней мере сохранила тщательно продуманное и политически корректное строение фразы.
Ла Гэрта подняла искусственно безукоризненную бровку.
– Идея? Правда?
Выражение ее лица демонстрировало удивление и радость одновременно.
– Прошу вас, обязательно поделитесь ею с нами, офицер Эйн… то есть офицер Морган.
Доукс хмыкнул.
Дебора вспыхнула, но смело пошла вперед.
– Это… кристаллизация клеток. Последнее убийство. Я бы хотела, чтобы проверили, не было ли за последнюю неделю сообщений об угнанных фургонах‑рефрижераторах.
Тишина. Полная и тупая тишина. Молчание коров. Они не въехали, тупицы, а Дебора не может открыть им глаза. И продолжает молчать, а Ла Гэрта своей бровкой поощряет эту тишину, поглядывая на присутствующих, понял ли кто, о чем речь. Затем – вежливый взгляд на Дебору.
– Фургоны… рефрижераторы?
Дебора выглядела совершенно расстроенной. Бедный ребенок. Да, публичные выступления не для нее.
– Верно.
Ответ повис в воздухе – к явному удовольствию Ла Гэрты.
– М‑м… – произнесла она.
Лицо Деборы потемнело – плохой знак. Я прочистил горло, а когда понял, что это не действует, закашлялся достаточно громко, чтобы напомнить ей, что надо держать себя в руках. Она посмотрела на меня. Ла Гэрта тоже.
– Извините, – сказал я. – Кажется, я простудился. Ну, кто может похвастать лучшим братом?
– Э‑э… холод, – вдруг выпалила Дебора. – Такие повреждения тканей вполне могли быть сделаны в машине с рефрижератором. Она мобильна, то есть убийцу будет труднее поймать. И избавиться от трупа гораздо легче. То есть… Если выяснится, что его угнали, я имею в виду фургон. Рефрижератор.
Она‑таки все это им выдала. Во всем помещении появилась пара задумчивых морщин на полицейских лбах – не больше. Казалось, можно слышать, как работают мозги.
Но Ла Гэрта только кивнула.
– Очень… интересная мысль, офицер. – Она сделала совсем слабое ударение на слове «офицер», чтобы напомнить нам, что у нас демократия и каждый вправе высказаться, однако на самом деле… – Хотя я по‑прежнему уверена, что наша лучшая ставка – поиск свидетеля. Мы знаем, что он должен быть. Или она,  – уже резко добавила Ла Гэрта. – Но кто‑то должен был что‑то видеть. Об этом говорят улики. Поэтому сосредоточимся на этом направлении, а за соломинку пусть хватаются парни из Броварда, о'кей? – Сделала паузу, чтобы смешок успел прокатиться по залу. – Тем не менее, офицер Морган, я была бы благодарна, если бы вы продолжили расспрашивать проституток. Они вам доверяют.
Господи, а она хороша! Увела всех от идеи поразмышлять над предложением Деб, посадила Деб на место и вновь сплотила всю группу под своим началом шуткой о нашем соперничестве с округом Бровард. И все несколькими простыми словами. Мне хотелось аплодировать.
Если не считать, конечно, что я‑то в команде бедняжки Деборы, которую только что растоптали. А она открыла было рот, потом закрыла, стало видно, как работают ее челюстные мышцы – Деб старалась придать лицу нейтральное выражение. По‑своему неплохой спектакль, но, по правде, очень далеко от уровня Ла Гэрты.
Остаток встречи прошел без сенсаций. Больше говорить было не о чем. Поэтому вскоре после того как Ла Гэрта мастерски опустила Дебору, встреча закончилась и мы снова оказались в холле.
– Черт бы ее побрал! – бормотала Дебора вполголоса. – Черт, черт, черт!
– Согласен, – кивнул я. Она сверкнула глазами.
– Спасибо, братец! Из тебя помощник…
– Но мы же договорились, что я не буду вмешиваться. Чтобы вся слава досталась тебе.
– Ничего себе слава! Да она из меня сделала идиотку! – прорычала Деб.
– При полном к тебе уважении, дорогая сестрица, ты сама помогла ей.
Она посмотрела на меня, по сторонам, раздраженно вскинула руки.
– А что мне было говорить? Официально я даже не в команде. Я здесь только потому, что капитан велел допустить меня к работе.
– И не сказал, что они должны тебя выслушать.
– И они не слушали. И не будут, – с горечью сказала Дебора. – Вместо того чтобы помочь мне попасть в убойный отдел, это дело убьет мою карьеру. Я закончу жизнь официанткой.
– Всегда есть выход, Деб.
В ее взгляде почти не осталось надежды.
– Какой?
Я улыбнулся ей самой ободряющей и стимулирующей улыбкой.
– Найти фургон.
Вновь услышал я свою дорогую сестрицу только через три дня – она редко выдерживает так долго без общения со мной. Деб пришла ко мне на работу в четверг сразу после обеда. Вид у нее был мрачный.
– Я нашла его.
Я не понял, что она имеет в виду.
– Что нашла, Деб? Фонтан слез?
– Фургон. Фургон‑рефрижератор.
– Отличная новость! Почему же у тебя такой вид, как будто ты ищешь, на ком оторваться?
– Потому что так и есть, – ответила Деб и швырнула на стол несколько скрепленных листов. – Посмотри.
Я взглянул на первую страницу.
– Ого! Сколько всего?
– Двадцать три. За последний месяц заявлено об угоне двадцати трех рефрижераторов. Парни из транспортного управления говорят, что большую часть из них топят в каналах, чтобы получить страховку. Никто особо не давит насчет их поиска. Поэтому никто и не напрягается.
– Добро пожаловать в Майами, – подытожил я. Дебора вздохнула, забрала у меня бумаги и рухнула в кресло, как будто все силы разом покинули ее.
– Я просто не смогу самостоятельно проверить все фургоны. На это уйдет несколько месяцев. Черт возьми, Деке, что же нам теперь делать?
Я покачал головой:
– Извини, Деб. Теперь нам осталось только ждать.
– И все? Только ждать?
– Именно.
Так и случилось. Две недели так и было. Мы ждали. А потом…

Глава 9

Я проснулся весь в поту, не понимая, где нахожусь, но с полной уверенностью, что вот‑вот должно произойти новое убийство. Скользя по городу, точно акула вокруг рифа, преступник ищет следующую жертву. Уверенность моя была настолько сильной, что я почти слышал специфический хруст клейкой ленты. Он где‑то здесь, ублажает своего Темного Пассажира. Во сне я медленными кругами уже плавал с ним, с этим призраком тигровой акулы.
Я сел на кровати, сбросил скомканные простыни. Будильник показывал 3.14. Четыре часа прошло с тех пор, как я лег спать, а такое впечатление, будто я сутки тащился по джунглям с пианино на спине. Потный, изможденный и отупевший, не в состоянии сформулировать простейшую мысль. Но при всем том я чувствовал, что где‑то рядом что‑то происходит без моего участия.
Нынче ночью мне больше не заснуть. Я включил свет. Холодные влажные руки дрожали. Вытер их о простыню. Не помогло – простыни были такими же влажными. Спотыкаясь, пошел в ванную вымыть руки. Долго держал их под струей воды. Из крана текла теплая вода комнатной температуры, и на мгновение мне почудилось, будто я мою руки кровью и вода стала красной. Всего на секунду, в полутьме ванной, вода в раковине стала кроваво‑красной.
Я закрыл глаза.
Мир сдвинулся. 
Я‑то имел в виду отделаться от игры света и полусна, в который впал мой мозг. Закрыл глаза, открыл глаза – и иллюзия пройдет, а в моей раковине снова будет прозрачная, чистая вода. Вместо этого, закрыв глаза, я как бы открыл вторую пару глаз, но уже в другом мире.
Я снова оказался в своем сне, пролетая, как лезвие ножа, над огнями бульвара Бискейн; лететь холодно, но я лечу к своей цели и… 
Снова открываю глаза. Вода опять стала водой.
Но кем стал я?
Я резко помотал головой. Спокойно, старик; пожалуйста, никаких Декстеров из преисподней. Сделал глубокий вдох и бросил взгляд на себя. Изображение в зеркале выглядит так, как и должно. Правильные черты лица. Спокойные и насмешливые голубые глаза, идеальная имитация человеческой жизни. За исключением волос, торчащих, как у Стэна Лаурела, не видно ни одного признака того, что нечто только что вылетело из моего наполовину спящего мозга и вырвало меля из сна.
Осторожно снова закрываю глаза.
Темнота.
Простая и понятная темнота. Ни полетов, ни крови, ни огней города. Только старый добрый Декстер с закрытыми глазами перед зеркалом.
Снова открываю глаза. Привет, дорогой друг, как хорошо, что ты вернулся. Но где же тебя носило?
В этом, конечно, и заключается вопрос. Большую часть жизни сны меня не беспокоили, не говоря уже о галлюцинациях. Ни апокалиптических видений, ни назойливых юнговских ликов, бормочущих что‑то свое из подсознания, ни постоянно возвращающихся мистических образов, плывущих по истории моего бессознательного бытия. Ничего никогда не врывается в Декстера ночью. Когда я ложусь спать, я сплю.
Тогда что же только что произошло? Зачем передо мной предстали все эти картины?
Я плеснул в лицо воды, пригладил волосы. Ответа на вопрос я, конечно, не нашел, но почувствовал себя чуть лучше. Что плохого может случиться, если волосы аккуратно причесаны?
По правде говоря, не знаю. Дела могут пойти весьма скверно. Вдруг я постепенно теряю разум? А что, если я многие годы потихоньку сползаю к умопомешательству, а этот новый убийца только ускорил стремительное падение к полному сумасшествию? Как измерить относительный уровень здравомыслия такого существа, как я?
Образы были очень реальными и по виду, и по ощущениям. И хотя проснулся я здесь, в своей постели, все же я почти чувствовал привкус соленой воды, запах выхлопных газов и дешевых духов на бульваре Бискейн. Совершенная реальность; а разве неспособность отличать иллюзию от реальности не является одним из признаков безумия? У меня нет ответов, более того – я не знаю, где их искать.
Обратиться к психиатру? Совершенно исключено: я напугаю беднягу до смерти, и он, может статься, сочтет своим профессиональным долгом запереть меня куда‑нибудь. Конечно, я не смог бы оспорить мудрость такого решения. Но если я теряю контроль над собственным разумом, который мною же и построен, это полностью моя проблема; и первая часть проблемы в том, что невозможно быть уверенным на все сто.
Хотя, если вдуматься, одна возможность все же имеется.
Десятью минутами позже я ехал вдоль Бейфронт‑парка. Ехал медленно, потому что на самом деле не знал, что ищу. Эта часть города, как всегда, уже спала. Редкие люди кружили на фоне пейзажа Майами: туристы, которые выпили слишком много кубинского кофе и не в состоянии заснуть; люди из Айовы, ищущие заправочную станцию; иностранцы в поисках Саут‑Бич. И, конечно, хищники: убийцы, грабители, наркоманы, вампиры, кладбищенские воры и разнообразные монстры типа меня. Пустынный Майами, покинутый и одинокий, город, по которому бродит лишь привидение дневной толпы. Город, который сам себя уменьшил до размера делянки для охоты; никакого крикливого маскарада, солнечного света и разноцветных маек.
Итак, я вышел на охоту. Чьи‑то глаза в ночи сопровождали меня и теряли из виду, когда я проезжал мимо, не снижая скорости. Я ехал в северном направлении, через старый разводной мост, через центр Майами. До сих пор не понимая, что ищу, даже не предполагая, что это может быть, – по какой‑то непонятной причине я чувствовал полную уверенность, что найду, что еду в нужном направлении, что это  дожидается меня впереди.
Сразу после Омни ночная жизнь стала оживленнее. Больше действия, есть на что посмотреть. Шум толпы на тротуарах, афро‑латиноамериканская музыка. Появились ночные бабочки, собираются стайками на углах, хихикают или глуповато пялятся на проезжающие машины. И машины замедляют ход, чтобы пассажиры могли в ответ потаращиться на наряды и на то, что оставлено открытым.
Двумя кварталами впереди меня остановился новый «корниш», и кучка девиц выпорхнула из тени, с тротуара, на проезжую часть, мгновенно окружив авто. Движение по улице тут же застопорилось, загудели сигналы. Большинству водителей даже в радость посидеть минуту другую, благо вокруг есть на что поглазеть, и только какой‑то нетерпеливый грузовик выехал на встречную полосу, объезжая ряд остановившихся машин.
Фургон‑рефрижератор.
Ничего особенного, сказал я себе. Ночная доставка йогурта или свиные сосиски к завтраку, а то партию морского окуня везут на север в сторону аэропорта – свежесть гарантирована. Грузовики с рефрижераторами ездят по Майами круглые сутки, даже сейчас – в ночные часы.
И все же я придавил педаль газа. Ускорив ход, начал маневрировать и вскоре оказался в трех машинах позади «корниша» с его осажденным водителем. Движение остановилось. Я посмотрел вперед – туда, где должен был быть грузовик. Он ехал прямо по бульвару Бискейн, приближаясь к череде перекрестков со светофорами. Я потеряю его, если буду так отставать. А мне вдруг так захотелось не потерять его!
Я дождался просвета в движении и резко выехал на встречную. Обошел «корниш» и, увеличив скорость, стал приближаться к грузовику. Я старался не ехать слишком быстро, чтобы не вызвать подозрений, и расстояние между нами постепенно сокращалось. Вот он в трех светофорах впереди меня, в двух.
Перед ним загорелся красный, и еще до того как я успел позлорадствовать и догнать его, то же самое произошло и с моим светофором. Пришлось остановиться. С некоторым удивлением я обнаружил, что закусил губу. Напрягся. Это я‑то, Декстер – Ледяная Глыба. Меня охватила чисто человеческая тревога, отчаянье, настоящее эмоциональное недомогание. Я хочу догнать этот грузовик, увидеть самому, о, как мне хочется дотронуться до грузовика, открыть дверь кабины, заглянуть внутрь…
И что дальше? Арестовать в одиночку? Взять за руку и привести к дорогому детективу Ла Гэрте? Видишь, кого я поймал? Можно, я оставлю его себе? На самом деле скорее он может оставить меня себе. Он полностью настроен на режим охоты, а я просто болтаюсь сзади, как нежелательный младший брат. И чего это я так болтаюсь? Хочу доказать себе, что это он, именно Он? Он, и никто иной, рыщет в поисках добычи, а я не сошел с ума? А если я не сошел с ума, откуда мне знать, что это Он? Что происходит в моей голове? Может быть, сойти с ума – в итоге наиболее счастливый исход?
Впереди машины появился старик, переходящий дорогу шаркающей походкой, невообразимо медленно и болезненно переставляя ноги. Мгновение я следил за ним, дивясь, на что должна быть похожа жизнь, когда ты ходишь так медленно. Потом вернулся взглядом к фургону.
У него загорелся зеленый. У меня еще нет.
Грузовик быстро ускорял ход, продолжая движение на север на верхнем пределе ограничения скорости, задние габариты становились все меньше, а я все жду, пока мой светофор переключится.
А он отказывается это делать. И вот, закусив губу – спокойно, Деке, – я выезжаю на красный, едва не задев старика. А он даже не поднял глаз и не изменил шага.
Ограничение скорости на этом отрезке Бискейн – тридцать пять миль. В Майами это значит, что, если ты едешь не более пятидесяти миль в час, тебя остановят. Я ехал на шестидесяти пяти, маневрируя среди редких машин, уже отчаявшись сократить расстояние. Задние огни грузовика пропали, когда бульвар пошел по дуге; или он куда‑то свернул? Я увеличил скорость до семидесяти пяти, пролетел перекресток с Семьдесят девятой улицей и выездом на эстакаду, по изгибу бульвара – мимо Пабликс‑Маркет, – и выехал на прямую, бешено обшаривая взглядом дорогу в поисках фургона.
И увидел его. Прямо перед собой… На встречной полосе. 
Ублюдок развернулся. Неужели почувствовал меня на хвосте? Унюхал запах моего выхлопа? Не важно – это он, тот же фургон, точно. Когда я проезжал мимо, он уже сворачивал на эстакаду.
Визжа резиной, я съехал на стоянку у торгового комплекса, замедлил ход, развернулся и снова выехал на бульвар Бискейн – теперь уже в южном направлении. Меньше квартала – и я тоже поворачиваю на эстакаду. Далеко‑далеко впереди, уже почти у первого моста вижу красные стоп‑сигналы. Подмигивают, дразнят. Правая нога обрушивается на педаль газа, и машина срывается вперед.
Он уже въезжает на мост, ускоряется, расстояние между нами остается прежним. А это означает, что он должен знать, должен понимать, что кто‑то преследует его. Я поехал еще чуть быстрее; расстояние между нами сокращалось – по чуть‑чуть, постепенно.
Но вот он скрылся, проехав верхнюю точку моста и начав спуск с него в сторону Норт‑Бэй‑Виллидж. Этот район всегда активно патрулируется. Если он будет ехать слишком быстро, его заметят и остановят. И тогда…
Я уже на мосту, проезжаю его верхнюю точку и внизу вижу…
Ни‑че‑го.
Пустую дорогу.
Замедляю ход, глядя во все стороны с выгодной позиции в верхней точке моста. В мою сторону едет всего одна машина – и не грузовик, а «меркьюри‑маркиз» с разбитым крылом. Я двинулся вниз по длинной стороне моста.
У подножия моста дорога делит Норт‑Бэй‑Виллидж на два жилых массива. За заправкой слева ряд кондоминиумов и многоквартирных домов формируют почти правильное кольцо. Справа – дома, небольшие, но дорогие. Ни с одной стороны, ни с другой – никакого движения. Ни огонька, ни признаков жизни.
Медленно еду через Виллидж. Пусто. Фургон пропал. На острове, с одной‑единственной скоростной дорогой, и – пропал. Но как?
Останавливаюсь на обочине и закрываю глаза. Зачем – не знаю. Может быть, в надежде снова что‑тоувидетъ.  Увы, только темнота и светлые мушки, пляшущие в глазах. Я устал. Чувствую себя тупицей. Да, гордец Декстер, притворяющийся вундеркиндом, применяющий всю свою огромную психическую энергию в поиске гения зла, преследующий его на своем суперзаряженном на борьбу с преступностью автомобиле… А на самом деле гордец больше похож на усталого мальчика на посылках, который сегодня ночью играет в догонялки с единственным на дороге, кроме него самого, водителем‑мачо. В Майами подобное происходит ежедневно, такой уж у нас город. Не догонишь – не поймаешь. Потом поднял средний палец, погрозил пистолетом, «смотри у меня», и – снова за работу.
Но только грузовик‑рефрижератор, не более и не менее, гонит сейчас по Майами‑Бич, и металлический рок разрывает динамики в его кабине. И не мой убийца, не некая мистическая связь вытащила меня сегодня из постели и отправила через весь город посреди ночи. Потому что все это слишком глупо, чтобы выразить словами, и еще в сто раз глупее для хладнокровного и бессердечного Декстера.
Я опустил голову на руль. Как прекрасно пережить такое истинно человеческое  испытание. Теперь я знаю, что такое чувствовать себя полным идиотом. На разводном мосту забили в колокол, предупреждая, что мост вот‑вот разведут. Динь‑динь‑динь. Тревожный сигнал моего выдохшегося интеллекта. Я зевнул. Пора возвращаться домой, в постель.
Позади меня заработал двигатель. Я оглянулся.
Из‑за заправочной станции у подножия моста на большой скорости выскочил фургон. Круто развернувшись, проехал мимо меня; задние колеса заносило, но он все равно прибавлял ход. Несмотря на скорость, я успел заметить, что из водительского окна что‑то вылетело. Я пригнулся. Это «что‑то» ударилось о борт моей машины с таким звуком, что я понял: рихтовка обойдется недешево. Поднял голову. Грузовик быстро удалялся. Въезжая на начавший подниматься мост, он в клочья разнес деревянный барьер и легко перескочил на вторую половину моста. Смотритель еще орал, высунувшись из окна будки, а грузовик уже проехал дальний конец моста, назад, в сторону Майами, все дальше от расширяющегося просвета между половинками моста. Ушел, безнадежно ушел, ушел, как будто его и не было. И я никогда не узнаю, мой ли это убийца, или просто еще один обычный майамский урод.
Я вышел из машины, чтобы взглянуть на вмятину. Глубокая. Я посмотрел по сторонам в поисках того, чем он бросил.
Оно откатилось на десять – пятнадцать футов в сторону и сейчас лежало посреди дороги. Даже с такого расстояния ошибки быть не могло, но, как бы для того, чтобы я отбросил все сомнения, фары приближающейся машины осветили его. Машина резко свернула в сторону, врезалась в забор, и крики водителя были громче загудевшего сигнала. Чтобы удостовериться, я подошел к предмету.
Да, конечно. Так оно и есть.
Женская голова.
Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть. Очень чистый срез, классная работа. По краю раны крови почти нет.
– Слава Богу, – сказал я и понял, что улыбаюсь – а почему бы и нет?
Разве не здорово? Несмотря ни на что, я не сумасшедший.

Глава 10

В начале девятого утра подъехала Ла Гэрта. Подошла ко мне – я сидел на багажнике моей машины, – прислонилась к машине своей модельной задницей, скользнула ей по багажнику, пока наши бедра ни соприкоснулись. Я ждал, пока она что‑нибудь скажет, но, похоже, у нее не оказалось слов на такой случай. У меня тоже. Я сидел так несколько минут, глядя на мост и чувствуя тепло ее ноги, а сам думал о том, куда же уехал мой друг на грузовике.
Из спокойных видений меня выхватило давление на бедро.
Я опустил глаза на ноги. Ла Гэрта мяла мне бедро, как будто кусок теста. Я посмотрел ей в лицо. Она бросила ответный взгляд.
– Нашли тело, – сказала она. – Понимаешь. То, что осталось.
– Где?
Ла Гэрта посмотрела на меня так, как должен смотреть коп на того, кто находит на улице головы без туловища. Однако ответила:
– Деловой центр Депо.
– Там, где играют «Пантеры»? – спросил я и почувствовал, как легкий озноб холодными пальчиками пробежал по телу. – На льду?
Продолжая смотреть на меня, Ла Гэрта кивнула.
– Хоккейная команда? Это и есть «Пантеры»?
– Думаю, именно так они и называются, – не мог удержаться я.
Она поджала губы.
– Ее запихнули в сетку ворот.
– Своим или гостям? Она моргнула.
– А что, есть разница?
– Просто шутка, детектив. Я покачал головой.
– Именно потому, что я не понимаю разницы, мне нужен человек, который разбирается в хоккее. – Ее глаза наконец оторвались от меня и стали обшаривать толпу, словно в поисках кого‑нибудь с шайбой. – Я рада, что ты еще можешь шутить по этому поводу. А что такое… – она сдвинула брови, пытаясь что‑то вспомнить, – самболи?
– Что? Пожатие плеч.
– Какая‑то машина. Ее используют на льду.
– «Замбони»?
– Может быть. Парень, который работает на этой машине, вывел ее сегодня утром на лед, чтобы подготовить его к тренировке. Какие‑то игроки любят тренироваться спозаранку. А для этого нужен свежий лед, и этот парень, – легкое замешательство, – водитель… «самболи»? В дни тренировок он приходит на работу рано. И вот он выезжает на этой штуке на лед. И видит сложенные кучкой пакеты. Прямо в воротах. – Еще одно пожатие плеч. – Доукс уже там. Говорит, парня до сих пор не могут успокоить.
– Я не много знаю о хоккее, – сказал я.
Она снова посмотрела на меня каким‑то тяжеловатым взглядом.
– Я тоже не много знаю о тебе, Декстер. Ты играешь в хоккей?
– Нет, и никогда не играл, – ответил я сдержанно. – Несколько раз ходил на матчи.
Ла Гэрта ничего не ответила, а мне пришлось прикусить губу, чтобы не сболтнуть лишнего. На самом деле у Риты сезонные билеты на все матчи «Флоридских пантер», и я был немало удивлен, поняв, что люблю хоккей. Я получаю удовольствие не просто от яростного задорно‑убийственного настроя игры и наносимых в ее ходе увечий. Что‑то есть расслабляющее, когда сидишь в огромном и прохладном помещении. Я с удовольствием ходил бы туда, даже чтобы смотреть игру в гольф. А по правде, я сейчас сказал бы все, что угодно, только бы Ла Гэрта взяла меня с собой. Я очень хотел попасть на стадион. Больше всего на свете мне захотелось увидеть тело, сложенное в сетке ворот, на льду, развернуть упаковку и взглянуть на чистую, аккуратную плоть. Мне так хотелось увидеть ее, что я, наверное, стал похож на карикатурного пса в стойке; так хотелось быть рядом, что я даже почувствовал какую‑то самоуверенность собственника по отношению к этому телу.
– Хорошо, – сказала Ла Гэрта, когда я уже готов был выскочить из кожи. В ее легкой, несколько странной улыбке присутствовала доля официальности и еще доля… чего? Чего‑то совершенно другого, чего‑то человечного, что, к сожалению, находится вне пределов моего понимания. – Дадим друг другу шанс поговорить.
– Мне бы этого очень хотелось, – ответил я, источая обаяние.
Ла Гэрта не ответила. Может быть, уже не слышала меня. Впрочем, не важно. Она полностью перестает понимать сарказм, если дело касается ее собственной персоны. Ей можно выдать самую пошлую лесть, и она примет как должное. Даже неинтересно. Вот я уже и не знаю, что еще сказать. Она и так уже безжалостно допросила меня, когда первой прибыла на место происшествия.
Мы стояли у моей бедной помятой машины, глядя, как восходит солнце. Ла Гэрта несколько раз спросила меня, рассмотрел ли я водителя грузовика, каждый раз слегка изменяя формулировку вопроса. Пять раз она спросила, уверен ли я, что это был фургон‑рефрижератор; похоже, такую манеру ведения допроса Ла Гэрта считает вершиной проницательности. Она явно хотела бы задать этот вопрос еще несколько раз, но сдержалась, чтобы не выглядеть слишком прямолинейной. Как‑то она забылась настолько, что задала вопрос по‑испански. Я ответил, что seguro , уверен, и она посмотрела на меня, дотронулась рукой и больше не спрашивала.
Трижды она осматривала наклонный съезд с моста, качала головой и беззвучно исторгала «Puta!».  Ясно, это имело отношение к офицеру Puta , моей дорогой сестрице Деборе. Факт наличия реального рефрижератора, как и предсказывала Дебора, потребует определенного контроля за подачей информации, и по тому, как Ла Гэрта закусила нижнюю губу, я понял, что она как раз работает над этой проблемой.
Наверняка она выдаст что‑то неудобное для Деб, это у нее всегда отлично получается, но пока я все еще не потерял надежду на скромный подъем акций моей сестры. Конечно, не благодаря Ла Гэрте, но можно допустить, что кто‑то еще заметит, что ее блестящий опыт детективного расследования завершился удачей.
Как ни странно, Ла Гэрта не спросила меня, что я делал на этой дороге в такой час. Конечно, я не детектив, однако такой вопрос мне кажется совершенно естественным. Возможно, и нехорошо утверждать, что упущения – дело для нее типичное, но – факт. Она не спросила.
И тем не менее очевидно, что нам еще есть о чем поговорить. Я последовал к ее машине – большому двухлетнему светло‑голубому «шевроле», на котором Ла Гэрта ездит по служебным делам. После работы она пересаживается в маленький «БМВ», о котором никто не должен знать.
– Залезай, – сказала она, и я устроился на изящном голубом сиденье.
Ла Гэрта ехала быстро, перестраиваясь из ряда в ряд, и совсем скоро мы уже проехали дамбу, снова оказались в Майами, пересекли бульвар Бискейн и проехали еще полмили в направлении автострады № 95. После этого она повернула на автостраду и полетела в северном направлении со скоростью, которая была великовата даже для Майами. Очень скоро мы уже поворачивали в противоположную от моря сторону в направлении Санрайз. Ла Гэрта поглядывала на меня из уголка глаза, и так три раза, пока наконец не заговорила.
– Классная рубашка.
Я посмотрел на свою славную рубашку. Я второпях набросил ее, отправляясь в погоню, и сейчас впервые обратил на нее внимание: рубашка для боулинга из полиэстера с яркими красными драконами. Я провел в ней целый день на работе, и она уже слегка помята, но выглядит достаточно свежей. Симпатичная, конечно, и все‑таки…
Завела ли Ла Гэрта светский разговор с расчетом, что я расслаблюсь и что‑нибудь выболтаю? Подозревает ли она, что мне известно больше, чем я говорю? Неужели думает, что ей удастся усыпить мою бдительность и разговорить меня?
– Ты всегда так хорошо одеваешься, Декстер, – говорит она и смотрит на меня, широко и глуповато улыбаясь, не замечая, что вот‑вот врежется в автоцистерну.
Вовремя спохватывается, одним пальцем поворачивает руль, обгоняет цистерну и поворачивает на запад в сторону автострады № 75.
Я подумал о том, что всегда ношу красивую одежду. Ну да, конечно. Горжусь, что я – лучше всех одетый монстр в округе Дейд. Да, конечно, он почикал милого мистера Дуарте, но как он хорошо одевается!.. Подходящая одежда для каждого случая, – а кстати, что положено надевать к утреннему обезглавливанию? Естественно, рубашку для боулинга однодневной свежести и слаксы. Я выгляжу аlamode . Однако, за исключением второпях выбранного этим утром костюма, я все‑таки осторожен. Один из уроков Гарри: оставайся аккуратным, одевайся хорошо, избегай внимания.
Но с чего вдруг политически ориентированная дама‑полицейский из убойного отдела стала что‑то замечать и обращать внимание? Это ведь не…
Неужели? Меня осенило. Что‑то в странной улыбке, промелькнувшей на ее лице, подсказало ответ. Нелепо, конечно, но что еще это может быть? Ла Гэрта не ищет возможности поймать меня врасплох и не собирается больше задавать проницательные вопросы о том, что я видел. И на самом деле ей совершенно наплевать на мою компетенцию в области хоккея.
Ла Гэрта ведет себя так не из служебных соображений. Я ей нравлюсь.
Ну вот, я еще не пришел в себя после жуткого шока от своего чудного, воровато‑слюнявого нападения на Риту – и теперь это? Я нравлюсь детективу Л а Гэрте? Неужели террористы что‑то подлили в водозабор Майами? Я выделяю какой‑то странный феромон? Или женщины Майами вдруг осознали, насколько безнадежны все мужики, и я стал привлекательным по умолчанию?
Конечно, я могу ошибаться. Я набросился на эту мысль, как барракуда – на блестящую серебристую блесну. В конце концов, насколько эгоистично полагать, что такая отполированная, искушенная и ориентированная на карьеру дама, как Ла Гэрта, может проявить какой‑то интерес ко мне? Может быть, вероятнее, что… что…
Что – «что»? Как бы неудачно все ни складывалось, в этом есть определенная доля смысла. Мы занимаемся одной и той же работой, и поэтому, как гласит традиционная полицейская мудрость, будет легче понимать и прощать друг друга. Наши отношения помогли бы ей переживать дежурства и постоянные стрессы. Не хочу хвалиться, но я достаточно презентабелен; как говорят местные, у меня всегда хорошо убрано. Уже несколько лет я выставляю перед ней свое обаяние. Конечно, это чисто политические фигли‑мигли, но ей вовсе не обязательно знать. А я умею  быть обаятельным, это одна из немногих тщеславных черт моего характера. Я старательно учился, долго практиковался, и когда я начинаю применять свои навыки на деле, никто не скажет, что я притворяюсь. Мне хорошо удается разбрасывать семена обаяния. Наверное, естественно, что со временем семена эти начинают давать всходы.
Однако таких всходов я не ожидал. Что теперь? Как‑нибудь вечером она предложит тихо поужинать? Или несколько часов потного блаженства в мотеле «Касик»?
К счастью, мы подъехали к Арене еще до того, как мною полностью завладела паника. Ла Гэрта объехала здание вокруг, чтобы найти нужный подъезд. Это было нетрудно. У длинного ряда двойных дверей сгрудилось несколько полицейских автомобилей. Она втиснула свою большую машину между ними. Я быстро выпрыгнул из нее, пока Ла Гэрта не успела положить мне руку на колено. Выйдя из машины, она мгновение смотрела на меня. Ее губы подергивались.
– Я взгляну, – сказал я и почти вбежал в здание Арены.
Да, я спасался бегством от детектива Ла Гэрты, но мне также очень не терпелось попасть внутрь. Увидеть, что натворил мой игривый друг, оказаться рядом с его произведением, почувствовать запах чуда.
Из помещения неслось эхо организованного бедлама, типичного для любого места, где совершено убийство. И все же мне казалось, что в воздухе присутствует особая наэлектризованность, слегка приглушенное ощущение возбуждения и напряженности, которых не найти на месте обычного убийства. Такое чувство, что здесь все как‑то иначе, может произойти нечто новое и прекрасное, потому что сегодня мы здесь, на острие ножа. А может быть, я все это и надумал себе.
Группа людей столпилась вокруг ближайших ворот. На некоторых форма Броварда; скрестив руки на груди, они наблюдали, как капитан Мэттьюз спорит о юрисдикции с человеком в дорогом костюме, явно сшитом на заказ. Подойдя ближе, я узнал Эйнджела – не родственника – в необычной для него позе: он стоял над лысеющим человеком, который, опустившись на колено, разглядывал кучку аккуратно упакованных пакетов.
Я остановился у борта и стал смотреть сквозь защитное оргстекло. Вот оно, всего в десяти футах. Само совершенство – на фоне холодной чистоты хоккейной площадки, тщательно обработанной ледяной машиной «замбони». Любой ювелир вам скажет, насколько важно найти нужную оправу, а это… это было сногсшибательно. Абсолютное совершенство. Я почувствовал легкое головокружение, сомневаясь, выдержит ли бортик мой вес, будто я мог просто так пройти сквозь твердое дерево, как сквозь туман.
Даже из‑за борта было видно. Он не торопился, он сделал все четко, несмотря на предупредительный звоночек всего несколькими минутами раньше – там, на дамбе. Или он каким‑то образом знал, что я не собираюсь вредить ему?
А коль скоро именно я вынес это на всеобщее обозрение, действительно ли я не имел в виду навредить? Или собирался проследить за ним до его берлоги, а потом в нужный момент все выложить, дрожа от желания помочь карьере Деборы? Конечно, я думал, что именно этим и занимаюсь, но хватило бы у меня сил решиться на такое, если бы все разворачивалось так же интересно? И вот мы на хоккейной арене, где в созерцании я провел столько приятных часов; разве это еще раз не доказывает, что наш художник – извините, конечно, я имел в виду «убийца» – движется параллельно со мной? Только взгляните на прекрасную работу, которую он здесь представил.
А голова – это ключ. Определенно она является слишком важным элементом его работы, чтобы просто так где‑то его оставить. Зачем он бросил ее мне: чтобы напугать, вызвать припадок страха, ужаса и трепета? Или он знает, что мои чувства – те же, что и у него? Чувствует ли связь между нами или просто захотел поиграть? Может быть, он дразнит меня? У него должны иметься очень веские причины, чтобы оставить мне такой трофей. А если уж я настолько ошеломлен – разве может он ничего не чувствовать?
Подошла Ла Гэрта.
– Ты так торопишься, – сказала она с легким оттенком недовольства в голосе. – Боишься, что она исчезнет?
Ла Гэрта кивнула на груду пакетов с частями тела.
Я знал, что где‑то внутри у меня есть умный ответ, который заставит ее улыбнуться, чуть больше обаяет ее, смягчит мой неловкий побег из ее тисков. Но когда стоишь здесь, у бортика, глядя на части тела на льду, в сетке ворот, как говорится – в присутствии величия, мудрость уходит. Мне удалось не заорать на нее, чтобы заткнулась, но я был очень близок к тому.
– Я должен был увидеть, – честно ответил я, а потом нашел в себе силы объяснить: – Это же ворота нашей команды.
Ла Гэрта игриво шлепнула меня по руке.
– Ты ужасен!
К счастью, к нам подошел сержант Доукс и у детектива не осталось времени на кошачье хихиканье, которое я бы уже не вынес. Как всегда казалось, что Доукса больше всего интересует, как половчее схватить меня за ребра и выпотрошить, и он одарил меня настолько теплым и всепроникающим взглядом радушного хозяина, что я предпочел поскорее исчезнуть и оставить его детективу Ла Гэрте. Он уставился мне вслед с таким выражением, как будто думал, что я должен быть в чем‑то виноват, и ему очень хочется обследовать мои внутренности, чтобы выяснить в чем. Уверен, он чувствовал бы себя счастливее там, где полиции время от времени разрешали бы ломать ребра и большие берцовые кости.
Я медленно шел вдоль бортика к ближайшему выходу на лед. И почти дошел до него, пока что‑то довольно сильно не врезалось мне в область ребер.
Я развернулся, чтобы встретить своего обидчика достойным отпором и натянутой улыбкой.
– Привет, дорогая сестра, – сказал я. – Как приятно увидеть лицо друга.
– Ублюдок! – прошипела она.
– Вполне вероятно, – согласился я. – Но зачем выносить это на обсуждение именно сейчас?
– Потому что ты – жалкий сукин сын, ты знал, а мне даже не позвонил!
– Знал? – Я почти заикался. – С чего ты решила…
– Хватит трепаться, Декстер! – прорычала Дебора. – Ты же не поехал в четыре утра к шлюхам! Ты знал, где он, черт возьми!
Ясно. Я так завяз в своих собственных проблемах, начиная от сна, который фактически оказался пророческим, потом это кошмарное общение с Ла Гэртой, а Дебора у меня просто вылетела из головы. Я не поделился с ней. Конечно, она разозлилась.
– Я не знал, Деб, – пытался я оправдаться и хоть чуть‑чуть успокоить ее. – Ничего определенного. Предчувствие, что ли. Просто пришло в голову, и все. Правда, ничего определенного…
– Кроме того, что ты определенно нашел его! – прорычала она, снова ткнув меня в бок.
– На самом деле все не совсем так. Скорее он нашел меня.
– Хватит умничать! – Мне ничего не осталось, кроме как развести руками – настолько невыносимой бывает иногда Деб. – Ты же обещал, черт тебя возьми!
Что‑то я не припоминаю никаких обещаний, в которые включался бы ночной звонок с пересказом кошмарного сна, однако из политических соображений об этом не стоило говорить, посему я оставил утверждение без комментариев.
– Извини, Деб, – сказал я. – Я просто не мог подумать, что из этого что‑нибудь получится. Просто… предчувствие, что ли…
Естественно, у меня и в мыслях не было попытаться объяснять это через парапсихологию, даже такому близкому человеку, как Деб. Да мне этого и не хотелось. В голову пришло совсем другое.
– Ты мне лучше помоги. Что мне сказать, если они решат спросить, зачем это я катался там на машине в четыре утра?
– А Ла Гэрта уже опрашивала тебя?
– Всесторонне и исчерпывающе. Меня даже передернуло.
На лице Деб появилось раздраженное выражение.
– И она не поинтересовалась. Не вопрос – утверждение.
– Убежден, что у детектива Ла Гэрты много забот, – сказал я, умолчав о том, что часть этих забот, очевидно, касается меня. – Но рано или поздно кто‑то поинтересуется. – Я посмотрел туда, где она возглавляла операцию. – Возможно, это будет сержант Доукс, – добавил я не без страха.
Она кивнула.
– Он порядочный коп. Ему бы только чуть поменьше спеси.
– Спесь – это, может быть, единственное, что у него есть, – возразил я. – Но по какой‑то причине он меня не любит. И спросит о чем угодно, если решит, что этим загонит меня в угол.
– Тогда скажи ему правду, – сказала Дебора с невозмутимым видом. – Но сначала скажи ее мне.
И она снова ткнула меня в то же место.
– Пожалуйста, Дебора, ты же знаешь, какая у меня нежная кожа.
– Не знаю, – ответила она. – Но чувствую, что начинаю узнавать.
– Такое больше не повторится, – пообещал я. – Это было просто какое‑то ночное вдохновение, Дебора. Что бы я тебе сказал, если бы позвонил, а дело обернулось бы ничем?
– Но оно не обернулось ничем. Как раз наоборот! Еще тычок.
– Я правда не был уверен, что так случится. И я бы чувствовал себя последним придурком, если бы втянул тебя.
– А теперь представь, как бы я себя чувствовала, если бы он убил тебя.
Вот так сюрприз. Мне трудно даже начать представлять, что бы она почувствовала. Сожаление? Разочарование? Гнев? Боюсь, все эти штуки выше меня. И я просто повторил:
– Прости меня, Деб. – А потом, как неунывающая Полианна, которая в любом деле находит светлые стороны, добавил: – Но по крайней мере там был рефрижератор.
Она моргнула.
– Там был грузовик?
– Ох, Деб, они тебе не рассказали?
Тычок.
– Черт возьми, Декстер! – зашипела она. – Так что же грузовик?
– Был грузовик, – произнес я, несколько сконфуженный ее настолько эмоционально обнаженной реакцией, и, конечно же, тем фактом, что столь симпатичная женщина выбивает из меня все это дерьмо. – Он сидел за рулем фургона‑рефрижератора. Когда бросил мне голову.
Дебора схватила меня за руки и уставилась прямо в глаза.
– Иди ты… – наконец смогла сказать она.
– Как скажешь.
– Господи Иисусе… – произнесла Дебора, глядя в пространство и, очевидно, видя свое повышение по службе, проплывающее где‑то у меня над головой.
Она скорее всего собиралась продолжить, если бы в этот момент Эйнджел – не родственник – не подал голос, перебивший гул, висящий над Ареной.
– Детектив? – крикнул он, вертя головой в поисках Л а Гэрты.
Голос звучал странно, словно в беспамятстве, как вскрик полузадушенного человека, не привыкшего громко говорить на людях. В помещении сразу же стало тихо. В интонации были одновременно и шок, и триумф: я нашел что‑то важное, но – о Господи!
Все глаза повернулись в сторону Эйнджела, а он показывал вниз, на сидящего на корточках лысого мужчину, который медленно и осторожно что‑то вынимал из верхнего пакета.
Мужчина наконец вытащил эту штуку из пакета, неловко держа, уронил, и она покатилась по льду. Он потянулся за ней, поскользнулся и поехал по льду вслед за поблескивающей штуковиной, пока их обоих не прибило к борту. Трясущейся рукой Эйнджел дотянутся до нее, схватил и поднял, чтобы всем нам было видно.
Внезапно воцарившаяся в помещении тишина была благоговейной, захватывающей и прекрасной, как всеподавляющий взрыв аплодисментов после того, как с гениального произведения сняли покрывало.
Это было зеркало заднего вида с грузовика.

Глава 11

Огромное одеяло оглушительной тишины висело над Ареной всего мгновение. Затем гул голосов приобрел новый оттенок – люди старались увидеть, объяснить, обсудить.
Зеркало. Что, черт возьми, это означает?
Хороший вопрос. Несмотря на то, что такой поворот событий очень тронул меня, никаких спонтанных теорий о том, каково его значение, у меня не появилось. Так иногда бывает в большом искусстве. Оно воздействует на тебя, а ты не можешь объяснить как. Глубокий символизм? Тайное послание? Мучительная мольба о помощи и понимании? Невозможно ответить – впрочем, для меня и вовсе не первостепенно. Я хотел надышаться всем этим. Пусть другие беспокоятся, как зеркало оказалось здесь. В конце концов, могло просто выпасть, и он решил выбросить его в первый подвернувшийся мешок для мусора.
Нет, невозможно, конечно, нет. Зеркало оказалось здесь по какой‑то очень важной причине. Для него эти мешки – не мусорные. Как он только что элегантно доказал хоккейным представлением, способ преподнесения – важная часть того, что он делает. Он не допустит обыденности ни в одной детали. Что же означает зеркало? Все сходится на том, что, как бы ни импровизировал убийца, зеркало к фрагментам тела он приложил совершенно намеренно. Более того, где‑то между лопаток у меня появилось ощущение, что это очень точное и очень личное послание.
Мне?
Если не мне, то кому? Остальная часть действия обращена к миру в целом: «Смотрите, кто я есть! Смотрите, кто мы все есть. Смотрите, что я делаю». Зеркало от грузовика не вписывается в программное заявление. Сегментирование тела, дренирование крови – это необходимо и элегантно. Но зеркало – причем, если окажется, что оно от того фургона, который я преследовал, – другое дело. Элегантно – да; но что оно добавляет к общей картине? Ничего. Зеркало вложено с какой‑то другой целью, и цель эта должна иметь новую и совершенно другую мотивацию. Я почти чувствовал электрический заряд мысли, пронизывающий меня. Если зеркало с грузовика, то предназначаться оно может только мне.
Но что оно означает? 
– На кой черт оно здесь? – спросила Деб. – Зеркало. Зачем?
– Не знаю, – ответил я, все еще ощущая в себе пульсирующую энергию. – Тем не менее, поспорю с тобой на ужин с крабами у Джо, что оно с того фургона‑рефрижератора.
– Не спорь, – сказала она. – По крайней мере, оно решает один важный вопрос.
Пораженный, я смотрел на Деб. Она – правда, что ли, интуитивно – нашла то, что пропустил я?
– Что за вопрос, сестричка?
Она кивнула на кучку копов управленческого уровня, пререкающихся на краю поля.
– Юрисдикция. На сей раз она наша. Пошли.
На поверхности детектив Ла Гэрта не выглядела впечатленной этим новым вещественным доказательством. Возможно, она хотела скрыть глубокое беспокойство, вызванное символизмом зеркала и всем, что с ним может быть связано, за тщательно возведенным фасадом безразличия. Или так, или она действительно непробиваема, как бетонная стена. Она все еще стояла с Доуксом. К его чести, он выглядел обеспокоенным, но, может быть, его лицо просто устало от вечно злобного взгляда и решило примерить что‑то новое.
– Морган, – обратилась Ла Гэрта к Деб. – Я не узнала вас в одежде.
– Полагаю, иногда можно не заметить массу очевидного, детектив, – ответила Дебора, прежде чем я смог остановить ее.
– Точно, – парировала Ла Гэрта. – Именно поэтому некоторые из нас никогда не становятся детективами.
Полная и бескровная победа. Ла Гэрта, даже не дождавшись, пока пуля долетит до цели, отвернулась от Деб и заговорила с Доуксом:
– Выясните, у кого есть ключи от Арены. Кто может зайти сюда в любое время.
– Ага, – произнес Доукс. – Проверить все замки, не взломаны ли?
– Нет. – Ла Гэрта довольно мило нахмурилась. – У нас теперь есть свой контакт со льдом. – Она взглянула на Дебору. – Этот рефрижератор только путает нам карты. – Снова Доуксу. – Ткани должны были повредить здесь, на льду. Поэтому убийца как‑то связан со льдом в этом здании. – Она в последний раз посмотрела на Дебору. – А не с грузовиком.
– Ага, – произнес Доукс.
Голос его прозвучал неуверенно, однако дело ведет не он.
Ла Гэрта перевела взгляд на меня.
– Думаю, ты можешь ехать домой, Декстер. Я знаю, где ты живешь, если вдруг понадобишься.
По крайней мере хоть не подмигнула. Дебора проводила меня до больших двойных дверей Арены.
– Если так пойдет дальше, через год я буду регулировщиком, – продолжала ворчать она.
– Ерунда, Деб, максимум на пару месяцев.
– Спасибо.
– Нет, правда. Ты не должна так явно ее провоцировать. Видела, как это делает сержант Доукс? Ради Бога, действуй потоньше.
– Потоньше! – Она резко затормозила и схватила меня за грудки. – Послушай, Декстер. Это ведь никакая не игра.
– А вот нет, Деб. Игра, да еще какая. Политическая игра. А ты не играешь в нее как следует.
– Я ни во что не играю! – зарычала она. – На карте человеческие жизни. На свободе гуляет мясник, и он останется на свободе, пока здесь распоряжается эта слабоумная Ла Гэрта.
Я подавил в себе всплеск надежды.
– Вполне вероятно…
– Так оно и есть, – настаивала Дебора.
– Но, Дебора, ты ничего не сможешь изменить, если сошлешь себя регулировать движение в Коконат‑Гроув.
– Ты прав. Если только не найду убийцу.
Ну вот, приехали. У некоторых просто отсутствует представление о том, как устроен мир. А так она очень не глупа, правда. Просто унаследовала у Гарри всю его земную прямоту, его прямолинейность в решении проблем, только вот забыла прихватить немного мудрости. У Гарри туповатость применялась, когда надо было решить какой‑нибудь дерьмовый вопрос. У Деборы это был способ притвориться, что такового не существует.
До моей машины меня подвез один из патрулей. Потом я ехал домой, представляя, что оставил голову у себя, тщательно завернул в салфетку, положил на заднее сиденье и вот везу домой. Ужасно и глупо, согласен. В первый раз я понял этих грустных людей, чаще всего шрайнеров, которые ласкают женские туфли или носят с собой грязное белье. Жуткое чувство, мне захотелось принять душ, наверное, так же сильно, как хотелось бы погладить эту голову.
Только вот у меня ее не было. Делать нечего, пора домой. Я ехал медленно, на несколько миль в час ниже разрешенной скорости. В Майами это как повесить на спину плакат «Вмажь мне!». Конечно, мне никто не вмазал, для этого им пришлось бы замедлить ход. Мне гудели семь раз, восемь раз показали средний палец, и пять машин просто объехали меня – кто по тротуару, кто по встречной.
Впрочем, сегодня даже высокая энергетика этих водителей не смогла поднять мне настроение. Я был смертельно утомлен и потрясен, мне нужно подумать, забыть гулкое эхо Арены и тупую болтовню Ла Гэрты. Медленная езда дала мне возможность поразмыслить, разобраться в значении всего произошедшего за день. И выяснилось, что одна глупая фраза все время звенит у меня в голове, перескакивая с извилины на извилину. Казалось, она живет собственной жизнью. Чем больше я в нее мысленно вслушивался, тем больше смысла находил. А по ту сторону смысла она превращалась в некую искушающую мантру. Стала ключом к мыслям об убийце, выкатившейся на дорогу голове, засунутому в мешок зеркалу и восхитительно сухим фрагментам тела.
Если бы это был я… 
Например: «Если бы это был я, что бы я хотел сказать этим зеркалом?» или «Если бы это был я, что бы я сделал с грузовиком?»
Конечно, это могло бы показаться завистью, что плохо для души, но поскольку души у меня нет, значит, нет и проблемы. Если бы это был я, я бы бросил грузовик в укромном месте неподалеку от Арены. Потом очень быстро убрался бы оттуда – на припрятанном где‑то рядом автомобиле? На угнанном? Зависит от обстоятельств. Если бы это был я, оставить части тела на Арене было запланировано заранее, или так вышло в результате гонки по дамбе?
Нелогично. Он не мог предугадать, что кто‑то погонится за ним в сторону Норт‑Бэй‑Виллидж, разве не так? Но почему тогда у него была готовая для броска голова? И почему все остальное он отвез на Арену? Странный выбор. Да, там полно льда, а холод – это только хорошо. Вот только огромное гулкое пространство совершенно не подходит для такого рода интимных моментов – если бы это был я. Арена – ужасная, настежь открытая опустошенность, не может быть проводником настоящего творчества. Забавно побывать, но не здесь студия настоящего художника. Свалка, а не рабочее место. Просто не соответствует ощущениям.
Конечно, если бы это был я.
Итак, Арена – смелый бросок на неизведанную территорию. Такой ход должен разозлить полицию и скорее всего направить ее в ложном направлении. Если там, само собой, еще понимают, что такое ложное направление, в чем я все больше сомневаюсь.
И – чтобы покончить с зеркалом: если я прав насчет причин выбора Арены, тогда зеркало – дополнительный атрибут, отражающий эти причины. Оно может служить связующим звеном, комментарием ко всему, что произошло, включая оставленную отдельно голову. Заявлением, объединяющим все нити, связывающим их в аккуратные узлы, подобно фрагментам тела в пластиковых мешках.
Заявлением, элегантно подчеркивающим основную работу. Итак, как бы звучало заявление, если бы это был я?
Я тебя вижу. 
Ну хорошо. Конечно, именно так. Я тебя вижу. Я знаю, что ты идешь за мной, и я слежу за тобой. Только я намного впереди, контролирую твой курс, устанавливаю скорость и наблюдаю, как ты следишь за мной. Я тебя вижу. Я знаю, кто ты такой, где ты, а все, что ты знаешь обо мне, – это то, что я наблюдаю за тобой.
Я вижу тебя. 
Звучит логично. Только почему же мне не становится легче?
Дальше, что из этого я могу рассказать дорогой моей бедняжке Деборе? Дело принимает слишком личный оборот, приходится напрягаться, чтобы не забыть, что в нем существует еще и публичная сторона, и сторона эта важна для моей сестры и ее карьеры. Если у меня достаточно ума, чтобы слышать и реагировать, я не скажу ни ей, ни кому бы то ни было, что, по‑моему, убийца пытается мне объяснить. А остальное? Должен ли я что‑нибудь рассказать ей и хочу ли?
Все, перебор. Нужно поспать, иначе всего этого не рассортировать.
Я чуть не плакал, когда забрался в постель. Не стал сопротивляться сну, который наступил мгновенно, и я провалился в темноту. Проспал почти два с половиной часа, пока меня не разбудил телефонный звонок.
– Это я, – сказал голос на другом конце.
– Конечно, ты.
И это, конечно, была Дебора.
– Я нашла рефрижератор.
– Что ж, поздравляю, Деб. Очень хорошая новость. На другом конце провода наступила долгая тишина.
– Деб? – произнес я наконец. – Это ведь хорошая новость, правда?
– Нет, – ответила она.
Потребность во сне все еще ухала в моей голове, как выбивалка по циновке, хотя я и старался сконцентрироваться.
– Э‑э… Дебора, что ты… что случилось?
– Я опознала ее. Абсолютно точно. Фотографии, части тела и все такое. И, как образцовый скаут, все рассказала этой сучке.
– И она тебе не поверила? – спросил я скептически.
– Может быть, и поверила.
Я старался открыть глаза, но они упрямо закрывались, и я сдался.
– Извини, Деб, кто‑то из нас недоговаривает.
– Я пыталась объяснить ей, – очень тихим, усталым голосом произнесла Дебора, и у меня возникло ужасное чувство, как будто лодка тонет, а вычерпывать воду нечем. – Я все ей рассказала. Я даже была вежливой.
– Очень хорошо. И что же сказала она?
– Ничего.
– Совсем ничего?
– Совсем ничего, – повторила Деб. – Кроме обычного «спасибо», типа того, которое говоришь парню в гостинице, который отгоняет твою машину на стоянку. Потом она улыбается мне своей милой улыбочкой и отворачивается.
– Ну ладно, Деб, неужели ты действительно ожидала, что она…
– А потом я узнаю, почему она так улыбается, – продолжала Деб. – Как будто я неумытая дурочка, а она наконец‑то решила, где меня можно запереть.
– О нет. Ты имеешь в виду, что тебя сняли с дела?
– Мы все сняты с дела, Декстер. – Она сказала это таким же усталым голосом, как и мой. – Ла Гэрта произвела арест.
На линии наступило еще более продолжительное молчание, внезапно я понял, что голова совершенно перестала работать, но по крайней мере я полностью проснулся.
– Что?
– Ла Гэрта кого‑то арестовала. Какого‑то парня, который работает на Арене. Она задержала его и уверена, что убийца – он.
– Не может быть, – сказал я, хотя понимал, что вполне может.
Ах ты, дурная сучка! Ла Гэрта, конечно, а не Деб.
– Точно, Декстер. Только не пытайся объяснить это детективу Ла Гэрте. Она уверена, что взяла нужного парня.
– Насколько уверена? – спросил я.
Голова пошла кругом, меня даже затошнило, сам не понимаю почему.
– Через час она дает пресс‑конференцию, – фыркнула Деб. – Она уверена, что все очень хорошо.
Биение пульса в голове стало слишком громким. Ла Гэрта произвела арест? Кто же это? Кого она могла зацепить? Неужели она вправду способна игнорировать все улики, запах и манеру убийств? Арестовала кого‑то? Не существует никого, кто бы творил то же, что этот убийца, – и продолжает творить, – и который позволил бы такой бородавке, как Ла Гэрта, поймать себя. Могу на жизнь поспорить.
– Нет, Дебора, – сказал я. – Нет. Невозможно. Она взяла не того парня.
Дебора рассмеялась смехом полицейского, которому все осточертело.
– Да. Я это знаю. Ты знаешь. А она не знает. А хочешь, я тебя развеселю? Даже он не знает.
Тут уже я перестал понимать.
– О ком ты говоришь, Деб? Кто не знает? Она повторила свой жуткий смешок.
– Парень, которого она арестовала. Вполне возможно, что он так же сбит с толку, как и Ла Гэрта, Деке. Потому что он признался.
– Что?
– Он признался, Декстер. Этот ублюдок признался.

Глава 12

Его звали Дэрилл Эрл Макхейл, и был он из тех, которых мы любим называть дважды неудачниками. Двенадцать лет из последних двадцати он провел в качестве гостя штата Флорида. Любезному сержанту Доуксу удалось откопать его имя в списках персонала Арены. При проверке компьютерной базы данных сотрудников, у которых зарегистрированы проявления жестокости или которые осуждались за уголовные преступления, фамилия Макхейла фигурировала дважды.
Дэрилл Эрл Макхейл был пьяницей и драчуном. Время от времени он по мелочи грабил заправочные станции. Макхейл мог продержаться на работе с минимальной зарплатой не больше одного‑двух месяцев. А потом в один прекрасный вечер в пятницу он закладывал за воротник несколько упаковок пива и решал, что он – сам Гнев Господень. Садился за руль и катался, пока не находил заправочную станцию, которая приводила его в бешенство. Размахивая оружием, врывался внутрь, забирал деньги и уезжал. После этого тратил весь свой увесистый улов из восьмидесяти – девяноста долларов на покупку еще нескольких упаковок пива, пока не начинал чувствовать, что просто обязан кого‑нибудь поколотить. Дэрилл Эрл не был крупным человеком: тощий, ростом пять футов шесть дюймов. Поэтому, чтобы играть без риска, этим «кем‑нибудь», как правило, оказывалась его собственная жена.
Так оно и было, и, как ни странно, пару раз Макхейлу удавалось выйти сухим из воды. Потом однажды вечером он зашел слишком далеко, на целый месяц уложив жену в больницу. Она подала заявление, а так как у него уже была уголовная биография, ему пришлось поволноваться.
Макхейл по‑прежнему пил, но его явно крепко припугнули в Рэйфорде, куда ненадолго поместили для выправления мозгов. Он получил работу вахтера в Арене и, как ни странно, держался за нее. Насколько известно, он уже целую вечность не бил жену.
На долю нашего парня пришлось даже несколько мгновений славы, когда «Пантеры» играли на Кубок Стенли. В его обязанности входило выбегать на лед и убирать предметы, которые туда бросали фанаты. В тот год это стало его основной работой, так как всякий раз, когда «Пантеры» забивали гол, фанаты выбрасывали на лед три‑четыре тысячи пластиковых крыс. Ему приходилось тащиться на лед и собирать их. Конечно, нудная работа. И вот однажды, вдохновленный несколькими глотками дешевого пойла, он поднял одну из таких пластиковых крыс и выдал нечто похожее на крысиный танец. Толпа это слопала и заорала «Еще!». И продолжала требовать всякий раз, когда Дэрилл Эрл выкатывался на лед. Дэрилл Эрл исполнял этот танец до конца сезона.
Сегодня пластиковых крыс запретили. Даже если бы их наличие требовалось по федеральному законодательству, никто не стал бы их швырять на лед. «Пантеры» не забили ни одного гола с тех пор, как в Майами был честный мэр, то есть с прошлого века. Но Макхейл все еще показывался время от времени на играх, надеясь, что его последний тустеп попадет в телекамеру.
На пресс‑конференции Ла Гэрта отлично сыграла свою роль. В ее изложении дело звучало так, что воспоминания о том крошечном миге славы и привели Дэрилла Эрла на грань убийства. И конечно, учитывая пьянство и жестокое обращение с женщинами, он оказался превосходным подозреваемым в серии нелепых и жестоких убийств. А проститутки Майами могут спать спокойно: убийства прекратились. Под непреодолимым давлением глубокого и безжалостного следствия Дэрилл Эрл признался. Дело закрыто. Возвращайтесь к работе, девочки.
И пресса проглотила такую лажу. Думаю, что на самом деле ее нельзя в этом винить. Ла Гэрта проделала мастерскую работу, представив необходимое количество фактов, расцвеченных глянцевыми умозаключениями, в которых желаемое выдавалось за действительное. Такое убедит почти любого. Ну и конечно, чтобы стать репортером, не надо сдавать тест на IQ. Но даже при таких условиях я всегда надеюсь хоть на какой‑нибудь проблеск. И всегда разочаровываюсь. Может быть, ребенком я видел слишком много черно‑белых фильмов. Я все еще считаю, что циничный, испитый репортер из крупной городской ежедневной газеты должен задавать неудобные вопросы и вынуждать следствие на тщательное повторное изучение улик.
К сожалению, жизнь не всегда имитирует искусство. И на пресс‑конференции Ла Гэрты роль Спенсера Трейси играл комплект моделей‑мужчин и моделей‑женщин с безупречными прическами в легких тропических костюмах. Их проницательность свелась к вопросам: «Что вы почувствовали, когда нашли голову?» и «Можно нам сделать несколько снимков?»
Один‑единственный репортер, Ник‑как‑его‑там из местного отделения телевидения Эн‑би‑си спросил детектива Ла Гэрту, уверена ли она в том, что убийца – Макхейл. Впрочем, когда она ответила, что подавляющее превосходство доказательной базы в этом деле однозначно указывает на то, что так оно и есть, и в любом случае признание признано убедительным, он отстал. Либо ответ его удовлетворил, либо слова оказались слишком длинными.
Ну, значит, так. Дело закрыто, правосудие свершилось. Могучий механизм устрашающего аппарата борьбы с преступностью округа Метро одержал еще одну триумфальную победу над темными силами, осаждающими Наш Прекрасный Город Майами. Неплохое получилось шоу. Ла Гэрта раздала несколько очень нелицеприятных фото (анфас, профиль) Дэрилла Эрла вместе с новыми глянцевыми снимками себя любимой в процессе следствия – работа модного рекламного фотографа из Саут‑Бич (две с половиной сотни долларов в час).
Комплект выглядел восхитительно иронично: внешний вид опасности и летальной реальности – и такая разница. Потому что, насколько грубым и жестоким ни выглядел бы Дэрилл Эрл, настоящая угроза для общества – Ла Гэрта. Она отозвала собак, прекратила крики и плач, вернула людей спать в горящее здание.
Неужели я единственный, кто видит, что Дэрилл Эрл Макхейл никак не может быть убийцей? Что в этих убийствах присутствует стиль и смысл, которые тупоголовый Макхейл не смог бы даже понять?
Я никогда еще не был так одинок в восхищении настоящей работой настоящего убийцы. Казалось, сами фрагменты тела поют для меня, поют рапсодию бескровного чуда, которая зажигает мне сердце и заполняет сосуды хмельным чувством благоговейного трепета. Что, однако, никак не может воспрепятствовать моему рвению изловить настоящего убийцу, холодного и необузданного палача невинных, который, безусловно, должен предстать перед правосудием. Правильно, Декстер? Правильно? Алло!
Я сидел у себя в квартире, тер опухшие со сна глаза и думал о только что увиденном шоу. Почти идеальная пресс‑конференция, лучше бывает только с фуршетом и обнаженными девицами. Понятно, Ла Гэрта дернула за все ниточки, которые смогла найти, чтобы сделать из этой конференции самую крупную и сенсационную из когда‑либо происходивших в нашем городе. И возможно, впервые за свою карьеру облизывания того, на что натягивают продукцию «Гуччи», Ла Гэрта действительно и искренне верит, что поймала того, кого нужно. Должна верить. Грустно, конечно. Она ведь думает, что в этот раз сделала все правильно. Ла Гэрта даже не предприняла никаких политических действий; по ее мнению, она проделала свою работу чисто, честно и открыто. Раскрыла преступление, пойдя своим путем, поймала плохого парня, поставила крест на убийствах. Честно заработанные аплодисменты за хорошую работу. И каким милым сюрпризом для нее окажется новое тело.
Потому что я знаю – ни доли сомнения! – что убийца все еще здесь. Возможно, он смотрел пресс‑конференцию по Седьмому каналу, каналу для знатоков кровавых дел. В настоящий момент он скорее всего слишком громко смеется, чтобы быть в состоянии взяться за нож, но это пройдет. А когда пройдет, то чувство юмора, несомненно, подскажет ему, как наилучшим образом прокомментировать ситуацию.
Почему‑то эта мысль не задавила меня страхом, отвращением и беспощадной решимостью остановить безумца, пока не поздно. Вместо этого я почувствовал легкий укол предвкушения. Ненормально, конечно, тем не менее от этого стало еще интереснее. Да, я хочу остановить убийцу, хочу, чтобы он предстал перед правосудием, да, конечно… но разве обязательно, чтобы это случилось так скоро?
Однако нужно будет еще организовать небольшой обмен. Если уж я собираюсь внести свою маленькую лепту в поимку настоящего убийцы, я должен сделать так, чтобы одновременно произошло что‑нибудь позитивное. И пока я об этом думал, зазвонил телефон.
– Да, я видел, – произнес я в трубку.
– Иисусе! – сказала Дебора на другом конце. – Я думала, меня стошнит.
– Ну, я не буду вытирать твое воспаленное чело, сестричка. Есть работенка.
– Иисусе! – повторила она. – Что за работенка?
– Скажи, – спросил я, – ты попала в немилость, сестричка?
– Я устала, Декстер. Выдохлась так, как в жизни еще не было. В чем дело, скажи по‑английски.
– Я спрашиваю, посадили ли тебя, как сказал бы отец, в собачью будку? Смешали ли в Департаменте твое имя с дерьмом? Подверглась ли твоя профессиональная репутация обливанию грязью, вредному воздействию, пятнанию, подкрашиванию, сомнению?
– Типа истории с Эйнштейном и подножками Ла Гэрты? Моя профессиональная репутация – в полном дерьме, – проговорила она с такой горечью, которой я никогда не ожидал услышать от такой молодой девицы.
– Хорошо. Очень важно, что тебе нечего терять.
– Рада доставить удовольствие. Понимаешь, Декстер, если я скачусь еще ниже, то закончу, подавая кофе в отделе по работе с населением. Что мне делать, Декстер?
Я закрыл глаза и откинулся в кресле.
– Ты официально заявишь – капитану и вообще в Департаменте, – что уверена: Дэрилл Эрл не тот человек, и вскоре должно произойти новое убийство. Ты представишь пару неотразимых доказательств своей правоты и на некоторое время станешь посмешищем для всего Майами‑Метро.
– Я уже посмешище, подумаешь, большое дело, – сказала она. – Но у тебя‑то есть причины так считать?
Я покачал головой. Иногда мне трудно поверить, что она так наивна.
– Дорогая моя сестрица, ты же на самом деле не веришь, что Дэрилл Эрл виновен?
Деб не ответила. Я слышал, как она дышит, и подумал, что она, наверное, тоже устала – каждой клеточкой тела, как и я сам. Единственное, чего у нее нет, так это энергии, которую мне дает уверенность в том, что я прав.
– Деб? – повторил я.
– Парень признался, Декстер, – проговорила она наконец, и в ее голосе я услышал полное изнеможение. – Я не… Я была не права, даже когда… То есть… Но он признался. Разве это… это… Черт! Может, оставить все как есть, Деке?
– О ты, неверующий, – продекламировал я. – Она взяла не того парня, Дебора. А ты сейчас собираешься переписывать политику.
– А что делать?
– Дэрилл Эрл Макхейл – не тот. Абсолютно никаких сомнений.
– Даже если ты прав, что с того? – спросила она. Теперь настала моя очередь моргать и удивляться.
– Прошу прощения?
– Ну, смотри, если я – убийца, почему бы мне не сообразить, что я уже не на крючке, так? С арестом этого парня горячим уже не пахнет, понимаешь? Почему бы мне просто не остановиться? Или перебраться в другое место и снова начать там?
– Невозможно, – ответил я. – Ты не представляешь, как думает этот парень.
– Ну да, не представляю. А откуда ты знаешь? Я предпочел проигнорировать вопрос.
– Он останется именно здесь, и он собирается убивать снова. Он должен показать всем нам, что думает о нас.
– И что же?
– Ничего хорошего, – признал я. – Мы сделали глупость, арестовав явного придурка. Смешно.
– Ха‑ха, – произнесла Деб без особого веселья.
– Но мы еще и оскорбили его. Признание за всю его работу мы подарили узколобой и тупой Деревенщине. То же самое, что сказать Джексону Поллоку, что твой шестилетка‑сын может нарисовать так же.
– Джексон Поллок? Художник? Декстер, этот парень – мясник!
– По‑своему, Дебора, он художник. И думает о себе именно так.
– О, ради Бога! Глупее этого…
– Поверь мне, Деб.
– Конечно, я тебе верю. С чего мне тебе не верить? Итак, у нас есть гневно изумленный художник, который никуда не собирается уезжать, правильно?
– Правильно. Он должен сделать это снова, и сделает у нас прямо под носом, и, возможно, на сей раз – немного больше.
– Ты имеешь в виду, что он собирается убить толстую проститутку?
– Больше по масштабу, Дебора. Крупнее по концепции. Больше брызг.
– О! Больше брызг. Точно. Как в миксере.
– Ставки выросли, Деб. Мы оттолкнули его, оскорбили, и в следующем убийстве это будет отражено.
– Ну‑ну. И как же?
– Пока не знаю, – признался я.
– Но ты уверен.
– Точно, – ответил я.
– Шикарно, – сказала она. – Теперь я знаю, к чему готовиться.

Глава 13

Когда я на следующий день после работы открыл свою входную дверь, я знал: что‑то не так. Кто‑то побывал в моей квартире.
Дверь не взломана, окна не выставлены, не видно никаких следов вандализма, но я знал. Называйте это шестым чувством или еще как хотите. Кто‑то здесь побывал. Может быть, я унюхал феромоны, которые незваный гость оставил в молекулах моего воздуха. Возможно, потревожили ауру моего жилища. Не важно, как я узнал. Узнал, и все. Кто‑то посетил мою квартиру, пока я был на работе.
Вполне может оказаться, что не произошло ничего серьезного. В конце концов, это Майами. Люди каждый день возвращаются домой и видят, что пропал телевизор, унесли ювелирные украшения и электронику; кто‑то вторгся на их территорию, вещи перерыты, а любимая собака беременна. Но у меня все иначе. Даже когда я бегло осматривал квартиру, я уже знал, что не обнаружу ни одной пропажи.
Так оно и было. Ничего не пропало.
Зато кое‑что появилось.
Мне потребовалось несколько минут, чтобы это обнаружить. Полагаю, благодаря рефлексу, приобретенному на работе, в первую очередь я решил проверить самые заметные предметы. Когда незваный гость наносит тебе визит, нормальный ход событий – это когда пропадают такие вещи, как игрушки, ценности, семейные реликвии, несколько последних шоколадных вафелек. Проверил.
Все на своих местах. Компьютер, акустическая система, телевизор и видеомагнитофон – все стояло именно на тех же местах, как и до моего ухода. Даже моя маленькая коллекция бесценных стеклянных препаратов так и осталась припрятанной в книжном шкафу, каждая высушенная капелька крови на своем месте. Все точно там, как и до моего ухода.
Потом, на всякий случай, я проверил приватные зоны: спальню, ванную, шкафчик с лекарствами. Тоже все в порядке, явно ничего не потревожено, и все же, казалось, в воздухе над каждым предметом висит ощущение, что его изучили, потрогали, поставили на место, и все с такой исключительной аккуратностью, что даже частички пыли остались на своих местах.
Я вернулся в гостиную, утонул в кресле, еще раз осмотрелся, неожиданно почувствовав неуверенность. Я абсолютно точно знал, что здесь кто‑то был, но зачем? И кто это так интересуется моей скромной персоной, что приходит в мое скромное жилище, а потом уходит, оставив все, как и было? Ведь ничего не пропало, все в полном порядке. Кипа газет в ящике для макулатуры, кажется, слегка сдвинута влево – или это мои фантазии? Может, виноват поток воздуха от кондиционера? Ничего на самом деле не изменилось и не пропало. Ничего.
И вообще, кому понадобилось вламываться в мою квартиру? Ничего в ней особого нет – насчет этого я постарался. Она стала частью построения моего профиля по системе Гарри. Сочетайся. Веди себя нормально, даже нудно. Не делай и не имей ничего такого, что могло бы вызвать комментарии. Так я и поступал. У меня нет никаких настоящих ценностей, кроме стерео и компьютера. По соседству имеются гораздо более привлекательные цели.
В любом случае зачем кому‑то понадобилось вламываться ко мне, ничего не взять, ничего не сделать, не оставить ни малейшего следа? Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза; будьте уверены, я пытался представить себе всю ситуацию полностью. Явно нервишки разболтались. Симптом недостатка сна и чрезмерного беспокойства по поводу капитального ущерба, нанесенного карьере Деборы. Еще один маленький признак того, что беднягу старика Декстера вынесло на глубокие воды. Последний безболезненный эволюционный шаг от социопата к психопату. Предполагать, что тебя окружают анонимные враги, в Майами не обязательно считается сумасшествием, но вести себя так – социально неприемлемо. От таких обычно в конце концов отворачиваются.
И все же ощущение было таким сильным. Я пытался стряхнуть его: просто причуда, нервный тик, несварение желудка в последней стадии. Я встал, потянулся, сделал глубокий вдох и попробовал подумать о хорошем. Не получилось. Помотал головой из стороны в сторону и отправился в кухню выпить воды; там оно и было.
Там оно и было.
Я стоял перед холодильником и смотрел, не знаю сколько, просто стоял и тупо пялился.
На дверце холодильника маленьким магнитом в виде какого‑то тропического фрукта за волосы была пришпилена кукольная головка Барби. Не помню, чтобы я ее туда повесил. Не помню даже, чтобы у меня такая была.
Я протянул руку и дотронулся до маленькой пластиковой головки. Она мягко закачалась, постукивая по дверце – тук‑тук, тук‑тук. Качнувшись, головка повернулась лицом и, казалось, посмотрела на меня настороженным и заинтересованным взглядом, прямо как собака колли. Я тоже посмотрел.
Не до конца понимая, что я делаю и зачем, я открыл дверцу холодильника. Там, на контейнере для льда, аккуратно лежало тело Барби. Ноги и руки отделены от туловища, а само туловище разделено пополам в области талии. Все части аккуратно уложены, обернуты и связаны друг с другом розовой ленточкой. А одна из крошечных ручек Барби держит маленький аксессуар – зеркальце из своей сумочки.
Через какое‑то время я закрыл дверцу. Хотелось лечь на пол и прижаться щекой к прохладному линолеуму. Вместо этого я мизинцем подбросил головку Барби. Снова это «тук‑тук». Еще раз подбросил. Тук‑тук. Э, да у меня новое хобби!
Я оставил куклу в покое и, вернувшись в свое кресло, утонул в подушках и закрыл глаза. Понимаю, что должен бы расстроиться, разозлиться, испугаться, почувствовать себя оскверненным, светиться параноидальной ненавистью и праведным гневом. Ничего подобного. Вместо этого я испытывал… что? Что‑то больше похожее на легкое головокружение. Возможно, беспокойство или… или радостное возбуждение?
Теперь, разумеется, не могло быть никаких сомнений в том, кто побывал в моей квартире. Если только я не куплюсь на то, что случайный незнакомец по неизвестным причинам наугад выбрал мою квартиру в качестве идеального места для демонстрации обезглавленной куклы Барби.
Нет. Меня посетил мой любимый художник. Как он меня нашел – не так важно. Совершенно никакого труда не составило бы запомнить номер моей машины в ту ночь на эстакаде. У него было вполне достаточно времени, пока он наблюдал за мной из‑за заправочной станции. А потом любой мало‑мальски компьютерно грамотный человек может найти мой адрес. А найдя – остается проскользнуть внутрь, внимательно осмотреться и оставить послание.
И вот оно – послание. Голова висит отдельно, части тела сложены на льду в холодильнике, и снова проклятое зеркало. В сочетании с полнейшим отсутствием интереса ко всему остальному в моей квартире все складывается в одно целое.
Только во что? Что он имеет в виду?
Он мог оставить все, что угодно, а мог не оставить ничего. Он мог проткнуть окровавленным мясницким ножом коровье сердце и мой линолеум. Я ему благодарен, что он этого не сделал – какая была бы грязь, – но почему Барби? Если отвлечься от очевидного факта, что кукла символизирует тело последней жертвы, то зачем мне об этом напоминать? И действительно ли это послание более зловещее, чем могло бы быть… или менее? Означает ли оно: «Я слежу за тобой, и я тебя достану»?
Или оно говорит: «Привет! Хочешь, поиграем?»
И я хочу. Конечно, хочу.
Но что же зеркало? Его присутствие теперь приобретает гораздо более глубокий смысл, чем тогда – с грузовиком и гонкой по эстакаде. Теперь оно значит намного больше. Все, до чего я пока додумался, это: «Посмотри на себя». И какой же тут заложен смысл? Для чего мне смотреть на себя? Я не настолько тщеславен, чтобы испытывать от этого восторг; по крайней мере я не полон самомнения о своей физической наружности. И с какой стати мне смотреть на себя, когда на самом деле я хочу увидеть убийцу? То есть зеркало должно иметь какой‑то другой смысл, который до меня еще не дошел.
И даже в этом я не мог быть полностью уверен. Вполне вероятно, что реального смысла нет вообще. Мне не хотелось бы так думать о нашем элегантном художнике, но ведь это вполне возможно. Он может иметь в виду все, что угодно: какие‑то личные проблемы, безумие, страх… И абсолютно никакой возможности узнать. А значит, нельзя узнать и то, что мне со всем этим делать. Если только я должен что‑то делать.
И я сделал выбор, свойственный человеку. Смешно, если подумать: я – и выбор, свойственный человеку. Гарри мог бы гордиться. Чисто по‑человечески я решил ничего не делать. Поживем – увидим. Я не буду заявлять о случившемся. В конце концов, о чем заявлять? Ничего не пропало. Мне совершенно нечего сказать официально, кроме разве что: «Капитан Мэттьюз, полагаю, вы должны знать, что кто‑то, по‑видимому, вломился в мою квартиру и оставил куклу Барби у меня в морозильнике».
Отличный получился бы резонанс. Уверен, слух мгновенно облетел бы весь Департамент. Возможно, сержант Доукс лично занялся бы расследованием и дал бы наконец волю своему таланту к ведению не стесненного условностями допроса. И возможно, меня просто внесли бы в список умственно недееспособных, а вместе со мной и бедняжку Деб, ведь официально дело закрыто, и, даже если его снова открыть, при чем здесь кукла Барби?
Нет, рассказать тут совершенно нечего, во всяком случае ничего, что можно было бы объяснить. Рискуя получить еще одну серию жестоких ударов локтем, я ничего не скажу даже Деборе. По причинам, которые я не решусь начать объяснять даже самому себе, это – личное. И, сохранив личный статус проблемы, у меня больше шансов приблизиться к загадочному посетителю. С целью привлечь его к правосудию. Естественно.
Приняв решение, я почувствовал себя намного легче. Почти что в эйфории. Без понятия, что из этого может получиться, но готов я был к любому варианту. Такое ощущение не покидало меня всю ночь, весь следующий день на работе, пока я готовил лабораторный отчет, успокаивал Деб, крал пончик у Винса Мацуоки. Оно было со мной, пока я ехал домой по радостно‑смертоносным вечерним автострадам. Я был в состоянии готовности категории «дзэн» – к любому сюрпризу.
Или я так думал.
Я только успел вернуться к себе в квартиру, развалиться в кресле и расслабиться, как зазвонил телефон. Я не стал ему мешать. Хотелось просто подышать пару минут, в тот момент я не мог думать ни о чем неотложном. Опять же, я ведь выложил почти пятьдесят долларов за автоответчик. Пусть отрабатывает.
Два звонка. Я закрыл глаза. Вдох. Расслабься, старик. Три звонка. Выдох. Автоответчик щелкнул, и зазвучал мой изысканный голос: «Привет, меня сейчас нет дома, но я вам перезвоню сразу же, как только вернусь, если вы оставите сообщение сразу после сигнала. Спасибо».
Какой восхитительный голос! Какое всепроникающее остроумие! Все вместе – великое выступление! И звучит вполне по‑человечески. Я горжусь собой. Я сделал еще один вдох, слушая последовавший мелодичный «би‑и‑ип».
– Привет, это я.
Женский голос. Не Дебора. От раздражения задергалось веко. Почему столько людей начинают свои сообщения с «это я»? Конечно, это ты. Но кто, черт возьми, ты такая? В моем случае диапазон выбора достаточно ограничен. Я знаю, что это не Дебора. И, кажется, не Ла Гэрта, хотя все может быть… Так что осталась…
Рита?
– Ох, извини, я… – произносится на долгом выдохе. – Слушай, Декстер, извини. Я думала, ты мне позвонишь, а когда не позвонил, я решила… – Еще один долгий выдох. – В общем… мне нужно поговорить с тобой. Потому что я поняла… то есть… черт… не мог бы ты… позвонить мне? Если… ну, ты знаешь…
Я не знаю. Совсем. Я даже не уверен, кто это. Действительно Рита?
Еще один долгий вдох.
– Извини, если… – Очень длинная пауза. Два полных вдоха. Глубокий вдох – выдох. Глубокий вдох – резкий выдох. – Пожалуйста, позвони мне, Декстер. Понимаешь…
Долгая пауза. Еще один вдох. Повесила трубку.
Много раз в жизни мне уже казалось, как будто я что‑то пропустил, какой‑то очень важный ключ к головоломке, который есть у всех, а они об этом даже не подозревают. Обычно я особенно не комплексую, потому что в большинстве случаев все оборачивается изумительно тупым фрагментом вселенской мудрости типа правил игры в бейсбол или как себя вести на первом свидании.
Но иногда мне кажется, будто я прохожу мимо какого‑то огромного резервуара неиссякаемой мудрости, средоточия смысла, который мне неведом, а люди чувствуют его настолько глубоко, что им даже не нужно об этом говорить, да они и не смогли бы облечь его в слова.
Сейчас как раз один из таких случаев.
Я понимаю, что должен бы сообразить: на самом деле Рита имеет в виду нечто из ряда вон, ее паузы и запинания должны означать что‑то большое и чудесное, понятное существу мужского пола интуитивно. Но у меня нет ни малейшего понятия, что бы это могло быть и как понимать. Подсчитать вдохи? Засечь длительность пауз и перевести цифры в стихи Библии, чтобы разгадать код? Что она хочет мне сказать? И почему, кстати, она вообще пытается что‑то мне сказать?
Насколько я понимаю положение вещей, когда я, подчинившись какому‑то странному и глупому импульсу, поцеловал Риту, я пересек ту черту, которую мы оба договорились не пересекать. Сделав такое, назад уже не повернешь. В своем роде этот поцелуй явился неким актом убийства. По меньшей мере думать так – уже утешение. Я убил наши осторожные отношения, убил своим влажным языком, просто спихнул со скалы. Бах – и уже мертвец. С тех пор я ни разу даже не вспомнил о Рите. Она просто ушла, ее что‑то вытолкнуло из моей жизни, какая‑то непостижимая прихоть.
А теперь она звонит мне и записывает мне на забаву свое дыхание.
Зачем? Она что, хочет на мне оторваться? Обругать, ткнуть меня носом в собственную глупость, заставить понять чудовищность нанесенного оскорбления?
Все это уже начало раздражать меня сверх меры. Я мерил шагами квартиру. С какой стати я должен вообще думать о Рите? В настоящий момент у меня есть гораздо более серьезные заботы. Рита – это просто моя борода, дурацкий маскарадный костюм, который я надеваю по выходным, чтобы замаскировать тот факт, что я не такой, как все, что я совсем недавно занимался теми же штуками, которые этот, тоже небезынтересный парень, проделывает сейчас, а я почему‑то – нет.
Это ревность, что ли? Разумеется, я не занимаюсь такими делами. Я только недавно закончил. Пока. И я, естественно, не собираюсь больше ими заниматься в ближайшее время. Слишком рискованно. Я еще ничего не приготовил.
И все же…
Я вернулся в кухню и качнул голову Барби. Тук. Тук‑тук. По‑моему, я что‑то чувствую. Игривость? Глубокое и постоянное беспокойство? Профессиональную ревность? Я не мог ответить, а Барби молчит.
Это уже слишком. Банальная, лживая исповедь, осквернение моего уединенного убежища, а теперь еще и Рита? Человеку не вынести столько. Даже такому лжецу, как я. Вдруг я почувствовал себя неустроенным, сбитым с толку, запутавшимся, гиперактивным и безразличным одновременно. Подошел к окну, выглянул наружу. Уже стемнело, далеко над водой в небо поднимался свет, и при виде его откуда‑то из глубины донесся тонкий и зловещий голос.
Луна.
Шепот на ухо. Даже не звук, лишь легкое ощущение, будто кто‑то произнес мое имя, совсем рядом. Очень близко. Никаких слов вообще, только сухой хруст без голоса, звук без звука, мысль на одном дыхании. Лицо стало горячим, неожиданно я услышал, как дышу. Снова возник голос, его мягкий звук будто дотронулся до моего уха. Я повернулся, хотя и знал, что никого нет, и дело не в ухе, а это мой дорогой внутренний дружок из‑за луны и неизвестно из‑за чего еще вдруг пришел в себя.
Какая же она толстая и веселая, эта болтунья луна! О, как много ей хочется сказать! И как бы я ни старался объяснить ей, что не тот момент, что слишком рано, что надо еще сделать кое‑что другое, очень важное, у нее всегда на все находятся слова. И даже если я уже стою здесь четверть часа и спорю, на самом деле никаких вопросов нет.
Я уже отчаялся, воюя со всеми этими уловками, и когда понял, что у меня ничего не получается, сделал то, что потрясло меня до самого основания. Я позвонил Рите.
– О, Декстер, – проговорила она. – Я… я просто боялась… Спасибо, что позвонил. Я просто…
– Я понимаю, – сказал я, хотя, конечно, ничего не понимал.
– Можем мы… Я не знаю, что ты… Могу я тебя увидеть и просто… Мне правда нужно с тобой поговорить.
– Конечно, – ответил я, и мы договорились встретиться позже у нее, а я все думал: что у Риты могло быть на уме?
Оскорбления? Слезы и обвинения? Ругань во весь голос? Там я буду на чужой территории – можно вляпаться во что угодно.
Я повесил трубку, и почти полчаса все это дело превосходно отвлекало мои мысли, а потом мягкий внутренний голос вновь скользнул в мозг, упорно нашептывая, что сегодняшняя ночь на самом деле будет особой.
Меня что‑то снова потянуло к окну, и вот оно опять: огромное счастливое лицо на небе – ликующая луна. Я опустил занавеску и отвернулся, кружа по квартире из комнаты в комнату, трогал вещи, говорил себе, что еще раз проверяю, не пропало ли что, зная наверняка, что ничего не пропало, и также зная почему. И каждый раз, завершая круг по квартире, я все ближе подходил к маленькому столу в гостиной, на котором стоял мой компьютер, и я знал, что именно мне хочется сделать, но не хотел этого делать, пока наконец через три четверти часа напряжение не стало невыносимым. У меня кружилась голова так, что, казалось, я просто рухну в кресло, коль скоро оно настолько близко, а раз уж я там, я включил компьютер, и, как только он загрузился…
Но ведь еще ничего не сделано,  подумал я, я не готов. 
И, разумеется, это было не важно. Готов я или нет – нет никакой разницы.
Оно  было готово.

Глава 14

Я был почти уверен, что это именно он, но только почти, а ведь раньше я никогда не был почти  уверен. Я чувствовал себя слабым, опьяненным, наполовину больным от комбинации возбуждения, неуверенности и полной ненормальности ситуации, но, конечно, теперь управление взял на себя с заднего сиденья Темный Пассажир, и ему уже совершенно безразличны мои ощущения, ведь ОН чувствует себя сильным, и холодным, и жаждущим, и готовым. И вот он уже разрастается внутри меня, ящерицей выползает из самых темных уголков мозговых извилин старины Декстера, и все это может закончиться лишь одним, и все сходится именно на этом человеке.
Я нашел его несколько месяцев назад, тем не менее после недолгого наблюдения решил, что заняться надо священником, а этот может еще подождать, пока я окончательно не определюсь.
Как я ошибался! Только сейчас я понял, что он уже не может ждать.
Он жил на маленькой улице в Коконат‑Гроув. Если пройти несколько кварталов в одну сторону от его убогого жилища, увидишь бедные дома чернокожих, дешевые забегаловки и разваливающиеся церквушки. В полумиле в противоположном направлении – современные дома‑переростки, принадлежащие нашим миллионерам. Их окружают стены, похожие на коралловые рифы, цель которых – держать подальше людей вроде него. А Джейми Яворски жил как раз посередине, деля свою конуру с полумиллионом пальмовых жуков и псом, уродливее которого я не встречал.
Впрочем, содержание даже такого дома было ему не по карману. Яворски работал на полставки вахтером в средней школе Понс де Леон, и, насколько мне известно, то был его единственный источник дохода. Он работал три дня в неделю; этого могло хватать на жизнь, но не более. Разумеется, меня не интересовало его финансовое положение. Зато меня очень интересовало другое: после того как Яворски начал работать в Понс де Леон, там наметился небольшой, но все же ощутимый рост числа побегов детей. Все – от двенадцати до тринадцати лет, все – светловолосые девочки.
Светловолосые. Это важно. По какой‑то причине такие детали остаются незамеченными полицией, но всегда бросаются в глаза таким, как я. Наверное, это политически некорректно: и темноволосые девочки, и темнокожие девочки должны иметь равные возможности быть похищенными, изнасилованными, а потом зарезанными перед камерой, как вы думаете?
Яворски слишком часто оказывался последним, кто видел исчезнувшего ребенка. Полицейские разговаривали с ним, задерживали на ночь, допрашивали, но так и не смогли ничего на него повесить. Разумеется, они обязаны придерживаться определенных требований закона. Пытки, к примеру, в последнее время все чаще осуждают. Однако без достаточно сильных мер убеждения Джейми Яворски никогда не соберется пооткровенничать по поводу своего хобби. Я точно знаю.
А еще я знаю, что он этим занимается. Он помогает девочкам исчезать, сделав им очень быструю и сразу же последнюю карьеру в кино. Я почти уверен в этом. Я никогда не находил частей тел, никогда не заставал его за работой, но все сходится. В Интернете мне все же удалось локализовать несколько особенно искусных фотографий трех из исчезнувших девочек. Они не выглядели слишком счастливыми на этих фото, хотя некоторые штуки, которые они проделывали, должны бы приносить радость. Мне рассказывали.
Я не мог категорично связать Яворски с этими картинками. Но адрес почтового ящика был в южном Майами, в нескольких минутах от школы. И жил он не по средствам. И в любом случае мне все с большей настойчивостью напоминали с темного заднего сиденья, что я выбиваюсь из графика, что это не тот случай, когда уверенность имеет первостатейную важность.
Только этот уродливый пес беспокоит меня. Собаки – всегда проблема. Они меня не любят и часто не одобряют того, что я делаю с их хозяевами, и особенно, что я не делюсь с ними лучшими кусками. Мне нужно как‑то найти обходной путь вокруг собаки Яворски. Может быть, он сам выйдет. А если нет – придется как‑то попасть внутрь.
Я проехал мимо дома Яворски три раза, но в голову так ничего не пришло. Мне нужно немного везения, причем до того, как Темный Пассажир заставит меня сделать что‑то необдуманное. И как только мой темный друг начал нашептывать неблагоразумные предложения, на мою долю выпал маленький кусочек удачи. Когда я в очередной раз проезжал мимо, Яворски вышел из дома и забрался в свой разбитый пикап «тойота». Как только мог, я сбросил скорость; через мгновение он дал задний ход и рванул на своем маленьком грузовичке в сторону Даглас‑роуд. Я развернулся и последовал за ним.
И опять мне повезло – машин было необычно мало. Яворски поехал на юг в сторону Олд‑Катлер‑роуд, примерно через милю повернул налево, в сторону воды. Там велась очередная стройка века, которая должна улучшить всем нам жизнь, превратив деревья и животных в цемент и стариков из Нью‑Джерси. Яворски медленно ехал вдоль стройки, мимо наполовину готового поля для гольфа – с расставленными флажками, но без травы, пока не доехал почти до воды. Скелет большого, наполовину достроенного ряда кондоминиумов загораживал луну. Я отстал от него, погасил фары, а потом медленно подъехал достаточно близко, чтобы видеть, на что это мой парень настроился.
Яворски припарковался рядом с будущим кондоминиумом. Выйдя из машины, остановился между ней и большой кучей песка. Несколько мгновений он просто смотрел по сторонам, и я съехал на обочину и заглушил двигатель. Яворски поглядел в сторону домов, потом – на дорогу в направлении воды. Кажется, он успокоился и зашел в здание. Я почти уверен, что он высматривал охранника. Кстати, я тоже. Надеюсь, он сделал домашнее задание. Чаще всего на таких крупных суперстройплощадках один‑единственный охранник ездит из конца в конец на электромобиле для гольфа. Так дешевле, и потом – мы же в Майами. Определенный объем накладных расходов любого проекта приходится на материалы, которые тихо и быстро исчезают. Похоже, в планы Яворски как раз входит помочь застройщику поскорее выбрать эту квоту.
Я выбрался из машины, сунув разделочный нож и клейкую ленту в захваченную большую сумку. Еще раньше я положил туда прорезиненные садовые перчатки и несколько фотографий, скачанных из Интернета. Повесив сумку на плечо, я тихо двигался в ночи, пока не дошел до его грязного грузовичка. В кузове, как и в кабине, никого не было. На полу – стаканы и салфетки из «Бургер‑Кинга», пустые пачки от «Кэмела». Ничего, что не было бы таким же маленьким и грязным, как сам Яворски.
Я посмотрел вверх. Над верхней границей полудостроенного кондоминиума маячил только отсвет луны. Ночной ветер дул в лицо, неся с собой чарующие ароматы нашего тропического рая – дизельного масла, разлагающейся растительности и цемента. Я глубоко вдохнул их и вернулся мыслями к Яворски.
Он где‑то внутри каркаса здания. Я не знал, сколько у меня времени, поэтому тоненький внутренний голосок подгонял меня. Я отошел от грузовичка и направился к зданию. И как только я пересек дверной проем, я услышал его. Или, скорее, услышал странное стрекотание или потрескивание: это, должно быть, он или…
Я остановился. Звуки доносились откуда‑то сбоку, и я, крадучись, направился в ту сторону. По стене вверх шел гибкий шланг, электропроводка. Я дотронулся до него и почувствовал вибрацию, как будто внутри что‑то двигалось.
Просветление в мозгах. Яворски вытаскивает провод. Медь очень дорога, а черный рынок меди в любой форме продолжает процветать. Еще один скромный способ пополнения скудной вахтерской зарплаты, помогающий сгладить долгие периоды нищенского существования между побегами малолеток. На одной ходке с медью он мог зарабатывать по нескольку сотен долларов.
Теперь, когда я понял, на что нацелился Яворски, в голове начал укореняться пока еще неясный контур идеи. Судя по звуку, он где‑то выше меня. Я легко могу вычислить его местонахождение, тенью следовать за ним, пока не наступит момент, а тогда уже напасть. Но ведь я здесь практически голый, полностью открытый, неподготовленный. Я привык такие вещи проделывать определенным образом. Сама мысль о выходе за пределы собственных границ предосторожности действует на меня крайне дестабилизирующе.
Легкий озноб пробежал по спине. Зачем я это делаю?
Мгновенным ответом было, конечно же, что я ничего вообще не делаю. Все делает мой дорогой друг из темноты заднего сиденья. Я здесь просто потому, что у меня есть водительские права. Но мы пришли к соглашению, он и я. Мы достигли тщательно сбалансированного режима сосуществования, этакого варианта совместной жизни – по рецепту Гарри. А сейчас он буйно рвется за пределы аккуратных и прекрасных линий, которые мелом нарисовал Гарри. Почему? Злость? Неужели вторжение в мой дом настолько оскорбительно, что может побудить его к ответному удару, в отместку?
Я не чувствую, чтобы он злился; как всегда, Темный Пассажир кажется хладнокровным, спокойным и приятно удивленным, готовым к охоте. И я тоже не злюсь. Я чувствую себя… полупьяным, как змей в вышине, балансирующим в эйфории на лезвии ножа, вздрагивая внутренним трепетом, который удивительно похож на то, что я называю эмоциями. И легкомыслие, возникшее от всего этого, и привело меня в опасное, нечистое, незапланированное место, чтобы я сделал под воздействием момента то, что всегда так тщательно планирую. Но, даже понимая все, я очень хочу это сделать.
Должен. 
Ну, хорошо. Однако я не обязан делать это раздетым. Я осмотрелся. В дальнем конце помещения штабелями лежали обернутые полиэтиленовой пленкой упаковки керамической плитки. Несколько минут работы – и я сделал себе из этой пленки фартук и странного вида прозрачную маску: вырезал нос, рот и глаза так, чтобы можно было смотреть и дышать. Плотно затянул импровизированные завязки на затылке так, что мое лицо превратилось в нечто неузнаваемое. Идеальная анонимность. Выглядит туповато, конечно, но я привык охотиться в маске. И, если не брать в расчет мое невротическое стремление делать все правильно,  я таким образом просто уменьшал число возможных осложнений. Это меня слегка расслабляет, так что ничего тут плохого нет. Я достал из сумки перчатки, натянул их. Вот я и готов.
Я нашел Яворски на втором этаже. У его ног поблескивала груда электрических проводов. Я стоял в тени лестничной клетки и наблюдал, как он вытаскивает провода из изоляции. С помощью клейкой ленты я развесил фотографии, которые принес с собой. Милые маленькие фотки сбежавших девчонок в вызывающих и очень откровенных позах. Я приклеил их к бетонным стенам, так, чтобы Яворски обязательно заметил их, выходя на лестницу.
Я снова взглянул в сторону Яворски. Он вытянул еще футов двадцать провода, но тот вдруг застрял и больше не хотел вытягиваться. Яворски крякнул, потом достал из заднего кармана большие кусачки и перекусил провод. Поднял провод, лежащий под ногами, и стал скручивать, наматывая его на локоть. Потом направился к лестнице – в мою сторону.
Я отступил в темноту лестничной клетки и затаился.
Яворски даже не старался не шуметь. Он не ожидал, что ему может что‑либо помешать, и, конечно же, он не мог ждать меня. Я прислушался к его шагам и легкому царапанью провода, который тащился за ним. Ближе…
Яворски появился в дверном проеме и перешагнул через порог, не замечая меня. А потом увидел картинки.
– Уф, – произнес он так, как будто получил хороший удар в живот.
Яворский уставился на них, с отвисшей челюстью, не в состоянии двинуться с места; и тут сзади появился я с ножом к горлу.
– Не двигаться и не шуметь, – сказали мы.
– Э, послушай… – произнес он.
Я слегка повернул кулак с ножом так, что его кончик слегка воткнулся в кожу под подбородком. Яворски взвизгнул, когда оттуда брызнула такая огорчительно‑ужасная и тоненькая струйка крови. Так напрасно: ну почему люди не хотят слушаться?
– Я же сказал – ни звука, – снова сказали мы, и он успокоился.
Теперь единственными звуками были потрескивание клейкой ленты, дыхание Яворски и тихий смех Темного Пассажира. Я заклеил ему рот, куском драгоценного вахтерского медного провода связал руки и подтащил к другому штабелю плитки, также упакованному в полиэтилен. Еще через несколько секунд он уже был скручен, как сноп, и привязан к импровизированному столу.
– Поговорим, – сказали мы мягким и холодным голосом Пассажира.
Он не знал, разрешено ли ему разговаривать, а клейкая лента так или иначе не давала этого делать, поэтому он молчал.
– Давай поговорим о девчонках, – сказали мы, отклеивая ленту со рта.
– Я‑а… о‑о чем эта‑а ты? – произнес он. Звучало не очень убедительно.
– Думаю, ты знаешь о чем, – сказали мы.
– Ну… не‑е, – ответил он.
– Ну… да, – сказали мы.
Возможно, я начал говорить слишком мудрено. Время заканчивалось, да и весь вечер заканчивался. А он вдруг осмелел. Посмотрел в мое сияющее лицо.
– Ты что, коп? – спросил он.
– Нет, – ответили мы, и я срезал ему левое ухо.
Оно было ближе. Нож у меня острый, и какое‑то мгновение он не мог поверить, что это происходило с ним, что он навеки и навсегда теперь останется без левого уха. Поэтому, чтобы он поверил, я уронил ухо ему на грудь. Глаза его стали огромными, легкие заполнились, приготовившись к крику, но я засунул ему в рот моток клейкой ленты как раз перед тем, как он это сделал.
– Ни то ни другое, – ответили мы. – Случаются вещи и похуже.
И, конечно же, определенно они случаются, только пока ему об этом знать рано.
– Девчонки? – спросили мы мягко‑холодно, подождали всего мгновение, глядя в глаза, чтобы убедиться, что он не будет кричать, а потом вынули кляп.
– Иисусе, – прохрипел он. – Мое ухо…
– У тебя есть еще одно, такое же хорошее, – ответили мы. – Расскажи нам о девочках на этих фотографиях.
– Нам? Что ты имеешь в виду? Иисусе, больно же! – захныкал он.
До некоторых просто не доходит. Я снова засунул пленку ему в рот и приступил к работе.
Я почти увлекся: в таких условиях работа спорилась. Сердце гнало как сумасшедшее, и мне приходилось сильно напрягаться, чтобы рука не дрожала. Но я продолжал работу, исследуя, ища нечто, что всякий раз ускользало от меня. Это захватывало и в то же время ужасно разочаровывало. Внутренний гнет нарастал, подкатывался к ушам, с криком пытался вырваться – но нет, освобождению не быть. Только это нарастающее давление, чувство чего‑то прекрасного, недоступного чувствам, в ожидании, пока я его не найду и не брошусь в него целиком. Однако я так ничего и не находил, и ни один из моих старых стандартов не нес радости. Что делать? В растерянности я надрезал вену, и отвратительная лужа крови сформировалась на пленке рядом с вахтером. Я на секунду остановился в поисках ответа, но так ничего и не придумал. Я посмотрел в сторону – через оконный проем. Я смотрел, забывая дышать.
Над водой можно было видеть луну. По какой‑то причине я не могу объяснить, что мне показалось таким правильным, таким необходимым: просто смотреть на луну поверх воды, смотреть, как она приглушенно мерцает – просто само совершенство. Меня качнуло, я ударился о наш импровизированный стол и пришел в себя. Но луна… или то была вода?
Так близко… Я так близок к чему‑то, я почти чувствую его запах, но что же это? Дрожь пробежала по телу, и это тоже правильно, настоящая лихорадка охватила меня, даже зубы застучали. Почему? Что это все означает? Что‑то находится рядом, что‑то очень важное, какая‑то всепобеждающая чистота и ясность, оседлавшая луну и отражающаяся в воде и на кончике моего ножа для разделки филе, а я не могу это поймать.
Я снова посмотрел на вахтера. Дико раздражает, как он тут лежит, весь в импровизированных надрезах и ненужных пятнах крови. Впрочем, трудно долго злиться, когда в тебе пульсирует такая дивная флоридская луна, обдувает тропический бриз, чудные ночные звуки шуршащей ленты соединяются с паническим дыханием. Мне почти хотелось смеяться. Некоторые предпочитают умирать за какие‑нибудь совершенно невообразимые вещи; этот жуткий слизняк умрет из‑за куска медного провода. А его выражение лица: столько страдания, недоумения и отчаянья. Было бы даже смешно, если бы я не был так расстроен.
И он правда заслуживает, чтобы я приложил больше усилий: в конце концов не его вина, что я оказался не в привычной своей отменной форме. Он даже недостаточно отвратителен, чтобы попасть в верхнюю часть моего программного списка. Всего‑навсего отталкивающий мелкий бездельник, который убивает детей ради денег и кайфа, да и убил всего четверых или пятерых, насколько мне было известно. Мне почти стало жаль его. Ему никогда не попасть в высшую лигу.
Ну да ладно. Пора работать. Я вернулся к Яворски. Он уже не бился так сильно, но все же был слишком живым для обычных методов. Конечно, сегодня вечером со мной нет моих наиболее профессиональных игрушек и процедура должна была показаться Яворски слишком грубой. Но как опытный актер, он не жаловался. Я даже почувствовал волну привязанности и преодолел свою торопливость, уделив больше внимания и времени на качество обработки его рук. Он ответил настоящим всплеском энтузиазма, и я поплыл, тут же потерявшись в дебрях своих изысканий.
В итоге его глухие крики и дикие конвульсии вернули меня к действительности. И я вспомнил, что даже не убедился в его виновности. Я подождал, пока он успокоится, потом вынул кляп изо рта.
– Беглянки? – спросили мы.
– О Иисусе! О Боже! О Иисусе!.. – слабым голосом произносил он.
– Я так не думаю, – ответили мы. – Я думаю, мы их где‑то забыли.
– Пожалуйста, – проговорил он. – Ну пожалуйста…
– Расскажи мне о беглых девочках, – настаивали мы.
– Хорошо, – выдохнул он.
– Ты увозил этих девочек.
– Да…
– Скольких?
Несколько дыхательных движений. Глаза у него закрыты, и я уже подумал, что могу потерять его слишком рано. Наконец он открыл их и посмотрел на меня.
– Пять, – сказал он наконец. – Пять маленьких красавиц. И мне не жаль.
– Конечно, не жаль, – сказали мы. Я положил руку ему на плечо. Прекрасный момент. – А теперь мне тоже не жаль.
Я снова засунул пленку ему в рот и приступил к работе. И только начал входить в свой обычный ритм, когда услышал, что внизу появился охранник.

Глава 15

Его выдал треск рации. Я уже глубоко увлекся работой, такой, которой еще не пробовал, поэтому услышал его не сразу. Кончиком ножа я работал над торсом, и уже начал чувствовать приятное покалывание в позвоночнике и в ногах, и мне совсем не хотелось останавливаться. Но рация! Эта новость хуже, чем просто появление охранника. Если он вызовет подкрепление или скажет, чтобы заблокировали дорогу, возможно, мне будет сложновато объяснить кое‑что из того, чем я сейчас занимаюсь.
Я посмотрел на Яворски. Он был почти готов, и все же я недоволен, как все сделано. Слишком много грязи, я так и не нашел того, что искал. Было несколько моментов, когда казалось, что я нахожусь на грани чего‑то прекрасного, какого‑то удивительного откровения, чего‑то… Чего? Луна, вода за окном, все на месте, а ничего не происходит. И вот я здесь, с незаконченным, нечистым, неаккуратным, не радующим глаз насильником детей, да еще охранник уже на пути к нам.
Ненавижу делать поспешные выводы. Принятие решения – такой важный момент, настоящее облегчение для нас – Пассажира и меня самого. Но какой у меня был выбор? Довольно долго – слишком долго, правда, и мне на самом деле стыдно за это – я думал о том, чтобы убить охранника и продолжить. Это было бы легко, и мог бы продолжить свои исследования как бы сначала…
Но нет. Конечно, нет. Не пойдет. Охранник невиновен, так же невиновен, как большинство жителей Майами. Возможно, самое плохое, что он делал в жизни, – несколько раз выстрелил вслед удаляющимся водителям на шоссе Пальметто. Чист практически как снег. Нет, нужно спешно отступать. Вахтеру придется остаться не совсем законченным, мне – не совсем удовлетворенным. Ничего, в следующий раз повезет больше.
Я посмотрел на это грязное, ничтожное насекомое и почувствовал, как меня заполняет отвращение. Из него сочились слюна, сопли и кровь одновременно, безобразное мокрое месиво покрывало лицо. Тонкая струйка крови вытекала изо рта. Быстрым движением я перерезал Яворски горло. И тут же пожалел о своей поспешности. Оттуда вырвался ужасный кровавый фонтан, который придал сцене еще более прискорбный вид. Да, непростительная ошибка. Чувствуя себя нечистым и неудовлетворенным, я рванул к лестничной клетке. Тихое и раздраженное бормотание Темного Пассажира преследовало меня.
Я выскочил на второй этаж и проскользнул к незастекленному окну. Внизу был виден карт для гольфа, на котором приехал полицейский. Передом он стоял в сторону Олд‑Катлер, то есть, надеюсь, охранник приехал с другой стороны и не видел моей машины. Рядом с картом стоял толстый и смуглый молодой человек с черными волосами и тонкими черными усиками. Он смотрел вверх на здание, к счастью – в противоположную от меня сторону.
Что он успел услышать? Это его обычный маршрут? Хочется надеяться. Если он действительно что‑то услышал… Если он, стоя снаружи, успел вызвать подмогу, скорее всего меня поймают. И каким бы умным и бойким на язык я ни был, не думаю, что мне удастся отвертеться.
Молодой охранник дотронулся большим пальцем до уса и погладил его, как бы поощряя к дальнейшему росту. Насупился, обвел взглядом фасад. Я отпрянул. Когда через мгновение я снова выглянул, то увидел только его макушку. Охранник заходил в здание.
Я подождал, пока не услышал его шаги на лестнице. Тогда я высунулся из окна, повис между первым и вторым этажом, держась на грубом цементном подоконнике на кончиках пальцев, а потом спрыгнул. Я сильно ударился, подвернул лодыжку на камне, ободрал костяшки пальцев. Затем самой быстрой в мире хромающей походкой я нырнул в тень и понесся к машине.
Когда я наконец плюхнулся на водительское сиденье, сердце мое выскакивало из груди. Я оглянулся и не увидел никаких признаков охранника. Завел двигатель и, все еще не включая света, выехал, как только мог быстро и бесшумно, на Олд‑Катлер‑роуд, в сторону южного Майами, длинной дорогой – по автостраде Дикси. Пульс все еще колотил в ушах. Какой глупый риск! Никогда еще не делал ничего подобного так импульсивно, вообще раньше ничего не предпринимал без тщательного планирования. Кодекс Гарри: осторожность, безопасность, подготовленность. Темные Скауты.
И вместо этого – такая неосторожность. Меня ведь могли поймать. Меня могли увидеть. Глупо, глупо – если бы я вовремя не услышал молодого охранника, мне, наверное, пришлось бы убить его. Убить невинного человека – жестоко; я почти уверен, что Гарри не одобрил бы такого. А еще это было бы нечисто и неприятно.
Конечно, я еще далеко не в безопасности. Охранник легко мог записать номер моей машины, если проезжал мимо нее на своем карте для гольфа. Я безмозгло и нелепо рисковал, пошел против всех тщательно отработанных процедур, поставил на кон всю свою тщательно выстроенную жизнь – ради чего? Ради эмоционального убийства? Стыдно, приятель.
И в самом дальнем углу моего разума отозвалось эхом – конечно, стыдно!  – и знакомый смешок.
Я глубоко вздохнул и посмотрел на руку на рулевом колесе. Но ведь это действительно  возбуждает, верите? Первобытное волнение, полное жизни и новых ощущений, и – глубокое разочарование. Что‑то совершенно новое и интересное. И странное ощущение, что все это куда‑то должно привести, в какое‑то важное место, новое и все‑таки знакомое. В следующий раз надо бы изучить вопрос чуть лучше.
Не то чтобы этот следующий раз действительно состоится, конечно. Разумеется, я больше никогда не совершу ничего настолько глупо и импульсивно. Но один раз в жизни – даже забавно.
Ладно. Поеду домой, приму исключительно долгий душ и к тому времени, когда буду готов…
Время.  Никто не звал его и не просил стучаться мне в голову. Я договорился встретиться с Ритой, и, если верить часам на моей приборной доске, примерно сейчас. И ради какой же темной цели? Я не могу знать, что происходит в мозгу женщины. Как мне могло в голову прийти это «ради какой» в момент, когда все мои нервные окончания стояли дыбом и йодлем орали от разочарования? Мне все равно. Меня правда не волнует, какие бы острые наблюдения она ни делала по поводу дефектов моего характера. Раздражает, что я буду вынужден тратить время на выслушивание всей этой ерунды, тогда как у меня есть более важные темы для размышления. В первую очередь надо подумать о том, что еще следовало бы сделать из того, чего я не сделал с моим дорогим брошенным Яворски. Со мной произошло столько нового, сравнимого с грубо прерванным, незавершенным оргазмом, что потребуются самые мощные ментальные усилия; необходимо подумать, поразмыслить, попробовать понять, куда меня все это ведет. И как соотносится с тем, другим художником, который ходит за мной тенью и бросает вызов своей работой?
И со всем этим грузом зачем мне прямо сейчас понадобилась Рита?
Но, конечно же, я поеду к ней. И, разумеется, мой визит к ней на самом деле скромно окажет добрую услугу в том случае, если мне потребуется алиби на время моего приключения с маленьким вахтером. «Почему, детектив, как вы могли подумать, что я?.. Кроме того, в это время я как раз ругался со своей подружкой. Э‑э… бывшей подружкой, если быть точным». Потому что у меня нет абсолютно никаких сомнений, что Рита просто хочет (каким словечком мы это дело в последнее время называем?)… «оторваться»? Да, Рита хочет, чтобы я пришел и она смогла на мне оторваться. У меня есть ряд серьезных дефектов характера, на которые ей необходимо указать в сопровождении взрыва эмоций, так что мое присутствие обязательно.
Я решил задержаться еще на минутку, чтобы привести себя в порядок. Поехал назад в сторону Гроув, припарковался на дальнем конце моста через канал. Из‑под деревьев, растущих по берегам канала, я прикатил пару крупных обломков коралловых рифов, сунул их в свою большую сумку, в которой лежали полиэтилен, перчатки и нож, и забросил ее на середину канала.
Еще раз я остановился у небольшого темного парка почти у дома Риты и тщательно вымылся. Мне нужно выглядеть аккуратно и презентабельно; когда на тебя кричит разъяренная женщина, это следует рассматривать как полуофициальное мероприятие.
Представьте себе мое удивление, когда я позвонил в ее дверь несколькими минутами позже. Она не распахнула дверь настежь, не стала расшвыривать мебель и оскорблять меня. На самом деле Рита открыла дверь очень медленно и осторожно, наполовину спрятавшись за нее, как будто страшно боялась чего‑то, что могло ее ждать с обратной стороны. И то, что за дверью ждал я, говорило о ее редком здравом смысле.
– Декстер?.. – мягко и стеснительно произнесла она. Казалось, она не уверена, хочет ли, чтобы я отвечал или нет. – Я… я не думала, что ты приедешь.
– И все же я здесь, – любезно отвечал я.
Она ненормально долго молчала. Наконец приоткрыла дверь чуть шире и сказала:
– Ты… зайдешь?.. Пожалуйста…
И если ее слабый и неуверенный тон, которым на моей памяти Рита никогда не пользовалась, был для меня сюрпризом, то представьте, как меня поразило то, что на ней было надето. Думаю, эта штука называется пеньюар или, возможно, неглиже – одним словом, ткани на ее сооружение ушло минимум. Как бы это ни называлось, оно, несомненно, было на ней надето. И как бы неестественно это ни звучало, наряд предназначался мне.
– Пожалуйста… – повторила она.
Ну, это уже будет немного слишком, правда: что, подразумевается, я должен здесь делать? Во мне еще бурлил неудачный эксперимент с вахтером; с заднего сиденья сочилось недовольное ворчание. А быстрая проверка ситуации во многом свидетельствовала о том, что я попал в капкан между дорогой Деб и Темным Художником, а теперь ожидается, что здесь я проделаю нечто свойственное человеку вроде… Кстати, вроде чего? Она ведь не хочет… то есть она ведь не хочет конца нам обоим? Что здесь происходит? И почему происходит со мной?
– Я отправила детей к соседям, – сказала Рита и толкнула дверь бедром.
Я вошел.
Не могу придумать, как описать то, что произошло потом, ни один из вариантов не кажется адекватным. Она пошла в сторону дивана. Я следом. Она села. Я тоже. Казалось, она испытывает неловкость, как будто чего‑то ждет, а так как я не совсем понимал чего, то я вернулся к мыслям о незаконченной работе с Яворски. Если бы у меня только было чуть больше времени! Что бы я мог сделать!
Пока я думал обо всем этом, до меня вдруг дошло, что Рита тихо плачет. Какое‑то время я смотрел на нее, пытаясь прогнать из сознания образ освежеванного и бескровного вахтера. Провалиться мне на месте, если я понимаю, отчего она плачет, но поскольку я так долго и тщательно практиковался в имитации человеческих проявлений, я знал, что должен успокоить ее. Я склонился к ней, обнял за плечо.
– Рита, – сказал я. – Ну ладно, ладно.
Не особенно подходящие для меня слова, но их рекомендуют многие эксперты. И они оказались эффективными. Рита потянулась ко мне и прижалась лицом к груди. Я крепче обнял ее, что позволило увидеть часы на запястье. Меньше часа назад эта самая рука сжимала филейный нож над маленьким вахтером. От этой мысли у меня закружилась голова.
И правда, я не знаю, как это произошло, но это произошло. Еще какое‑то время я поглаживал ее, приговаривая «ну‑ну, ладно, ладно», а сам смотрел на мышцы своих рук, сенсорной памятью пальцев ощущая пульс, взрыв энергии и яркость ножа, взрезающего живот Яворски. А в следующее мгновение…
Думаю, Рита посмотрела на меня. И я вполне уверен, что тоже посмотрел в ответ. И все же я видел не Риту, а аккуратную кучку прохладных и бескровных конечностей. Ритины руки расстегивали мне ремень, а я слышал громогласный недовольный голос Темного Пассажира. А чуть позже…
Так. Все же это непостижимо. То, что здесь, на диване… Как это вообще  могло произойти?
К тому времени когда я забрался к себе в постель, сил у меня не осталось совсем. Обычно я не сплю долго, но сегодня казалось, что мне может потребоваться целых тридцать шесть часов. Подъемы и спады прошедшего вечера, напряжение от такого множества новых ощущений – все это действовало опустошающе. Конечно, не настолько опустошающе, как для Яворски, этого маленького мерзавца, но я использовал всю свою месячную норму адреналина за один стремительный вечер. Я не мог даже думать, что означал каждый из его элементов, начиная со странного толчка, бросившего меня в безумный и стремительный ночной полет, до совершенно невообразимых вещей, происшедших между нами с Ритой. Когда я уходил, она спала и выглядела явно намного счастливее. Но запутавшийся бедняга – Темный Декстер – снова не может ни в чем разобраться, поэтому не успела моя голова коснуться подушки, как я почти мгновенно заснул.
…И вот я снова над городом, как стремительно парящая, гибкая птица, и холодный воздух обтекает меня, то тянет вверх, то бросает вниз, туда, где лунный свет рябит на воде, и я влетаю в тесную холодную комнату для убийств, где маленький вахтер смотрит на меня и смеется, распростертый под занесенным ножом, смеющийся, и это усилие перекашивает его лицо, изменяет его, и теперь это уже не Яворски, а женщина, и человек, держащий нож, смотрит вверх, туда, где парю я, – над скрученными красными внутренностями, и он поднимает лицо, а за дверью я слышу Гарри и поворачиваюсь как раз перед тем, как увидеть, кто лежит на столе, но… 
Я просыпаюсь. Головная боль такая, будто о голову раскололи арбуз. Ощущение такое, как будто я вообще не закрывал глаз, хотя часы у кровати утверждают, что уже 5.14.
Еще один сон. Еще один междугородный звонок на мою фантомную вечернюю линию. Неудивительно, что я непреклонно отказывался видеть сны большую часть своей жизни. Как глупо: какие плоские и очевидные символы. Полностью неконтролируемая, тревожная мешанина, отвратительный и вульгарный нонсенс.
Теперь я уже не мог снова заснуть, перед глазами – все те же инфантильные образы. Если уж я вижу сны, не могли бы они больше подходить мне, быть интереснее и разнообразнее?
Я сел и потер пульсирующие виски. Жуткое и утомительное оцепенение вдруг спало с меня, точно корка с раны, и я сел на кровати в каком‑то непонятном дурмане. Что со мной происходит? И почему это не может происходить с кем‑нибудь еще?
Сон не был похож на предыдущие, однако я не уверен, что знаю, в чем разница или что он означает. Последний раз я не сомневался, что должно произойти новое убийство, я даже знал где. Но сейчас…
Я зевнул и пошлепал в кухню выпить воды. Голова Барби сделала «так‑так», когда я открыл холодильник. Я стоял и смотрел, потягивая воду из большого стакана. Яркие голубые глаза смотрели на меня не мигая.
Почему мне приснился этот сон? Может, просто переутомление от похождений прошедшего вечера включило на воспроизведение мое расшатанное подсознание? Раньше я никогда не ощущал переутомления; на самом деле это  всегда давало выход напряжению. Впрочем, раньше я никогда не оказывался так близко к катастрофе. Но при чем здесь сон? Некоторые из его образов были болезненно натуральны: Яворски и Гарри, не увиденное лицо человека с ножом. Однако хватит. Зачем беспокоить меня ерундой из учебника психологии для начинающих?
Зачем вообще беспокоить меня этим сном? Мне он не нужен. Мне нужен отдых, и вместо него – вот он я, играю в кухне с куклой Барби. Я снова качнул головку: «так‑так». Опять же, при чем здесь Барби? И как мне разобраться во всем, чтобы осталось время на спасение карьеры Деборы? Как я могу обманывать Ла Гэрту, когда бедняга так увлеклась мной? И, во имя всего святого, если оно действительно существует, зачем Рите понадобилось делать ЭТО со мной?
Неожиданно все напомнило запутанную мыльную оперу, и это было уже слишком. Я нашел аспирин, прислонился к кухонному шкафу и выпил три таблетки. Наплевать на вкус. Я никогда не любил лекарства в любом виде, кроме как для утилитарного использования.
Особенно после того, как умер Гарри.

Глава 16

Гарри умер не быстро, и он умер не легко. На смерть он отвел себе ужас как достаточно времени, и это было первым и последним в его жизни проявлением эгоизма. Гарри умирал полтора года, небольшими периодами: то ускользал из жизни на несколько недель, то отвоевывал назад почти все свои силы, а мы сходили с ума, теряясь в догадках. Уйдет ли сейчас, в этот раз, или окончательно победит? Мы не могли предугадать, а поскольку это был именно Гарри, сдаться для нас было глупостью. Гарри все сделает как надо, не важно, насколько ему трудно, но какое это имеет значение, когда умираешь? Правильно ли бороться и цепляться и своей бесконечной смертью заставлять нас страдать, если смерть все равно приближалась, что бы Гарри ни делал? Или правильно вот так ускользнуть, элегантно и без суеты?
В девятнадцать лет я, конечно же, не знал ответа, хотя о смерти мне было известно гораздо больше остальных прыщавых придурков со второго курса университета Майами, где я учился.
И как‑то чудным осенним днем, когда я шел в сторону Студенческого Союза после лекции по химии, недалеко от меня появилась Дебора.
– Дебора, – позвал я ее, как мне казалось, очень по‑студенчески, – пойдем выпьем колы.
Гарри советовал мне чаще появляться в Союзе и пить там колу. Так мне легче будет сойти за человека, а также научиться вести себя как другие люди. И конечно, он был прав. Несмотря на вред для моих зубов, я очень многое узнавал о представителях этого неприятного биологического вида.
Дебора, которая в свои семнадцать уже была очень серьезной, покачала головой.
– Папа, – сказала она.
И очень скоро мы ехали через весь город в хоспис, куда поместили Гарри. Хоспис сам по себе уже не есть добрая новость. Это значит, врачи говорят, что Гарри готов умереть, и полагают, что он будет с ними сотрудничать.
Когда мы приехали, Гарри выглядел не слишком хорошо. На фоне белых простыней он был такой зеленый и тихий, что я подумал – мы опоздали. От своей долгой борьбы он стал худым и костлявым, будто что‑то пожирало его изнутри. Аппарат искусственного дыхания рядом с ним издавал шипение – звук Дарта Вейдера из живой могилы. Гарри был жив, строго говоря.
– Папа, – сказала Дебора, взяв его за руку. – Я привела Декстера.
Гарри открыл глаза, и его голова перекатилась в нашу сторону, словно некая невидимая сила подтолкнула ее с дальнего края подушки. Но глаза были не его. Какие‑то темные углубления, тусклые и пустые, необитаемые. Тело Гарри, может быть, еще было живым, но он уже ушел из дому.
– Нехорошо, – сказала нам медсестра. – Мы ведь хотим, чтобы ему было сейчас удобно.
И занялась большим шприцем: наполнила его, подняла вверх, нажала на поршень, чтобы выпустить пузырек воздуха.
– …подождите… – Звук был таким тихим, мне вначале показалось, что это аппарат искусственного дыхания. Я обвел глазами палату и наконец остановил их на том, что осталось от Гарри. – …подождите… – повторил он, кивая в сторону медсестры.
А она или не слышала его, или решила проигнорировать. Подошла к нему сбоку, аккуратно подняла похудевшую руку и начала протирать ее ватным тампоном.
– …нет… – выдохнул Гарри, тихо, почти неслышно.
Я посмотрел на Дебору. Она стояла, вся – внимание, идеальная поза формальной неуверенности. Снова взглянул на Гарри. Он смотрел прямо мне в глаза.
– …не надо… – произнес он, и теперь в его глазах появилось нечто, напоминающее ужас, – укол… не надо.
Я шагнул вперед и удержал руку медсестры, не дав ей воткнуть иглу в вену Гарри.
– Подождите, – сказал я.
Она посмотрела на меня, и на мгновение что‑то мелькнуло в ее глазах. Я чуть не отшатнулся от неожиданности. Холодная ярость, реакция не человека, но рептилии – «Я хочу», как будто мир – ее собственная площадка для игр. Мгновенная вспышка, но я уверен, что прав. Ей хотелось вогнать иглу мне в глаз за то, что ее остановили. Ей хотелось воткнуть ее мне в грудь и вертеть ею, пока у меня не выскочат ребра, а сердце не окажется в ее руках и она не начнет выдавливать, выкручивать, вырывать из меня жизнь. Передо мной был монстр, охотник, убийца. Хищник, бездушный и бессердечный.
Как и я сам.
Однако ее деланная улыбка вернулась очень скоро.
– Что такое, голубчик? – спросила она, ласково так – самая настоящая Последняя Сестра Милосердия.
Я почувствовал, что язык вдруг стал слишком велик для рта, казалось, прошло несколько минут, пока я смог ответить:
– Он не хочет, чтобы ему делали укол.
Сестра снова улыбнулась; улыбка, чудная такая штучка, устроилась у нее на лице, прямо благословение Господне.
– Ваш папа очень болен. Ему очень больно.
Она подняла шприц иглой вверх, и луч света из окна мелодраматично отразился в ней. Игла засияла, как тот самый Святой Грааль.
– Нужно сделать ему укол, – сказала она.
– Он не хочет, – ответил я.
– Ему больно, – сказала она.
Гарри что‑то промолвил, но я не расслышал. Мои глаза замкнулись на Сестре, ее – на мне, два монстра с одним и тем же куском мяса между ними. Не отводя от нее взгляда, я наклонился к нему.
– …Я… хочу… боль… – произнес Гарри.
Я бросил на него взгляд. В этом почти сформировавшемся cкелете, уютно свернувшемся под одеялом, с прической «ежиком», слишком пышной для его головы, я увидел, что Гарри вернулся и продолжает пробивать себе дорогу в тумане.
Я снова посмотрел на Последнюю Сестру.
– Ему хочется боли, – отрезал я и где‑то в ее нахмурившихся бровях, раздраженном рывке головой услышал рев дикого зверя, наблюдающего, как его добыча летит в пропасть.
– Я должна рассказать доктору, – сказала она.
– Хорошо, – ответил я, – мы подождем.
Я проследил, как она выплыла в коридор, как крупная хищная птица. Я почувствовал прикосновение. Гарри следил за мной, как я наблюдал за Последней Сестрой.
– Ты… понимаешь… – сказал Гарри.
– Ты о сестре?
Он закрыл глаза и слегка кивнул – всего один раз.
– Да. Я понимаю.
– Как… ты… – сказал Гарри.
– Что? – потребовала Дебора. – О чем это вы говорите? Папа, как ты себя чувствуешь? Что это значит – «как ты»?
– Как я насчет медсестры. Он имеет в виду, не приударить ли мне за сестрой, Деб, – выкрутился я и снова повернулся к Гарри.
– О, ну да, – пробормотала Дебора, а я уже полностью сконцентрировался на Гарри.
– Что она сделала? – спросил я его.
Он попытался поднять голову, но сумел лишь слегка качнуть ею. Поморщился. Стало ясно, что боль возвращалась, как он и хотел.
– Слишком много, – произнес Гарри. – Она колет… слишком много…
Он снова тяжело задышал и закрыл глаза. В тот день я, наверное, совсем отупел, потому что сразу не понял, что он имеет в виду.
– Слишком много чего?
Гарри открыл затуманенный болью глаз.
– Морфина, – прошептал он.
В меня как будто ударила вспышка молнии.
– Слишком большая доза, – дошло до меня. – Она убивает слишком большой дозой. А в таком месте, как здесь, это практически ее работа, никто не будет задавать вопросов! Так это же…
Гарри снова сжал мне руку, и я прекратил болтовню.
– Не дай ей, – хрипло произнес он. – Не дай ей снова усыпить меня.
– Пожалуйста, – голос Деборы звучал так, как будто вот‑вот порвется, – парни, о чем вы говорите?
Я посмотрел на Гарри, но он закрыл глаза – внезапный приступ боли навалился на него.
– Он считает… м‑м… – начал я и тут же умолк. Дебора, конечно, знать не знала, кто я такой, а Гарри совершенно твердо велел мне держать ее в неведении. Что я мог рассказать ей, не открыв чего‑то?
– Он думает, что сестра колет ему слишком много морфина, – наконец сказал я. – Намеренно.
– Бред, – ответила Деб. – Она ведь медсестра. Гарри взглянул на нее, но промолчал. Если честно, то и мне нечего было ответить на невообразимую наивность Деб.
– Что мне делать? – спросил я Гарри.
Гарри посмотрел на меня очень долгим взглядом. Сначала я подумал, что от боли его разум блуждает где‑то, потом понял, что Гарри очень даже на месте. Он так сильно сжал челюсти, казалось, кости вот‑вот пробьют его тонкую бледную кожу, а глаза были такими ясными и острыми, какими я их никогда не видел после того, как он в первый раз дал «рецепт Гарри».
– Останови ее, – наконец сказал он.
По всему телу у меня пробежала сильная дрожь. Остановить ее? Разве это возможно? Или он имеет в виду – остановить  ее? До сих пор Гарри помогал мне контролировать моего Темного Пассажира, скармливая ему бездомных собак, беря с собой на охоту на оленей. Однажды мы ездили с ним ловить одичавшую обезьяну, которая терроризировала южный район Майами. Она так напоминала человека, но, конечно же, была не права. Чудесный день.
Мы прошли всю теорию вопроса: как выслеживать, как избавляться от улик и так далее. Гарри знал, что в один прекрасный день ЭТО произойдет, и он хотел подготовить меня к тому, что ЭТО придется сделать. Однако он всегда сдерживал меня от того, чтобы я на самом деле сделал ЭТО. Но сейчас – остановить ее? Он правда это имеет в виду?
– Пойду поговорю с врачом, – сказала Дебора. – Пусть распорядится уменьшить дозировку.
Я открыл было рот, но Гарри сжал мне руку и болезненно кивнул.
– Иди, – сказал он, и Дебора на мгновение задержала на нем взгляд, прежде чем повернуться и уйти в поисках врача.
Когда она вышла, в комнате повисло мертвое молчание. Я не мог ни о чем думать, кроме того, что сказал Гарри. «Останови ее». И я не мог придумать никакой иной интерпретации, кроме как той, что он наконец дает мне свободу, разрешение на Настоящее Дело. Я не решался спросить его, это ли он хотел сказать, из страха выяснить, что он имеет в виду что‑то другое. Поэтому я долго‑долго стоял и смотрел через небольшое окошко на сад, где брызги красных цветов окружали фонтаны.
Время шло. Во рту пересохло.
– Декстер, – наконец сказал Гарри.
Я не ответил. Ничего не мог придумать адекватно моменту.
– Такие дела, – медленно произнес Гарри с болью в голосе, и наши глаза встретились.
Он улыбнулся мне неестественной полуулыбкой, увидев, что я наконец снова с ним.
– Я скоро уйду, – произнес Гарри. – Я не могу помешать тебе быть… таким, какой ты есть.
– Каким, пап? – спросил я.
Он сделал немощное движение хрупкой рукой.
– Рано или поздно… тебе… понадобится… сделать это с человеком, – сказал он, и от этой мысли я почувствовал, как кровь запела у меня в жилах. – С человеком, который… этого заслуживает.
– Как медсестра.
Мое горло совершенно пересохло.
– Да, – сказал он и надолго закрыл глаза. Потом заговорил снова неуверенным от боли голосом: – Она это заслужила, Декстер. – Еще один неровный вздох. Во рту у Гарри что‑то потрескивало, как будто тоже в горле пересохло. – Она сознательно дает пациентам слишком большие дозы… Убивает их… Убивает… намеренно. Она убийца, Декстер… Убийца.
Я откашлялся. Голова слегка кружилась, и вообще я чувствовал себя не очень, но, в конце концов, это такой важный момент в жизни молодого человека.
– Ты хочешь… – начал я и замолчал: голос сорвался. – То есть нормально, если я… остановлю ее, пап?
– Да, – ответил он. – Останови ее.
По какой‑то причине мне хотелось быть абсолютно уверенным.
– Ты имеешь в виду, ты знаешь… как я делал… с… ты знаешь… с обезьяной?
Глаза Гарри были закрыты, он явно уплывал вдаль на растущей волне боли. Он вздохнул, тихо и неровно.
– Останови медсестру, – сказал он. – Как… обезьяну. Голова его слегка отклонилась назад, он задышал чаще, но так же неровно.
Так.
Вот оно.
Останови медсестру так же, как и обезьяну.  Звучит достаточно дико. Но для моего безумно звенящего мозга все это казалось музыкой. Гарри дал мне свободу. У меня есть разрешение. Мы говорили, что однажды это должно произойти, однако он удерживал меня. До сих пор.
Сейчас…
– Мы говорили… об этом, – сказал Гарри, не открывая глаз. – Ты знаешь, что делать…
– Я видела врача. – В палату влетела Дебора. – Он зайдет и исправит дозировку в рецептурном листе.
– Хорошо, – сказал я, чувствуя, как Нечто поднимается во мне от основания позвоночника, какая‑то электрическая волна тряхнула меня и накрыла капюшоном. – Пойду побеседую с медсестрой.
Дебора выглядела испуганной, может быть, из‑за моего тона.
– Декстер… – сказала она.
Я сделал паузу, стараясь обрести контроль над варварским ликованием, все возрастающим во мне.
– Не люблю неясностей.
Мой голос показался странным даже мне самому. Я прошел мимо Деборы быстрее, чем она могла бы зарегистрировать выражение моего лица.
И в коридоре хосписа, протискиваясь между тюками чистого, хрустящего, белого постельного белья, я почувствовал, как Темный Пассажир в первый раз становится Новым Водителем. Декстер сразу растворился, стал почти невидимым – светлые полосы на чутком и прозрачном тигре. Я смешался с ним, меня почти невозможно увидеть, но я здесь, хожу кругами против ветра, выслеживая свою жертву. Во всепожирающей вспышке свободы, на пути к совершению ЭТОГО впервые в жизни, с санкции всемогущего Гарри, я отступал, сливался с темным фоном своего собственного темного «я», в то время как другое «я» припадало к земле и рычало. Я сделаю ЭТО наконец. Сделаю то, ради чего создан.
И я сделал.

Глава 17

И я сделал. Так давно, а память все еще пульсирует во мне. Конечно же, у меня сохранилась та капелька крови на стеклышке. Она была моей первой, и я мог в любое время вызвать воспоминания – стоило только достать препарат и посмотреть на него. Я так и делал, довольно часто.
Тот день был особенным для Декстера. Последняя Сестра стала Первой Подружкой, и она открыла передо мной много прекрасных дверей. Я так много узнал, обнаружил так много нового.
Но почему я принялся вспоминать Последнюю Сестру сейчас? Почему вся эта серия событий отшвырнула меня назад через время? Я не могу позволить себе воспоминаний о своей первой паре длинных штанов. Мне нужно взорваться действием, принимать крупные решения, вершить великие дела. Вместо того чтобы сентиментально прогуливаться по тропинкам памяти и барахтаться в сладких воспоминаниях первого стеклышка с капелькой крови.
Которой, только теперь я подумал об этом, не взял у Яворски. Такая вот мелочь, абсолютно не важная деталь, но она может превратить сильного мужчину, человека действия, в суетливого, хнычущего невротика. Мне нужен  его препарат. Без него смерть Яворски будет бессмысленной. Весь этот идиотский эпизод – хуже тупой, импульсивной глупости: он не завершен. У меня нет препарата.
Я помотал головой, пытаясь спазматически объединить клетки серого вещества в единый синапс. Я уже наполовину решил взять катер и съездить на утреннюю прогулку. Может быть, соленый воздух выветрит тупость из моего черепа. Или отправиться на юг, к Тэрки‑Пойнт, в надежде, что из‑за радиации я снова мутирую в рациональное существо. Вместо этого я сварил кофе. Действительно, препарата нет. Опыт обесценен. Без препарата я мог бы с таким же успехом просто остаться дома. Примерно так. И все‑таки кое‑какая награда мне досталась. Я улыбнулся, вспоминая смешение лунного света со сдавленными криками. Какой же я все‑таки безрассудный маленький монстр! Такого эпизода у меня еще не было. Неплохо время от времени вырываться из скучной рутины. И еще была Рита, конечно, но я не знаю, что тут и думать. Вместо этого я подумал о прохладном бризе, обдувающем извивающегося маленького человека, которому нравилось мучить детей. Можно сказать, счастливо провел время. С другой стороны, за десять лет память потускнеет, и без стеклышка с каплей крови я не смогу вернуть ее. Мне нужен мой сувенир. Ладно, посмотрим.
Пока варился кофе, я проверил, не принесли ли газету, впрочем, без особой надежды. Половина седьмого – слишком рано для газеты, а по воскресеньям ее чаще всего приносят после восьми. Еще один явный пример дезинтеграции общества, что так беспокоило Гарри. Так вот: если вы не можете вовремя принести мне газету, неужели вы ждете, что я воздержусь от того, чтобы убивать людей?
Нет газеты. Ну и ладно. Освещение в прессе моих приключений никогда меня особо не интересовало. И Гарри предупреждал меня, что вести записи – идиотизм. Напрасно он так – я редко даже заглядываю в обзоры о моих представлениях. Нынешний случай, конечно, несколько отличается, так как я слишком импульсивен и теперь слегка беспокоюсь, что недостаточно тщательно замел следы. Потом мне чуть‑чуть любопытно, что скажут о моей неожиданной вечеринке. И вот я сидел со своим кофе около сорока пяти минут, пока не услышал, как газета шмякнулась о дверь.
Я сходил за ней, развернул.
Кажется, ну что еще можно сказать о журналистах? О них столько сказано и написано – энциклопедии. Так вот: они крайне редко отягощены памятью. Та же самая газета, которая недавно трубила «УБИЙЦА ЗАГОНЯЕТ ПОЛИЦИЮ В УГОЛ», теперь кричит: «ИСТОРИЯ ЛЕДЯНОГО ЧЕЛОВЕКА ТАЕТ». Длинная и милая заметка, очень драматично написанная, детализирующая обнаружение на стройке неподалеку от Олд‑Катлер‑роуд жестоко обезображенного тела. «Представитель полиции Майами» (я уверен, подразумевается детектив Ла Гэрта) считает, что выводы делать слишком рано, но, возможно, это убийство в подражание. Однако газета выдвигает собственные умозаключения (еще одна штука, которой они редко стесняются) и вслух интересуется, а действительно ли известный джентльмен в заточении, мистер Макхейл, является настоящим убийцей? Или настоящий убийца на самом деле все еще на свободе, о чем свидетельствует последнее грубейшее надругательство над общественной моралью? Ибо, предусмотрительно обращает наше внимание газета, как мы можем поверить, что двое таких убийц могут одновременно находиться на воле? Все настолько умело обосновано, что я подумал: если бы столько энергии и умственных усилий они направили на расследование убийств, сегодня все было бы уже кончено.
Хотя, разумеется, почитать интересно. И, конечно, прочитанное наталкивает на размышления. Боже правый, неужели возможно, чтобы безумное животное все еще было на свободе? Разве можно чувствовать себя в безопасности в такой обстановке?
Зазвонил телефон. Я взглянул на часы: 6.45. Дебора.
– Я как раз читаю, – произнес я в трубку.
– Ты говорил «больше», – сказала Дебора. – Больше брызг.
– А разве не так? – спросил я невинным голосом.
– Но это даже не шлюха. Почасовой вахтер из средней школы искромсан на стройке на Олд‑Катлер. Что за черт, Декстер?
– Ты ведь знаешь, что я не совершенен, не так ли, Дебора?
– Дело даже не вписывается в шаблон – где холод, как ты говорил? Куда делось ограниченное пространство?
– Мы в Майами, Деб, здесь воруют все.
– Это даже не подражание. Вообще ни на что другое не похоже. Даже Ла Гэрта поняла правильно. Она уже сказала не для прессы. Черт возьми, Декстер. Задницей чувствую, что это просто случайный придурок или наркоман.
– Знаешь, не совсем справедливо обвинять меня.
– Иди к черту, Деке! – сказала она и повесила трубку.
Утренние телепрограммы отвели шокирующей находке по целых девяносто секунд. Прилагательные на Седьмом канале были лучшими. И никому не было известно больше того, о чем написала газета. Все выражали возмущение, и мрачная атмосфера катастрофы накладывалась на все – вплоть до прогноза погоды; впрочем, уверен, что большей частью это объясняется отсутствием видеоряда.
Еще один прекрасный день в Майами. Изуродованные трупы, днем возможны небольшие осадки.
Я оделся и пошел на работу.
Допускаю, что у меня был скрытый мотив отправиться на работу так рано, поэтому я решил подкрепиться, остановившись у киоска с выпечкой. Я купил два жареных пирожка, яблочные оладьи и рулет с корицей размером с мою запаску. Пирожок и оладьи я съел, бодро пробираясь через летальный поток транспорта. Не знаю, как мне удается без последствий съедать такое количество выпечки. Я не набираю вес, не покрываюсь прыщами, и, хотя это может показаться несправедливым, положа руку на сердце, мне не на что жаловаться. Я получился вполне удачным с точки зрения всякого генетического дерьма: хороший обмен веществ, рост и сила, все, что помогает в моем хобби. И мне говорили, что на меня не противно смотреть – что я считаю вполне приемлемым комплиментом.
Мне также не нужно слишком много сна, что нелишне сегодня утром. Я надеялся приехать достаточно рано, чтобы опередить Винса Мацуоку; по‑моему, мне это удалось. В его кабинете было темно, когда я пробрался туда, сжимая в качестве камуфляжа белый пакет с выпечкой. Я быстро и внимательно осматривал его место работы в поисках явных улик – коробки с надписью «ЯВОРСКИ» и вчерашней датой.
Я нашел ее и быстро вытащил несколько образцов ткани. Там их было достаточно. Натянул резиновые перчатки и на мгновение прижал образец к стеклышку для лабораторных препаратов. Я полностью отдаю себе отчет в том, насколько глупо так дополнительно рисковать, но у меня должен быть свой препарат.
Только я сунул его в барсетку, как сзади услышал шаги Винса. Я быстро расставил все на свои места и вихрем метнулся к двери, чтобы встретить его лицом к лицу.
– Боже мой, – сказал я. – Ты двигаешься так тихо. Тебя точно ниндзя тренировали.
– У меня два старших брата, – ответил Вине. – Это – то же самое.
Он с удивлением посмотрел на мой пакет.
– Да благословит тебя Будда, кузнечик. Что это?
Я бросил ему пакет. Тот ударился о его грудь и соскользнул на пол.
– Ну, вот тебе и ниндзя, – сказал я.
– Чтобы функционировать, моему тонко настроенному организму необходим кофе, – ответил Вине, наклоняясь поднять пакет. – Что здесь? Было больно. – Он засунул руку в пакет, нахмурив брови. – Хорошо бы не части тела.
Он вытащил огромный рулет с корицей и осмотрел его по всей длине.
– Ай, карамба, моя деревня не в этом году вымрет с голоду. Мы очень благодарны, кузнечик. – Он поклонился, держа рулет в руке. – Возвращенный долг – благословение для всех нас, дитя мое.
– В таком случае нет ли у тебя протокола осмотра того, что нашли сегодня ночью на Олд‑Катлер?
Вине откусил огромный кусок рулета. Его губы блестели от глазури.
– М‑м‑м, – промычал он и проглотил кусок. – Мы чувствуем себя вне игры?
– Если «мы» – это Дебора и я, то да. Я обещал ей посмотреть протокол.
– Вуф, – произнес он с полным ртом рулета. – В эо ашу аш по‑о ко‑офи.
– Прости меня, хозяин, – сказал я. – Твой язык кажется мне странным.
Он прожевал и проглотил.
– Я сказал, что в этот раз у нас по крайней мере полно крови. Но ты опять в пролете. Делом уже занимается Брэдли.
– Я могу посмотреть дело? Он снова откусил.
– Он был е‑ё ыой…
– Совершенно верно, согласен. А теперь по‑английски. Вине снова проглотил.
– Я говорю, он был еще живой, когда ему отрезали ногу.
– Человеческие существа такие жизнерадостные, не так ли?
Вине взял со стола дело и протянул мне, одновременно откусывая огромный кусок рулета. Я схватил папку.
– Я пошел, – сказал я, – пока ты снова не попытаешься говорить.
Он вынул рулет изо рта.
– Слишком поздно.
Я медленно шел к своей маленькой кубической конуре, просматривая содержание папки. Эрвасио Сезар Мартес обнаружил тело. Его заявлением начиналась папка. Он служит охранником в «Саго секьюрити системз». Работает на них уже четырнадцать месяцев, у него нет криминального прошлого. Мартес нашел тело примерно в 10.17 вечера и немедленно произвел быстрый осмотр местности, и только потом вызвал полицию. Он сам хотел поймать pendejo,  который это совершил, потому что никто не должен вообще так поступать, а тут они натворили такого, когда он, Эрвасио, был на дежурстве. Как будто они сделали это с ним самим, понимаете? Вот он и решил поймать чудовище самостоятельно. Но это оказалось невозможным. Ни одного следа злоумышленника не нашлось, нигде, и он вызвал полицию.
Бедняга принял все слишком близко к сердцу. Я разделяю его возмущение. Такая жестокость непозволительна. Конечно, я очень благодарен, что его понятие о чести предоставило мне достаточно времени, чтобы удалиться. Я всегда считал, что в таких случаях мораль не имеет смысла.
Я повернул за угол – в свою маленькую темную комнатку и натолкнулся прямо на детектива Ла Гэрту.
– Ха, – сказала она. – Ты не слишком хорошо выглядишь.
И не сдвинулась с места.
– Я не утренняя пташка, – ответил я. – Все мои биоритмы выключены до полудня.
Она осмотрела меня с расстояния в один дюйм. Потом сказала:
– По мне, это нормально.
Я проскользнул вокруг нее к своему столу.
– Могу я сделать маленькое пожертвование его величеству закону в столь раннее утро?
– У тебя сообщение, – сказала она, уставившись на меня. – На автоответчике.
Я посмотрел на него. Конечно, индикатор мигает. Эта женщина – настоящий детектив.
– Какая‑то девушка, – сказала Ла Гэрта. – Голос такой, как будто она сонная и счастливая. У тебя что, есть девушка, Декстер?
В ее голосе послышалась странная нотка вызова.
– Ты знаешь, как оно бывает, – сказал я. – Женщины сегодня такие прямолинейные, а когда парень настолько привлекателен, как я, они сразу же бросаются на шею.
Возможно, не самый удачный выбор слов; сказав их, я уже не мог не думать о том, как женщина бросилась мне на шею совсем даже недавно.
– Осторожно, – сказала Ла Гэрта. – Рано или поздно какая‑нибудь из них приклеивается.
Не понимаю, что она имеет в виду, но образ очень тревожный.
– Уверен, что ты права, – ответил я. – А до тех пор – carpediem. 
– Что?
– Латынь. Значит «жалуйся при свете дня».
– Что у тебя есть насчет сегодняшней ночи? – неожиданно спросила она.
Я протянул папку с материалами.
– Я как раз знакомился с делом.
– Это не то же самое. Не важно, что говорят придурки репортеры. Макхейл виновен. Он признался. Тут действовал другой убийца.
– Не слишком ли много совпадений? – заметил я. – Двое жестоких убийц одновременно.
Ла Гэрта пожала плечами:
– Майами, что тут скажешь. Сюда эти ребята приезжают на каникулы. Вокруг много плохих парней. Я не могу всех поймать.
По правде, она не может поймать ни одного, если только он вдруг не плюхнется на переднее сиденье ее машины, но сейчас не лучший момент привлекать к этому внимание. Ла Гэрта подошла ближе и щелкнула темно‑красным ногтем по папке.
– Раскопай здесь что‑нибудь, Декстер. Мне необходимо показать, что это не одно и то же.
Уже теплее. На нее кто‑то давит, скорее всего капитан Мэттьюз, который верит всему, о чем прочитал в газете. По крайней мере пока его фамилию в ней пишут без ошибок. А чтобы обороняться, ей необходимы боеприпасы.
– Конечно же, не одно и то же. Но при чем здесь моя скромная персона? – не мог не поинтересоваться я.
Какое‑то мгновение она смотрела на меня, наполовину прикрыв глаза, – любопытный эффект, скажу я вам. Думаю, я видел такой же взгляд в некоторых фильмах, на которые меня таскала Рита, но для чего детектив Ла Гэрта перевела свой взгляд на меня, мне было неведомо.
– Я пущу тебя на двадцатисемичасовую встречу, – сказала она. – Даже если Доукс захочет, чтобы ты умер. Ты останешься там.
– Большое спасибо.
– У тебя иногда есть интуиция на такие дела. На серийные. Об этом все говорят. У Декстера иногда есть интуиция.
– Да ладно тебе. Так, пару раз угадал…
– А еще мне необходим человек в лаборатории, который способен что‑то обнаружить.
– Тогда почему не попросить Винса?
– Он не такой сообразительный. Ты обязательно что‑то найдешь.
Ла Гэрта все еще стояла до неловкости близко, так близко, что я чувствовал запах ее шампуня.
– Я что‑нибудь найду, – сказал я. Она кивнула на автоответчик:
– Ты собираешься ей звонить? У тебя нет времени бегать за кисками.
Она стояла все так же близко, и я не сразу сообразил, что она говорит о сообщении на моем автоответчике. Я улыбнулся своей самой политической улыбкой.
– Думаю, это они гоняются за мной, детектив.
– Ха. Ты все правильно понимаешь.
Одарив меня долгим взглядом, Ла Гэрта повернулась и пошла прочь.
Не знаю почему, но я смотрел ей вслед. Я правда не мог придумать ничего другого. Перед тем как исчезнуть из вида за углом, она пригладила юбку на бедрах и обернулась, чтобы посмотреть на меня. И ушла – прямо в направлении темного, полного таинственной политики убойного отдела.
А я? Бедный, дорогой, оцепенелый Декстер? Что еще я могу сделать? Я утонул в своем офисном кресле и нажал кнопку воспроизведения на автоответчике. «Привет, Декстер. Это я». Разумеется. И как ни странно, медленный, слегка хрипловатый голос подразумевал, что «я» – это Рита. «М‑м‑м… Я думала о прошлой ночи. Позвоните мне, мистер». Как заметила Ла Гэрта, голос звучал устало и счастливо. Очевидно, у меня теперь есть настоящая подружка.
Где же конец этому безумию?

Глава 18

Несколько минут я просто сидел и думал о горькой иронии жизни. После стольких лет одинокой независимости вдруг оказалось, что меня со всех сторон преследуют изголодавшиеся женщины. Деб, Рита, Ла Гэрта – все они явно не в состоянии существовать без меня. И единственное лицо, с которым мне хотелось качественно провести некоторое время, застенчиво оставляло кукол Барби у меня в холодильнике. Разве это справедливо?
Я сунул руку в карман и нащупал маленькую стеклянную пластинку, надежно упакованную в маленький чехольчик на молнии. Из‑за нее на мгновение я даже почувствовал себя лучше. По крайней мере я что‑то сделал. А единственное и обязательное свойство жизни – она должна быть интересной, каковой в настоящий момент являлась. Впрочем, «интересная» – не самое важное слово в ее описании. Я бы отдал год жизни за то, чтобы побольше узнать о той неуловимой, призрачной мечте, которая безжалостно дразнит меня своей элегантной работой. Строго говоря, интерлюдией с Яворски я стал намного ближе к тому, чтобы отдать больше года.
Да, дело действительно принимало интересный оборот. А на самом ли деле в Департаменте говорят, что у меня нюх на серийные убийства? Очень неприятно. Получается, мою тщательную маскировку могут вот‑вот разоблачить. Я слишком долго веду себя хорошо, что может стать проблемой. Но что мне делать? Иногда притворяться тупицей? Не уверен, что получится, даже после стольких лет внимательных наблюдений.
Ну да ладно. Я открыл папку с делом бедняги Яворски. После часа работы пришел к паре выводов. Первый, и самый важный: я, похоже, выкручусь, несмотря на непростительную и небрежную импульсивность. И второй: Дебби скорее всего сможет на этом выиграть. Если она сумеет доказать, что это работа нашего Артиста Оригинального Жанра, пока Ла Гэрта остается преданной своей теории копирования, Деб неожиданно может превратиться из той, кому не доверяют принести чашку кофе, в аромат месяца. Конечно, на самом деле Артист тут ни при чем, но при сложившейся ситуации такое утверждение было бы слишком натянутым. А поскольку нет ни шанса для сомнений, что будут обнаружены новые тела, нет и поводов для беспокойства.
Естественно, в то же время я должен обеспечить надоедливого детектива Ла Гэрту достаточным количеством веревки, чтобы она могла повеситься.
Работой я не рискую, поскольку должен заниматься анализом следов крови, а не оказанием профильных услуг. В таком случае Ла Гэрта будет выглядеть еще большей дурой, а акции Деборы только поднимутся.
Здорово, когда все складывается так хорошо. Я позвонил Деб.
На следующий день в половине второго мы встретились в маленьком ресторанчике в нескольких кварталах к северу от аэропорта. В галерее магазинов ему удалось втиснуться между лавкой автозапчастей и оружейным магазином. Это место недалеко от штаб‑квартиры «Майами‑Дейд» мы оба хорошо знали – там готовили лучшие в мире кубинские сандвичи. Может, это и мелочь, но уверяю вас, что бывают моменты, когда спасти ситуацию способна только medianoche , и тогда кафе «Релампаго» – единственное место, где ее можно достать. Морганы ходят туда с 1974 года.
В любом случае я чувствовал необходимость небольшого, легкого намека на то, что все налаживается – если не настоящий праздник, то хотя бы подтверждение, что дела идут все лучше и лучше. Возможно, я ощущал себя бодрее просто потому, что перед этим выпустил немного пара с моим дорогим другом Яворски, но я на самом деле чувствовал себя необъяснимо хорошо. Я даже заказал batidodeтате  – кубинский коктейль со взбитым молоком и уникальным ароматом – этакое сочетание арбуза, персика и манго.
Деб, конечно, была не в состоянии разделить мое иррациональное настроение. Она выглядела так, словно долго изучала мимику крупной рыбы, до крайности грустной и упавшей духом.
– Пожалуйста, Дебора, – взмолился я. – Если ты не возьмешь себя в руки, твое лицо таким и останется. Люди будут принимать тебя за морского окуня.
– За копа они уж точно меня не будут принимать, – сказала она. – Потому что им я никогда больше не буду.
– Ерунда. Разве я не обещал?
– Да‑а. Ты также обещал, что все сработает. Но ничего не сказал о взгляде, которым на меня будет смотреть капитан Мэттьюз.
– О, Деб. Он смотрел  на тебя? Извини.
– Пошел ты, Декстер! Тебя там не было, и не твою жизнь смыло в унитаз.
– Я предупреждал, что поначалу не все будет гладко, Деб.
– Ну, по крайней мере насчет этого ты оказался прав. По словам Мэттьюза, я близка к отстранению.
– Однако ведь именно он дал тебе разрешение в свободное время познакомиться с делом поближе?
Она вздохнула.
– Он сказал: «Я не могу остановить тебя, Морган. Но я очень разочарован. И я думаю, что бы сказал твой отец».
– А ты сказала: «Мой отец никогда бы не закрыл дело, когда в тюрьму посадили не того»?
– Нет. Но я так подумала. А как ты узнал? – удивилась она.
– Ты на самом деле этого не сказала, правда, Деб?
– Нет.
Я подтолкнул к ней ее стакан:
– Выпей немного тате,  сестрица. Жизнь налаживается.
– Ты издеваешься?
– Я? Никогда, Деб. Как я могу?
– Да очень просто!
– Нет, правда, сестрица. Ты должна мне верить.
Какой‑то момент она смотрела мне в глаза, потом отвела взгляд. Деб так и не дотронулась до своего коктейля, и очень жаль. Он великолепен.
– Я верю тебе. Но, клянусь Богом, не знаю почему. – Дебора смотрела на меня, и какое‑то странное выражение мелькало у нее на лице. – Иногда я не уверена, что это правильно, Декстер.
Я одарил ее самой широкой и убедительной братской улыбкой.
– В течение следующих двух‑трех дней обнаружится что‑то новое. Обещаю.
– Откуда такая уверенность?
– Просто знаю.
– Но почему ты так этому радуешься?
Я хотел сказать, что меня радует сама идея. Сама мысль о том, чтобы увидеть еще это бескровное чудо, радовала меня больше всего, что только можно представить. И, конечно же, это не то чувство, которое могла бы разделить Деб, так что я оставил его при себе.
– На самом деле я рад за тебя.
– Ну да, я забыла, – фыркнула она и отхлебнула из бокала.
– Слушай, или Ла Гэрта права…
– Что значит – меня грохнули и трахнули.
– Или Ла Гэрта не права,  а ты жива и девственна. Ты еще со мной, сестрица?
– М‑м‑м, – промычала она, явно раздраженная моим терпением.
– Если бы ты любила спорить, поставила бы ты на то, что Ла Гэрта хоть в чем‑либо права? В чем угодно?
– Может быть, насчет моды, – сказала Дебора. – Она в самом деле красиво одевается.
Принесли сандвичи. Официант кисло уронил тарелку с ними на середину стола и вихрем унесся назад за стойку. Все равно сандвичи очень хороши. Я не знаю, что отличает их от других medianoches  в нашем городе, но они вправду лучше: хлеб, хрустящий снаружи и мягкий внутри, идеально правильный баланс свинины и пикулей, сыр растаял в самый раз – чистое блаженство. Дебора играла соломинкой в своем коктейле.
– Деб, если моя смертельная логика не может тебя вдохновить, если сандвич от «Релампаго» тоже не может тебя вдохновить, тогда действительно поздно. Ты уже мертва. Тебя грохнули.
Она посмотрела на меня взглядом морского окуня и откусила кусочек.
– Очень вкусно. Видишь, как я вдохновилась?
Я не смог убедить бедняжку, и это ужасный удар по моему «эго». В конце концов, я накормил ее по традиционному рецепту семьи Морган. И принес ей прекрасные новости, даже если она в них таковые не распознала. И если все это не смогло заставить ее улыбнуться – ну, знаете ли… в конце концов, я не волшебник.
Хотя кое‑что я все же мог бы сделать – накормить еще и Ла Гэрту кое‑чем не таким аппетитным, как сандвичи от «Релампаго», но достаточно вкусным по‑своему. И вот после обеда я навестил этого хорошего детектива в ее кабинете – милой, отгороженной тонкими перегородками крохотной норке в углу большого помещения, в котором расположилось еще полдюжины таких же норок. Ее, конечно, самая элегантная; на перегородках развешаны со вкусом сделанные фотографии ее самой с разными знаменитостями. Я узнал Глорию Эстефан, Мадонну и Хорхе Мае Канозу. На столе, на зеленой подставке из нефрита с кожаной окантовкой, стоял элегантный, зеленый же письменный прибор из оникса с кварцевыми часами в центре.
Когда я вошел, Ла Гэрта разговаривала по телефону на своем пулеметном испанском. Она подняла глаза, взглянула в мою сторону и, не увидев меня, отвернулась. Но через мгновение ее взгляд вернулся ко мне. На этот раз она внимательно меня осмотрела, сдвинула брови и сказала «О'кей, о'кей. Таluo»,  что по‑кубински означает то же, что и «hastaluego».  Она повесила трубку и продолжила смотреть на меня.
– Что у тебя есть? – наконец сказала она.
– Радостные вести, – ответил я.
– Если это означает «хорошие новости», тогда я смогу ими воспользоваться.
Я зацепил ногой раскладной стул и втащил его в ее норку.
– Нет никакого сомнения, – сказал я, садясь на складной стул, – что ты посадила в тюрьму того самого парня. Убийство на Олд‑Катлер совершено другой рукой.
Некоторое время она смотрела на меня. Я уже удивился: неужели ей нужно столько времени, чтобы переработать данные и ответить?
– Ты можешь это доказать? – в конце концов спросила она. – Достоверно?
Ну конечно, я могу все подтвердить достоверно, хотя и не собираюсь, не важно, насколько исповедь важна для здоровья души. Вместо этого я бросил ей папку на стол.
– Факты говорят сами за себя, – сказал я. – Абсолютно никаких вопросов быть не может.
И, конечно же, вопросов быть не могло, потому что только я знаю все.
– Смотри. – Я вытащил из папки лист с тщательно отобранными мною самим сопоставлениями. – Во‑первых, жертва – мужчина. Все остальные были женщинами. Эта жертва обнаружена недалеко от Олд‑Катлер. Все жертвы Макхейла были в районе Тамиами‑Трейл. Жертва найдена в относительно целом виде и именно там, где ее убили. Жертвы Макхейла были расчленены и отвезены далеко от места убийства.
Я продолжал, а она внимательно слушала. Список был хорош. Потребовалось несколько часов, чтобы подобрать самые очевидные, нелепые, прозрачные до глупости сопоставления, и, должен сказать, я неплохо справился. Ла Гэрта тоже сыграла свою роль просто великолепно. Она полностью купилась. Конечно, ведь она слышала то, что хотела слышать.
– Подведем итог, – сказал я. – На новом убийстве – отпечаток мести, возможно, связанной с наркотиками. Убийства парня, которого ты посадила, другие, и с ними однозначно, на все сто процентов покончено раз и навсегда. Они никогда больше не повторятся. Дело закрыто.
Я протянул ей листок.
Ла Гэрта взяла бумагу и долго смотрела в нее. Нахмурилась. Несколько раз пробежала глазами лист. Уголок ее губы слегка подергивался. Потом аккуратно положила бумажку на стол и придавила тяжелым зеленым степлером.
– О'кей, – сказала она, выравнивая степлер по краю подставки на столе. – О'кей. Очень хорошо. Это должно помочь. – Она снова посмотрела на меня, сосредоточенно сведенные брови – все еще на своих местах, и вдруг неожиданно улыбнулась. – О'кей. Спасибо, Декстер.
Улыбка была настолько неожиданной и настоящей, что, будь у меня душа, уверен, я бы почувствовал себя виноватым.
Все еще улыбаясь, Ла Гэрта встала, и еще до того, как я успел отступить, сжала меня в крепком объятии.
– Я правда очень признательна, – сказала она. – Ты заставляешь меня чувствовать себя ОЧЕНЬ благодарной.
И она стала тереться об меня движениями, которые можно назвать только непристойными. Конечно, не могло быть и речи, то есть – вот она, защитник общественной морали, и прямо здесь же, на глазах этой самой общественности… Не говоря уже о том факте, что я только что вручил ей веревку, на которой она сможет повеситься, а это не совсем подходящее событие для того, чтобы отпраздновать его через… Нет, правда: неужели весь мир сошел с ума? Что стало с людьми? Неужели все они только об этом и думают?
Чувствуя себя близким к панике, я попытался высвободиться.
– Пожалуйста, детектив…
– Зови меня Мигдией, – сказала она, все сильнее прижимаясь и ерзая.
Когда Ла Гэрта опустила руку к моей ширинке, я вскочил. Позитивный результат: действие освободило меня от любвеобильного детектива. Негативный результат: она кувырнулась набок, ударилась бедром о стол, преодолела свое кресло и растянулась на полу.
– Мне… э‑э… Правда, мне надо работать, – запинаясь, промямлил я. – У меня важное…
Как бы там ни было, но я ни о чем другом не мог думать, кроме как о спасении своей жизни, поэтому, пятясь, я выскочил из ее кабинки, а Ла Гэрта осталась смотреть мне вслед.
И взгляд ее особенно дружелюбным я бы не назвал.

Глава 19

Я проснулся, стоя у раковины. Из крана текла вода. Меня охватила паника, возникло чувство абсолютной дезориентации, сердце заколотилось, воспаленные веки дрожали, пытаясь сомкнуться. Место, где я стою, – неправильное. Раковина выглядит не так, как должна. Я даже не уверен в том, что знаю, кто я есть, – в своем сне я стою перед своей раковиной, в которую течет вода. Я натирал руки мылом, очищая их от микроскопических частичек жуткой красной крови, смывая их водой, такой горячей, что кожа становилась розовой, новой, абсолютно антисептической. И горячая вода казалась еще горячей после прохлады комнаты, из которой я только что вышел: игровой комнаты, комнаты для убийств, комнаты для сухого и последовательного расчленения.
Я выключил воду и постоял немного, качаясь и касаясь холодной раковины. Все настолько реально, настолько не похоже на самый фантастический сон! И я так четко помню комнату. Закрыв глаза, я сразу же вижу ее.
Я стою над женщиной, которая изгибается и извивается, связанная клейкой лентой, вижу ужас, растущий в ее глупых глазах, вижу, как в них появляется безнадежность, и чувствую грандиозный прилив изумления, поднимающийся из меня и стекающий вниз, к ножу. И как только я поднимаю нож, чтобы начать… 
…но это не начало. Потому что под столом – еще одна, уже сухая и аккуратно упакованная. А в дальнем углу – еще одна, ожидает своей очереди в бессильном черном ужасе, какого я еще никогда не видел, хотя в нем есть что‑то неуловимо знакомое и неизменное; все это наполняет меня чистейшей энергией, еще больше опьяняющей, чем… 
Три.
В этот раз их три. 
Я открыл глаза. Это я – в зеркале. Привет, Декстер. Сон приснился, старина? Интересный, а? Их было трое, эй? Всего лишь сон. Не более. Я улыбнулся себе в зеркале, пробуя действие лицевых мышц. Вышло неубедительно. И в таком вот восторге я окончательно проснулся, и все‑то, что у меня осталось, – это чувство похмелья и влажные руки.
То, что должно бы подсознательно восприниматься как приятная интерлюдия, на самом деле заставляет меня дрожать от неуверенности. Меня охватывает ужас, когда я думаю о том, что моего разума уже нет в городе, а самого меня оставили платить за квартиру. Я подумал о трех тщательно связанных подружках, и мне захотелось к ним вернуться и продолжить дело. Я вспомнил о Гарри и понял, что не смогу. Меня размазало между памятью и сном, и я не могу сказать, что из них привлекательнее.
Однако это уже не весело, я хочу свои мозги назад.
Я вытер руки и вернулся в постель. Но этой ночью дорогому моему опустошенному Декстеру сна больше не видать. Я просто лежал на спине и наблюдал за темными пятнами, плывущими по потолку, пока без четверти шесть не зазвонил телефон.
– Ты был прав, – сказала Деб, когда я снял трубку.
– Чудесное ощущение, – ответил я, силясь быть похожим на обычного блистающего себя. – Прав насчет чего?
– Насчет всего, – сказала Деб. – Я на месте преступления на Тамиами‑Трейл. И попробуй угадать!
– Я был прав?
– Это он, Декстер. Кроме него, некому. И все, черт возьми, намного круче.
– Насколько круче, Деб? – спросил я, думая о трех трупах  и надеясь, что это не так.
Меня уже стало потряхивать от уверенности, что все именно так.
– Похоже, жертв несколько, – сказала Деб.
Я почувствовал удар в районе желудка, как будто проглотил заряженный аккумулятор. Но все же предпринял героическую попытку собраться и произнести что‑то типично умное.
– Превосходно, Деб. Ты звучишь как протокол с места убийства.
– Ну да. Я уже начинаю подумывать, что когда‑нибудь смогу сама такой составить. Хорошо только, что не в этот раз. Слишком уж страшно. Ла Гэрта не знает, что и думать.
– Да она и не умеет. Что же там такого страшного, Деб?
– Мне пора идти, – неожиданно сказала она. – Давай сюда, Декстер. Ты должен это видеть.
К тому времени, когда я туда добрался, толпа рядами теснилась у барьера, причем большинство ее составляли репортеры. Пробираться сквозь толпу репортеров, у которых в ноздрях запах крови, – всегда трудное дело. Сразу так не подумаешь, потому что перед камерой они сразу становятся обывателями с повреждением мозга и серьезным расстройством пищеварения. Но стоит им оказаться перед полицейской баррикадой – происходит чудесное превращение. Они становятся сильными, агрессивными, готовыми и способными смести и растоптать все и вся на своем пути. Это немного напоминает истории о мамашах в возрасте, поднимающих грузовик, когда под ним оказывается их ребенок. Сила происходит из какого‑то мистического источника, и каким‑то образом, когда проливается кровь, эти страдающие анорексией создания могут пробить себе дорогу сквозь все, что угодно. Даже не растрепав прически.
На мое счастье, один из мундиров на баррикаде узнал меня.
– Пропустите его, ребята, – крикнул он репортерам. – Дайте дорогу.
– Спасибо, Хулио, – поблагодарил я копа. – Похоже, репортеров каждый год только прибавляется.
Он хмыкнул.
– Видно, их кто‑то клонирует. По мне, они все на одно лицо.
Я пролез под желтой лентой, и тут меня охватило странное ощущение, как будто кто‑то балуется с содержанием кислорода в атмосфере Майами. Я оказался в грязи стройплощадки. Похоже, строят тут трехэтажное офисное здание, такие обычно заселяют маргинально настроенные арендаторы. И пока я медленно шагал вперед, наблюдая за активностью вокруг этой недостроенной конструкции, я уже знал, что все мы здесь появились не случайно. С этим убийцей не бывает ничего случайного. Все хорошо обдумано, тщательно вымерено на предмет эстетического воздействия, изучено с точки зрения художественной целесообразности.
Мы на стройке, потому что так надо. Он так выступает с заявлением, как я и говорил Деборе.
Вы взяли не того парня,  говорит он. Вы посадили кретина, потому что вы сами кретины. Вы настолько тупы, что ничего не видите, пока вас не ткнешь носом. Так вот, получите! 
Но более всего, более, чем полиции и публике, его послание адресовано мне; он насмехается, дразнит меня, цитируя пассажи из моей собственной торопливой работы. Он привез тела на стройку, потому что я то же самое проделал с Яворски на стройке. Он играет со мной в кошки‑мышки, демонстрируя всем нам, как он хорош, и заявляя одному из нас – мне! – что он наблюдает.
Я знаю, что ты делаешь, я тоже так могу. Только лучше. 
Полагаю, это должно было бы меня беспокоить.
Однако почему‑то не беспокоит.
У меня почти закружилась голова, как у старшеклассницы, которая видит, как капитан школьной футбольной команды собирается с духом пригласить ее на свидание. «Ты имеешь в виду меня? Меня, маленькую? О звезды, это правда? Извините меня, я пока похлопаю ресницами».
Я глубоко вздохнул и постарался напомнить себе, что я хорошая девочка и такими делами не занимаюсь. Но я знаю, что он  занимается, и мне правда хочется к нему на свидание. Пожалуйста, Гарри!
Дело в том, что гораздо больше, чем заняться интересным делом с новым другом, мне нужно найти этого убийцу. Я должен видеть его, говорить с ним, доказать самому себе, что он реален и что…
Что «что»?
Что он – это не я?
Что я не единственный, кто творит эти страшные и интересные дела?
Почему я так думаю? Это не просто глупо: это совершенно не стоит внимания моего гордого разума. Разве что… Мысль появилась, затарахтела, запрыгала вокруг, я не сразу смог заставить ее сесть и вести себя подобающим образом. А что, если он на самом деле – я? Что, если я каким‑либо образом делаю все это, сам того не осознавая? Невозможно, конечно, абсолютно невозможно, но…
Я просыпаюсь перед раковиной, смывая с рук кровь, после «сна», в котором я старательно и весело окровавленными руками делал то, о чем обычно только мечтаю. Так или иначе, но я много знаю обо всей цепи убийств, знаю того, что не могу знать, если только не…
Если только… хватит! Прими успокоительное, Декстер. Начни с самого начала. Дыши, глупое создание; вдох – хороший воздух, выдох – плохой. Все это не более чем еще один симптом моего недавнего приступа скудоумия. Из‑за напряженности всей моей чистоплотной жизни я просто начал преждевременно стареть. При том что за последние несколько недель перенес несколько случаев настоящей человеческой тупости. И что с того? Это еще не обязательно доказывает, что я настоящий человек. Или что я был так креативен во сне.
Нет, конечно же, нет. Совершенно ясно: это ровным счетом ничего не значит. Но все‑таки… что же происходит?
Предположим, я просто схожу с ума – все взяли и разом ушли из дома. Очень утешает. Однако если действительно сделать такое предположение, почему бы не допустить, что я вполне мог совершить серию восхитительных маленьких проделок и ничего не запомнить, за исключением нескольких фрагментов снов? В конце концов, это просто более продвинутая форма снохождения. «Сноубийство». Вполне вероятно. Почему нет? Ведь я же уступил место водителя – причем на постоянной основе! – когда Темный Пассажир затеял свои увеселительные прогулки. Не нужно многих усилий, чтобы представить, что нечто подобное могло произойти и в данном случае, только в несколько другой форме. Темный Пассажир просто одалживает у меня машину, пока я сплю.
Какое еще объяснение можно придумать? Что во сне я астрально перемещаюсь, а из‑за нашей связи с убийцей в прошлой жизни мои вибрации вошли в резонанс с его аурой? Конечно, тут мог быть смысл, живи мы в южной Калифорнии. В Майами это звучит несколько неубедительно. Итак, если я зайду в недостроенное здание и увижу три трупа в тех местах и в таком состоянии, с которым, как мне кажется, я уже знаком, мне придется серьезно рассмотреть вероятность того, что послание оставил я сам. Разве в этом не больше смысла, чем в предположении, что я провожу в жизнь некую подсознательную партийную линию?
Я подошел к внешней лестничной клетке здания, остановился, на мгновение закрыл глаза и прислонился к бетонному стеновому блоку. Он был чуть прохладнее воздуха. Я приложил щеку к его грубой поверхности с ощущением чего‑то среднего между удовольствием и болью. Как бы мне ни хотелось подняться наверх и посмотреть на то, что там есть, примерно так же сильно мне не хотелось вообще это видеть. «Поговори со мной, – шепнул я Темному Пассажиру. – Расскажи, что ты сделал».
Кроме обычного холодного и далекого смешка, никакого ответа, конечно, не последовало. Никакой реальной помощи. Я почувствовал легкую тошноту, головокружение, неуверенность; мне очень не нравится чувство осознания, что у меня есть чувства. Я сделал три глубоких вдоха, выпрямился и открыл глаза.
Сержант Доукс смотрел на меня с расстояния в три фута, он уже был на лестнице, одна нога – на первой ступеньке. Лицо его напоминало темную резную маску, как морда у ротвейлера, который приготовился вырвать тебе руки, но вначале ему интересно узнать, чем ты пахнешь. В выражении его лица было что‑то такое, чего я никогда раньше не видел, разве что в зеркале. Глубокая и мертвая пустота, как последняя строка шарады из картинок под названием «человеческая жизнь».
– С кем это ты разговариваешь? – спросил он, показав свои белые голодные зубы. – Кто тут еще с тобой?
Его слова, произнесенные с таким знанием дела, резанули меня насквозь, внутренности сразу превратились в желе. Почему он сказал именно это? Что имеет в виду под «тут с тобой»? Может ли он что‑то знать о Темном Пассажире? Навряд ли! Если только…
Если только Доукс не знает, кто я такой.
Так же, как я знал, кто такая Последняя Сестра.
Этот субъект внутри начинает беспокоиться, когда видит себе подобного. Неужели у сержанта Доукса тоже есть Пассажир? Неужели такое возможно? Сержант из убойного отдела – и хищник типа темного Декстера? Невероятно. Но иначе как объяснить? Мне так ничего и не пришло в голову, а я все еще смотрю на него. А он – на меня.
Наконец Доукс, не отводя взгляда, мотнул головой.
– Как‑нибудь на днях, – сказал он. – Ты и я.
– Я проверю насчет дождя, – ответил я со всем энтузиазмом, который мне удалось насобирать. – А сейчас, если ты извинишь меня…
Он так и стоял, занимая всю ширину лестницы, продолжая смотреть на меня. Наконец слегка кивнул и отодвинулся.
– Как‑нибудь на днях, – повторил он, когда я проходил мимо него.
Шок от этой встречи мгновенно вырвал меня из слезливой эгоцентричной чувственности. Конечно, я не могу подсознательно совершать убийства. Если не говорить о полнейшей нелепости самой идеи, было бы невообразимым расточительством делать это – и не помнить. Должно быть другое объяснение, простое и объективное. Разумеется, я не единственный, кто способен на такой креативный подход. В конце концов я живу в Майами, вокруг меня – опасные твари, такие, как сержант Доукс.
Я быстро поднимался по лестнице, приток адреналина почти вернул меня в обычное состояние. В шаге появилась здоровая прыгучесть, и то, что я удалялся от добряка сержанта, только частично объясняло ее. Более того, теперь мне просто не терпелось увидеть этот самый последний акт насилия над благополучием общества – естественное любопытство, ничего более. И, разумеется, я не рассчитывал обнаружить там свои отпечатки пальцев.
По лестнице я забрался на третий этаж. Некоторые панели уже были установлены, но большая часть этого уровня была без стен. Когда я вошел в помещение, то в его центре увидел сидящего на корточках Эйнджела.
Не родственника. Его локти покоились на коленях, ладони подпирали подбородок, и он просто смотрел. Я остановился и изумленно уставился на него. Самая поразительная сцена, которую я когда‑либо видел: сотрудник убойного отдела Майами обездвижен тем, что видит на месте преступления.
А то, что он видит, выглядит еще более интересно.
Похоже на сцену из какой‑то черной мелодрамы, этакого водевиля для вампиров. Как и на той стройке, где я разбирался с Яворски, здесь был упакованный в полиэтилен штабель сухой штукатурки. Его сложили у стены, сейчас он был залит светом прожекторов со стройки, а также дополнительным освещением, установленным криминалистами.
На верху штабеля, приподнятый наподобие жертвенника, стоял черный переносной верстак. Он был аккуратно установлен в центре так, чтобы свет падал как раз на него… вернее, чтобы свет падал как раз на предмет, водруженный на верстаке.
И этим предметом, конечно же, была женская голова. Во рту она держала зеркало заднего вида от какого‑то автомобиля или грузовика; оно растягивало лицо в почти комичную гримасу удивления.
Выше и левее была вторая голова. К ее подбородку было приставлено туловище кукольной Барби. Вид был еще тот: огромная голова и крошечное тельце.
С правой стороны находилась третья голова. Ее аккуратно прикрепили к куску сухой штукатурки, уши были тщательно привинчены к нему чем‑то вроде саморезов. Вокруг экспоната не было видно крови. Все три головы – и ни капли крови.
Зеркало, Барби и сухая штукатурка.
Три трупа.
Сухая кость.
Привет, Декстер.
Абсолютно никаких сомнений. Туловище Барби – явная ссылка на куклу в моем холодильнике. Зеркало – от головы с эстакады, а сухая штукатурка – Яворски. Или кто‑то так глубоко забрался в мою голову, что мог вполне стать мною, или это действительно был я.
Я дышал медленно и судорожно. Я совершенно уверен, что мои эмоции – не те, что у Эйнджела‑не родственника, но вдруг так захотелось присесть на корточки рядом с ним. Мне нужно время, чтобы вспомнить, как это вообще люди думают, и пол был не самым плохим местом. Вместо этого я обнаружил, что медленно двигаюсь в сторону жертвенника, что‑то толкает меня туда, как будто я стою на хорошо смазанных полозьях. Я не мог заставить себя остановиться или замедлить шаг и подходил все ближе. Единственное, что я мог делать, – это смотреть, изумляться и концентрироваться на том, чтобы в нужном месте делать вдох и выдох. Медленно я начал осознавать, что я не единственный здесь, кто не может поверить в то, что видит.
По роду службы (не говоря уже о хобби) я был на местах совершения сотен убийств, многие из которых были настолько страшными и жестокими, что шокировали даже меня. И всякий раз команда Майами‑Дейд строит и ведет свою работу в спокойной и профессиональной манере. На месте любого и каждого из таких убийств кто‑то прихлебывает кофе, кого‑то посылают за пирожками или орешками, кто‑то шутит или сплетничает, соскребая образцы крови. На месте любого и каждого из таких убийств я всегда видел группу людей, на которых кровавая бойня производила впечатление не большее, чем игра в боулинг с командой Армии спасения.
До сегодняшнего дня.
Сегодня в огромном пустом бетонном помещении было неестественно тихо. Офицеры и техники стояли молчаливыми группами по два‑три человека, как будто боялись оставаться в одиночестве, и просто смотрели на то, что было выставлено в дальнем конце помещения. Если кто‑то случайно издавал звук, все вздрагивали и оглядывались в сторону нарушителя тишины. Все выглядело настолько странно, до комичности, и я, конечно же, рассмеялся бы во весь голос, если бы не пялился вместе со всеми этими чокнутыми.
Неужели такое мог сделать я?
Это было прекрасно – в ужасном смысле слова, конечно. Но все же постановка совершенна, неотразима, прекрасна и бескровна. Демонстрация завидного остроумия и превосходного чувства композиции. Кому‑то пришлось пройти через массу неприятностей, чтобы получилось настоящее произведение искусства. Кому‑то с чувством стиля, талантом и патологической игривостью. За всю свою жизнь я знал только одного такого «кого‑то».
Возможно ли, чтобы этот «кто‑то» оказался глубоко спящим Декстером?

Глава 20

Я встал как можно ближе к живописной картине, не дотрагиваясь, а просто глядя на нее. Маленький жертвенник еще не обсыпали черной пылью на предмет отпечатков; с ним еще ничего не успели сделать, хотя, наверное, сфотографировали. И – о, как бы мне хотелось одну из тех фотографий себе домой! В формате постера, во всю свою бескровную полноцветность! Если бы такое сотворил я, то стал бы лучшим из художников, каких можно только предположить. Даже с такого близкого расстояния казалось, что головы парят в пространстве над бренной землей как вечная и бескровная, в буквальном смысле бестелесная пародия на рай…
Трупы. Я огляделся. Нигде не видно ни признака тел, ни намека на пирамиду из аккуратно упакованных пакетов. Только пирамида из голов.
Я продолжал смотреть. Через некоторое время медленно подплыл Вине Мацуока, бледный, с открытым ртом.
– Декстер, – сказал он и затряс головой.
– Привет, Вине, – сказал я. Он продолжал трястись. – А где тела?
Некоторое время он все еще смотрел на головы. Потом повернулся ко мне с таким выражением лица, как будто только что потерял невинность. И ответил:
– Где‑то еще.
На лестнице послышался топот, и чары разрушились. Я сошел от сцены, когда на ней появились Ла Гэрта с несколькими тщательно отобранными репортерами: Ником‑как‑его‑там, Риком Сангре с местного телевидения и Эриком по прозвищу Викинг, странноватым, но уважаемым газетным обозревателем. На время помещение оживилось. Ник и Эрик взглянули разок и тут же побежали назад к лестнице, прикрыв ладонями рты. Рик Сангре строго нахмурил брови, посмотрел на освещение и повернулся к Ла Гэрте:
– Здесь есть розетка? Мне нужен свой оператор. Ла Гэрта покачала головой.
– Подождите остальных парней, – сказала она.
– Мне нужна картинка, – продолжал настаивать он. Позади Сангре появился сержант Доукс. Репортер обернулся к нему.
– Никаких съемок, – сказал Доукс.
Сангре открыл рот, некоторое время смотрел на Доукса, потом закрыл рот. В очередной раз безукоризненные качества отличного сержанта спасли положение. Доукс повернулся и встал в позу охранника возле выставленных экспонатов: ни дать ни взять – научная экспозиция, а он ее куратор.
Со стороны входа раздался сдавленный кашель – это возвращались Ник‑как‑его‑там и Эрик по прозвищу Викинг, медленно шаркая по ступенькам, как два старика.
Эрик старался не смотреть в дальний конец помещения. Ник тоже пытался, но его взгляд, как магнитом, тянуло к жуткой картине, и каждый раз он рывком отворачивался в сторону Ла Гэрты.
Ла Гэрта заговорила. Я подвинулся ближе, чтобы слышать.
– Я попросила вас троих прийти, чтобы увидеть все до того, как мы официально разрешим прессе освещать случившееся, – сказала она.
– Но мы можем освещать это неофициально? – перебил ее Рик Сангре.
Ла Гэрта проигнорировала его.
– Нам не нужны дикие домыслы прессы о том, что здесь произошло, – продолжила она. – Сами понимаете, это ужасное и аномальное преступление. – Ла Гэрта сделала небольшую паузу, а потом старательно выговорила: – НЕ ПОХОЖЕЕ НИ НА ОДНО ПРЕСТУПЛЕНИЕ, КОТОРОЕ НАМ ПРИХОДИЛОСЬ ВИДЕТЬ.
Прямо‑таки чувствовалось, что ее слова сложены из заглавных букв.
Ник‑как‑его‑там хмыкнул и сделал задумчивый вид. Эрик по прозвищу Викинг въехал мгновенно.
– Эй, подождите, – затараторил он. – Вы хотите сказать, что это совершенно новый убийца? Совершенно другая серия убийств?
Ла Гэрта бросила на него многозначительный взгляд.
– Конечно, еще слишком рано делать выводы, – уверенно звучала она. – Но давайте посмотрим на ситуацию логически, о'кей? Во‑первых, – она загнула палец, – мы взяли парня, который признался в других делах. Он в тюрьме, и мы не выпускали его оттуда. Во‑вторых, данный случай не похож ни на один из тех, что мне приходилось видеть. Потому что их три, и они так прелестно выставлены, понятно?
Благословенно ее сердце, она это заметила.
– Почему я не могу пригласить своего оператора? – спросил Рик Сангре.
– Скажите, а на месте одного из прошлых убийств разве уже не находили зеркало? – слабым голосом спросил Эрик по прозвищу Викинг, очень стараясь не смотреть в ту сторону.
– Вы идентифицировали этих… – сказал Ник‑как‑его‑там. Его голова снова начала поворачиваться в сторону экспозиции, он поймал ее и снова резко обернулся к Ла Гэрте: – Жертвы – проститутки, детектив?
– Послушайте, – слегка раздраженно начала Ла Гэрта, и на секунду в ее голосе проскочил намек на кубинский акцент. – Позвольте кое‑что объяснить. Мне безразлично, проститутки они или нет. Мне безразлично, есть тут зеркало или нет. Мне все это безразлично. – Она сделала вдох и продолжила – намного спокойнее: – Мы взяли одного убийцу и посадили его. У нас есть признание. Это убийство – совершенно новое дело, понятно? Вы же видите – все совершенно непохоже.
– Тогда почему именно вы ведете дело? – спросил Эрик по прозвищу Викинг.
Вполне резонно, по‑моему.
Ла Гэрта показала свои акульи зубы.
– Я раскрыла предыдущее.
– Так вы уверены, что это совершенно другой убийца? – спросил Рик Сангре.
– Никаких сомнений. Пока не могу сообщить вам детали, но у меня есть доказательства, подтвержденные лабораторными исследованиями.
Наверняка она имела в виду меня. Я даже почувствовал капельку гордости.
– Но в чем‑то похоже, не правда ли? Такое же место, такая же в общем‑то техника… – начал было Эрик по прозвищу Викинг.
Ла Гэрта обрезала его:
– Совершенно не похоже.
– То есть вас полностью удовлетворяет, что Макхейл совершил те, другие убийства, а это отличается от них, – произнес Ник‑как‑его‑там.
– На сто процентов, – сказала Ла Гэрта. – Кроме того, я ведь не говорила, что Макхейл совершил те, другие.
На секунду все репортеры забыли про ужасное зрелище, отсутствие камер и снимков.
– Что? – наконец произнес Ник‑как‑его‑там. Ла Гэрта вспыхнула, но продолжила настаивать.
– Я никогда не говорила, что Макхейл совершил убийства. Это сказал Макхейл. И что мне следует сделать? Сказать ему: «Уходи, я тебе не верю»?
Эрик по прозвищу Викинг и Ник‑как‑его‑там обменялись ногозначительными взглядами. Я бы тоже обменялся, если бы было с кем. Посему я уставился на центральную голову жертвенника. Она не подмигнула мне, хотя, я уверен, была столь же поражена.
– Чушь, – пробормотал Эрик, но его перебил Рик Сангре.
– Вы разрешите нам взять интервью у Макхейла? – потребовал Сангре. – В присутствии камеры?
От ответа Ла Гэрты нас спасло прибытие капитана Мэттьюза. Громко стуча каблуками, он поднялся по лестнице и намертво застыл, увидев нашу маленькую художественную выставку.
– Господи Иисусе!.. – произнес он. Затем его взгляд упал на группу репортеров, окруживших Ла Гэрту. – Какого черта эти парни здесь делают?
Ла Гэрта обвела взглядом помещение, но добровольцев в нем не оказалось.
– Я их пригласила, – наконец сказала она. – Неофициально. Без записей и комментариев.
– Вы не говорили, что без записей и комментариев, – выпалил Рик Сангре. – Вы сказали только «неофициально».
Ла Гэрта сверкнула на него взглядом.
– Неофициально и значит – без записей и комментариев.
– Убирайтесь отсюда! – рявкнул Мэттьюз. – Официально, с записями и комментариями.
Эрик по прозвищу Викинг прочистил горло.
– Капитан, вы согласны с детективом Ла Гэртой, что новую серию убийств совершил другой убийца?
– Вон! – повторил Мэттьюз. – Я отвечу на вопросы внизу.
– Мне нужен видеоматериал, – сказал Рик Сангре. – Это займет всего минуту.
Мэттьюз кивнул головой в сторону выхода.
– Сержант Доукс?
Материализовался Доукс и взял Рика Сангре за локоть.
– Джентльмены, – произнес он мягким устрашающим голосом.
Трое репортеров посмотрели на него. Я заметил, что Ник‑как‑его‑там судорожно сглотнул. Затем все трое без единого звука удалились.
Мэттьюз подождал, пока они уйдут. Когда они отошли на достаточное расстояние, он повернулся к Ла Гэрте.
– Детектив, – сказал капитан таким ядовитым голосом, которому можно научиться только у Доукса, – еще раз когда‑нибудь притащите с собой все это дерьмо – и считайте удачей, если вам удастся устроиться охранником на парковку в «Уол‑март».
Ла Гэрта стала бледно‑зеленой, потом ярко‑красной.
– Капитан, я просто хотела… – проговорила она.
Но Мэттьюз уже отвернулся. Он поправил галстук, пригладил рукой волосы и проследовал вниз за репортерами.
Я повернулся и снова посмотрел на жертвенник. Там ничего не изменилось, только криминалисты начали все вокруг пудрить порошком в поисках отпечатков. Позже они все это разберут, чтобы вести анализ по фрагментам, и вскоре единственное, что останется, – чудесные воспоминания.
Я пошел вниз, чтобы найти Дебору.
У Рика Сангре уже работала камера. Капитан Мэттьюз стоял в потоке света, с микрофонами у подбородка, и выступал с «официальным заявлением».
– …всегда политикой нашего Департамента подразумевается, что офицер, ведущий дело, пользуется полной автономией, если только не становится очевидным, что в результате ряда серьезных ошибок следствия возникает сомнение в компетентности данного офицера. Подобная ситуация еще не наступила, но я внимательно слежу за ее развитием. Когда на карту поставлено благополучие общества…
Я заметил Дебору – она стояла за желтой лентой в своей синей патрульной форме.
– Хороший костюмчик, – сказал я ей.
– Мне нравится. Видел? Она кивнула наверх.
– Видел. А также видел, как капитан Мэттьюз обсуждает дело с детективом Ла Гэртой.
Дебора затаила дыхание.
– Что они говорили?
Я похлопал ее по плечу.
– Как‑то я услышал, как папа использовал очень яркое выражение, которое могло бы описать нашу ситуацию. Капитан «перенаправил ее в новую задницу». Слышала такое?
Она сначала нахмурилась, потом улыбнулась:
– Отлично. Но теперь мне на самом деле нужна твоя помощь, Деке.
– А я, конечно, все время делал обратное?
– Не знаю, как ты считаешь, но этого явно недостаточно.
– Как несправедливо, Деб. И как нечестно. В конце концов, ты на месте преступления, на тебе, кстати, форма. Или ты предпочла бы секс‑костюм?
Она передернула плечами.
– Дело в другом. Ты все время что‑то скрываешь, и я хочу знать что.
Какой‑то момент я не мог ничего сказать – всегда такое неловкое ощущение. Я и не думал, что она так проницательна.
– А что, Дебора…
– Слушай, я не знаю, как действует эта политическая чушь, и, может быть, я не настолько умна, как ты, но я уверена, что они уже начинают прикрывать свои задницы. Что означает – никто не собирается заниматься реальной полицейской работой.
– Что означает, ты видишь шанс сделать ее самостоятельно? Браво, Дебс!
– И также означает, что мне, как никогда, нужна твоя помощь. – Она сжала мою руку. – Пожалуйста, Декси?
Не знаю, что меня больше поразило, – ее проницательность, рукопожатие или то, что Дебора назвала меня, как в детстве, – «Декси». Она не звала так меня с тех пор, когда мне было десять. Намеренно или нет, этим прозвищем она вернула нас обоих назад, на землю Гарри, туда, где семья важнее всего и обязательства так же реальны, как обезглавленные шлюхи. Что я мог сказать?
– Конечно, Дебора, – ответил я.
Декси, да уж. Еще чуть‑чуть, и у меня появятся эмоции.
– Хорошо. – Она снова вся была в деле – такая восхитительно быстрая перемена, я просто не мог не удивляться. – Ну, и что же здесь самое интересное? – спросила Деб, кивком указав наверх.
– Части тел, – ответил я. – Ты не знаешь ли, кто‑нибудь их ищет?
Дебора бросила на меня мрачный взгляд классического полицейского – что‑то новенькое.
– Насколько мне известно, гораздо больше офицеров приставлено к телекамерам, чем к работе.
– Хорошо, – сказал я. – Если мы найдем части тел, то сможем крепко продвинуться в расследовании.
– О'кей. Где будем искать?
Резонный вопрос, который сразу поставил меня в неловкое положение. Понятия не имею – где. Остались ли конечности на месте убийства? Не думаю, по‑моему, слишком нечистоплотно; если бы ему захотелось использовать помещение снова, из‑за такого отвратительного беспорядка это было бы просто невозможно.
Допустим, остатки мяса увезли куда‑то еще. Но куда? Или, возможно – до меня медленно стало доходить, – правильный вопрос: «почему»?
Выставка голов имеет свою причину. В чем может быть причина того, что тела оставили где‑то еще? Просто чтобы спрятать? Нет – с этим человеком ничего не бывает просто, «просто спрятать» – определенно ниже его достоинства. Особенно сейчас, когда ему хочется немного порисоваться. Если так, где бы он сложил всю эту груду остатков?
– Ну? – требовательно спросила Дебора. – Что думаешь? Где будем искать?
Я покачал головой:
– Не знаю. Где бы они ни были, все должно вписываться в его спектакль. А мы так и не знаем точно, в чем его смысл.
– Черт возьми, Декстер…
– Он хочет ткнуть нас носом. Ему нужно сказать, что мы сделали невероятную глупость, но даже если бы мы ее не совершали, он все равно умнее нас.
– И пока он прав, – проговорила Деб, снова надев на лицо выражение морского окуня.
– Итак… где бы он ни сложил остальное, ему нужно продолжать спектакль. Доказать, что мы – тупицы. Нет, не так. Что мы сделали какую‑то глупость.
– Точно. Очень важное различие.
– Пожалуйста, Деб, так ты повредишь себе лицо. Это на самом деле важно, потому что он хочет прокомментировать АКТ, а не АКТЕРОВ.
– Ха‑ха. Круто, Декстер. Может быть, нужно отправиться в ближайший театр и поискать актера в крови по локоть, а?
Я покачал головой:
– Никакой крови, Деб. Ни капли. Вот в чем фишка.
– Почему ты так уверен?
– Потому что, где бы ни находили тела, крови не было. Это умышленный и необходимый элемент всего, что он делает. И сейчас он должен повторить наиболее важные моменты, оставить комментарии по поводу того, что сделал и что мы просмотрели. Разве ты не понимаешь?
– Конечно, понимаю. В этом есть смысл. Почему бы нам не проверить центр Офис‑Депо? Возможно, он снова сложил трупы во вратарскую сетку?
Я открыл рот, чтобы выдать какую‑то умную ремарку. Хоккейная площадка – это не то, совершенно и очевидно не то. В тот раз был эксперимент, что‑то необычное, но я знаю, что он  не захочет повторяться. Я начал объяснять Деб, что единственная причина, по которой он мог бы повторить шутку с хоккейной площадкой, – это… Я замер с открытым ртом. Конечно, подумал я. Естественно.
– Ну, у кого из нас рыбье лицо, а? В чем дело, Деке? Минуту я не мог говорить вообще. Слишком много сил уходило на ловлю кружащихся в голове мыслей. Единственная причина, по которой он мог повторить шутку с хоккейной площадкой, – чтобы показать нам, что мы заперли не того парня.
– О, Деб, – проговорил я наконец. – Конечно. Конечно, ты права. Арена! Ты права, несмотря ни на что, и все же…
– Черт побери, хватит: права – не права, – сказала она и направилась к машине.

Глава 21

– Ты ведь понимаешь, что это только предположение? – спросил я. – Возможно, мы там ничего не найдем.
– Понимаю, – ответила Деб.
– И место не в нашей юрисдикции. Это Бровард. А парни из Броварда не особенно нас любят, поэтому…
– Ради Бога, Декстер, – отрезала она. – Ты трещишь, как школьница.
Может, это и правда, хотя совершенно невежливо так говорить. С другой стороны, Дебора неожиданно оказалась пучком стальных, крепко связанных нервов. Когда мы свернули с шоссе Сограсс и поехали в сторону центра Депо, она еще сильнее закусила губу. Я почти слышал, как трещит ее челюсть.
– Черт побери! – пробормотал я про себя, но у Деб, по‑видимому, было подслушивающее устройство.
– Пошел ты! – сказала она.
Я перевел взгляд с гранитного профиля Деборы на Арену. На какой‑то момент раннее утреннее солнце так осветило здание, что показалось, что его окружает целый флот летающих тарелок. На самом деле это были всего‑навсего осветительные мачты, окружающие Арену, будто поганки‑переростки. Кто‑то, видимо, подсказал архитектору, что они очень оригинальны. «Выглядят молодо и решительно» – так скорее всего и сказали. И уверен, что это было сказано при хорошем освещении. Очень надеюсь, что когда‑нибудь, в ближайшем будущем, хорошее освещение все же появится.
Я один раз объехал вокруг Арены, высматривая признаки жизни. На втором круге к одному из входов подъехала побитая «тойота». Пассажирскую дверь держала веревка, перевязывающая стойку через открытое окно. Водительская дверь открылась, когда я начал тормозить, а Дебора выскочила из машины еще на ходу.
– Простите, сэр, – обратилась она к человеку, вылезающему из «тойоты».
Ему было около пятидесяти, низкий и плотный мужик в замызганных зеленых штанах и голубой нейлоновой куртке. Он посмотрел на Деб в форме и сразу же занервничал.
– А? – сказал он. – Я ничего не делал.
– Вы работаете здесь, сэр?
– А то. Че, вы думаете, я бы здесь делал в восемь часов утра?
– Пожалуйста, назовите ваше имя, сэр. Он потянулся в карман за бумажником.
– Эстебан Родригес. У меня есть удостоверение. Дебора махнула рукой:
– В этом нет необходимости. Что вы здесь делаете в такое время, сэр?
Он сник и стал засовывать бумажник в карман.
– Вообще обычно я должен быть здесь раньше, но сейчас команда на выезде – Ванкувер, Оттава и Лос‑Анджелес. Поэтому я приезжаю чуть‑чуть позже.
– Здесь уже кто‑нибудь есть сейчас, Эстебан?
– Не‑а. Только я. Остальные долго спят.
– А ночью? Здесь есть охрана?
Он сделал рукой несколько круговых движений.
– Охрана ходит ночью вокруг стоянки, но не сильно много. Я часто самый первый здесь.
– То есть первый, кто заходит внутрь?
– Ага, точно, а я что сказал?
Я вышел из машины и облокотился на крышу.
– Вы тот парень, который на «замбони» готовил лед к утренней тренировке? – поинтересовался я.
Деб раздраженно зыркнула в мою сторону. Эстебан уставился на меня, рассматривая изящную гавайскую рубашку и габардиновые слаксы.
– Вы че, тоже коп, а?
– Я коп‑ботан, работаю в лаборатории.
– А‑а, ну да, – сказал он, кивая, как будто что‑то понял.
– Ты работаешь на «замбони»? – повторил я вопрос.
– Ну да, не на «олимпии» же, ломачине такой… Мне не дают водить ее на играх, понимаешь. Это для парней в костюмах. Они любят сажать на нее детей, понимаешь. Может, какую знаменитость. Чтоб каталась и махала рукой, такое дерьмо. Но я работаю на ней перед утренней тренировкой, понимаешь. Когда команда в городе. Я работаю на «замбони» только утром, очень рано. Но они сегодня на выезде, потому я приехал поздно.
– Мы хотели бы зайти и осмотреть Арену, – сказала Деб, явно раздраженная тем, что я встрял без очереди.
Эстебан опять повернулся к ней, в глазу блеснул хитрый огонек.
– Ну да, – сказал он. – У вас ордер?
Дебора вспыхнула. Прекрасный контраст с ее голубой формой, но не самая эффектная реакция для укрепления авторитета. Сейчас она осознает, что покраснела, и взбесится. Коль скоро у нас нет ордера и в общем‑то никаких дел здесь, которые хотя бы отдаленно могли бы считаться официально санкционированными, не уверен, что беситься – наилучший тактический маневр.
– Эстебан, – начал я, пока Деб не сказала чего‑нибудь, достойного сожаления.
– А?
– Ты давно здесь работаешь? Он пожал плечами:
– Да как оно открылось. Я работал на старой Арене еще за два года, как открылась эта.
– То есть ты работал здесь на прошлой неделе, когда на льду нашли труп?
Эстебан отвернулся, под загаром его лицо позеленело. Он с трудом сглотнул.
– Не хотел бы я такое увидеть еще раз.
Я кивнул с весьма правдоподобным искусственным сочувствием.
– Понимаю. Именно потому мы и здесь, Эстебан. Он нахмурился:
– Че вы хотите сказать?
Я посмотрел на Деб, чтобы убедиться, что она не достает пистолет или что‑то вроде этого. Сестрица посмотрела на меня с неодобрением, поджала губки и затопала ножкой, но так ничего и не сказала.
– Эстебан, – сказал я, приближаясь к нему и переходя на самый доверительный и мужественный тон, на который способен. – Мы думаем, что у тебя есть шанс открыть эти двери и найти что‑то подобное тому, что нашли в прошлый раз.
– Черт! – взорвался он. – Не хочу ничего знать, я тут ни при чем.
– Конечно, ни при чем.
– Mecagoendiez  на это дерьмо, – сказал он.
– Точно, – согласился я. – Так почему не пропустить нас, чтобы мы посмотрели первыми?
Он глянул на меня, потом на все еще хмурую Дебору – поразительное зрелище, которое, впрочем, прекрасно компенсируется ее формой.
– У меня могут быть неприятности. С работы выгонят. Я улыбнулся с самым подлинным сочувствием.
– Конечно, ты можешь сам войти внутрь и найти груду отрезанных рук и ног.
– Черт! – снова сказал он. – У меня будут неприятности, потеряю работу, а? Зачем мне это, а?
– А как насчет гражданского долга?
– Да ну, ладно, да? Че вы мне мозги долбаете? Какое вам дело, если меня выгонят с работы?
Он не то чтобы протянул руку, это было бы слишком благородно с его стороны, но ясно, что Эстебан надеялся на небольшой презент, который мог бы обезопасить его на случай вероятной потери работы. Очень резонно, если иметь в виду, что это все‑таки Майами. У меня была только пятидолларовая банкнота, а мне на самом деле хотелось пирожка с чашкой кофе. Поэтому я просто кивнул – с человеческим пониманием.
– Ты прав. Мы думали, что тебе не придется видеть все эти части тела. Я ведь сказал, что нынче их будет больше? Но я на самом деле не хочу, чтобы ты потерял работу. Извини за беспокойство, Эстебан. Удачного дня! – Я улыбнулся Деборе. – Пойдемте, офицер. Нам надо успеть в другое место, чтобы найти пальцы.
Дебора все еще хмурилась, однако у нее есть природный дар актрисы. Пока я прощался с Эстебаном, она открыла дверцу машины и забралась внутрь.
– Погодите! – позвал Эстебан. Я посмотрел на него с выражением вежливого интереса. – Клянусь Господом, я не хочу еще раз найти это дерьмо…
Какой‑то момент он смотрел на меня, как бы надеясь, что я смягчусь и отсыплю ему горсть медяков, но, как я сказал, пирожок уже отяготил мое воображение и уступать я не собирался. Эстебан облизал губы, потом быстро повернулся и сунул ключ в замочную скважину большой двойной двери.
– Идите. Я подожду вас здесь.
– Если ты уверен… – сказал я.
– Давай, парень, чего тебе еще от меня надо? Давай! Я встал и посмотрел на Дебору.
– Он уверен, – сказал я ей.
Она только покачала головой – странное сочетание раздражения младшей сестры и мрачного полицейского юмора.
Деб обошла машину и вошла в дверной проем, я – за ней.
Внутри Арены было прохладно и темно, что меня совсем не удивило. В конце концов, это хоккейная площадка ранним утром. Не сомневаюсь, что Эстебан знает, где включается свет, он просто не решился сказать нам об этом. Деб отстегнула от пояса большой фонарик и направила луч на лед. Я затаил дыхание, когда луч выхватил из темноты сначала одни ворота, потом другие. Деб осветила периметр, пару раз останавливаясь, потом повернулась ко мне:
– Ничего. Пусто.
– Похоже, ты разочарована.
Она фыркнула и направилась к выходу. Я остался посередине площадки, чувствуя прохладу, поднимающуюся со льда, перебирая свои счастливые мысли. Или, если точнее, не совсем свои мысли.
Потому что, как только Деб повернулась, чтобы уйти, я услышал тихий голос откуда‑то из‑за плеча – холодный и сухой смешок, знакомое пушистое прикосновение на пороге слышимости. И как только дорогая моя Дебора вышла, я встал без движения там, на льду, закрыл глаза и вслушался в то, что собирался сказать мой древний друг. Этого оказалось немного – чуть‑чуть инфрашепота, намек на ультраголос, но я услышал. Одним ухом я слушал, как он хихикает и бормочет приятные и страшные слова, другое дало мне знать, что Дебора велела Эстебану войти и включить свет. Что он и сделал через мгновение, а тем временем тихий, беззвучный шепот вырос в неожиданное крещендо грохочущего безудержного юмора и добродушного ужаса.
– Что это? – вежливо спросил я. Единственным ответом стал всплеск голодного веселья.
Я, правда, понятия не имел, что это значит. Но особенно не удивился, когда раздался крик.
В крике Эстебан на самом деле ужасен. Это был хриплый, сдавленный стон – казалось, на него напала жесточайшая рвота. В общем, ничего музыкального.
Я открыл глаза. В таких условиях сосредоточиться невозможно, впрочем, слушать больше было некого. Шепот прекратился, как только начались крики. В конце концов крик все объясняет, не так ли? Поэтому я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть Эстебана, как из катапульты, вылетающего из маленького чулана в дальнем конце Арены и выпрыгивающего на лед. Он катится по льду, стуча чем попало, поскальзываясь, падая, хрипло постанывая по‑испански, и наконец врезается головой в бортик. Вскакивает на ноги и несется в сторону выхода, хрюкая от ужаса. На том месте, где он упал на лед, остается небольшое пятно крови.
Дебора быстро входит в дверь, пистолет наготове, а Эстебан, спотыкаясь, проскальзывает мимо нее на свет крепнущего дня.
– Что такое? – спрашивает Дебора, все еще сжимая оружие.
Я склонил голову, прислушиваясь к последнему эху финального сухого смешка, и, пока стонущий ужас все еще звенел у меня в ушах, я понял.
– Кажется, Эстебан что‑то нашел, – сказал я.

Глава 22

Полицейская политика, которой я так старался произвести впечатление на Дебору, оказалась скользкой штукой со множеством щупалец. Когда сводишь вместе две правоохранительные организации, которым, по правде, наплевать друг на друга, совместные операции имеют тенденцию развиваться очень медленно, словно по учебнику, со множеством проволочек, оправданий, завуалированных оскорблений и угроз. Очень забавно наблюдать, конечно, но это все‑таки затягивает процедуру больше, чем нужно. Так что после того как Эстебан проявил свои ужасные способности в пародировании альпийского йодля, успело пройти несколько часов, прежде чем пререкания по поводу юрисдикции наконец разрешились и наша команда приступила к изучению веселенького сюрприза, который обнаружил наш друг Эстебан, когда открыл дверь чулана.
Все это время Дебора большей частью держалась в стороне, очень стараясь контролировать свое нетерпение, но не настолько, чтобы скрыть его. Прибыл капитан Мэтьюз с детективом Ла Гэртой на буксире. Они пожали руки своим двойникам из округа Бровард – капитану Муну и детективу Макклеллану. Состоялся долгий, подчеркнуто вежливый спарринг, который свелся к следующему: капитан Мэттьюз пришел к обоснованному убеждению, что обнаружение шести рук и шести ног в округе Бровард является частью расследования его департамента в связи с тремя головами, найденными в Майами‑Дейд, у которых не хватает именно этих частей. Он утверждал, используя весьма простую и дружественную терминологию, что будет слишком натянутым предполагать, что сначала он находит три головы без туловищ, а потом три совершенно посторонних тела без голов вдруг объявляются здесь.
Мун и Макклеллан с равной логикой указывали на то, что головы в Майами находят постоянно, но для Броварда это несколько необычно, поэтому они, может быть, и отнеслись к делу слишком серьезно. Впрочем, так или иначе, нельзя быть уверенным, что находки связаны друг с другом, до того как не будет закончена предварительная работа, которую, ясное дело, должны провести они, поскольку это их юрисдикция. Конечно, они с радостью поделятся результатами, когда последние будут готовы.
Что, разумеется, неприемлемо для Мэттьюза. Он скрупулезно объясняет, что люди из Броварда не знают, что именно следует искать, могут что‑то пропустить или уничтожить ключевую улику. Конечно, не по некомпетентности или тупости; Мэттьюз совершенно уверен, что люди из Броварда в сложившихся обстоятельствах способны проявить абсолютную компетентность.
И это, естественно, не могло быть воспринято Муном в качестве дополнительного стимула к сотрудничеству; он заметил с некоторым напряжением в голосе, что, похоже, здесь подразумевают, что его департамент укомплектован второсортными идиотами. К этому моменту капитан Мэттьюз уже настолько разозлился, что еще вежливее ответил, что нет, что вы, конечно, совсем не второсортными. Уверен, все закончилось бы кулачным боем, если бы в качестве рефери не появился джентльмен из ДЗНФ.
ДЗНФ – это вроде ФБР на уровне штата. Они обладают юрисдикцией по всей территории штата в любое время, и в отличие от федералов к ним с уважением относится большинство местных полицейских. Прибывший офицер оказался человеком среднего роста и строения, с бритой головой и коротко подстриженной бородкой. Когда он встал между двумя полицейскими капитанами значительно крупнее его самого, они мгновенно заткнулись и отступили на шаг назад. Одним махом он всех успокоил, все организовал, и мы быстренько снова оказались на аккуратной и упорядоченной сцене множественного убийства.
Человек из ДЗНФ установил порядок производства: расследование дела ведет Майами‑Дейд, если только анализ образцов тканей не докажет, что части тел здесь и головы там не имеют отношения друг к другу. На практике из этого вытекало, что капитан Мэттьюз будет первым, которого сфотографирует банда репортеров, уже теснящаяся на улице.
Прибыл Эйнджел‑не‑родственник и сразу же принялся за работу. Он не совсем знал, что вообще надо делать (я не имею в виду пререкания насчет юрисдикции). А меня больше заботило само событие, которое дало мне массу пищи для размышления – не только сам факт убийств и перераспределения мяса, что пикантно само по себе. Ведь, конечно же, я успел украдкой сунуть нос в чуланчик ужасов Эстебана раньше, еще до прибытия войск, и разве вы станете меня в том винить? Мне просто хотелось взять образцы этой бойни и попытаться понять, почему мой дорогой и неизвестный партнер по бизнесу решил сложить останки здесь. Правда, всего лишь беглый осмотр.
Итак, как только Эстебан, визжа и хрюкая, точно подавившийся грейпфрутом поросенок, вылетел из двери, я проскользнул в чулан, чтобы увидеть, от чего он так завелся.
На сей раз фрагменты не были аккуратно завернуты. Вместо этого они были разложены на полу – четырьмя группами. И, присмотревшись внимательнее, я понял удивительную вещь.
Одна нога лежала вдоль левой стенки чулана. Бледная, бескровная, бело‑голубого цвета, на лодыжке даже осталась тонкая золотая цепочка с маленьким брелоком в форме сердечка. Очень изящно, правда, ничего не испорчено ужасными кровавыми подтеками – по‑настоящему элегантная работа. Две темные руки, одинаково качественно отрезанные, согнуты в локтях и уложены рядом с ногой, причем локти смотрят наружу. Рядом с ними – оставшиеся конечности, все согнутые в суставах, разложены двумя большими кругами.
Минуту я смотрел. Потом прищурился, взгляд сфокусировался, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не захихикать, как школьница – так меня иногда дразнила Деб.
Потому что он сложил ноги и руки в буквы, и буквы составляли одно‑единственное короткое слово.
« BOO ». 
Три торса были аккуратно уложены пониже «BOO»  в четверть круга, составляя милую улыбку в стиле Хэллоуина.
Каков негодяй!
И все же, несмотря на восхищение игривым духом этой проделки, я не переставал спрашивать себя, зачем ему понадобилось выставлять конечности здесь, в чулане, а не на льду, где можно было бы получить признание более широкой аудитории. Чулан, правда, довольно просторный, но все же пространства хватает только на то, чтобы расположить экспонаты. Так зачем же?
Пока я удивлялся, внешняя дверь Арены со стуком распахнулась – это, конечно, прибыла команда спасателей. Через мгновение после того, как открылась дверь, поток прохладного воздуха коснулся моей спины…
Дуновение холодного воздуха прошло вдоль позвоночника, навстречу ему тем же путем устремился поток тепла. Легкими движениями кончиков пальцев я пробежался по неосвещенному дну собственного сознания; что‑то изменилось в глубокой безлунной ночи моего мозга ящерицы, и я почувствовал, что Темный Пассажир горячо соглашается с чем‑то, чего я не слышу и не знаю, кроме того, что это каким‑то образом связано с первичностью порыва прохладного воздуха, и смыкающихся стен, и атакующего чувства… 
Правомерности. Никаких сомнений. Что‑то здесь просто‑напросто правильно, чем и вызвано блаженство, возбуждение и удовлетворение моего мрачного попутчика, которые я никак не могу понять. А над всем парит какое‑то странное знание, как будто все мне очень знакомо. И хотя никакого смысла в этом я не нахожу, все именно так. И еще до того, как я собираюсь подвергнуть эти странные откровения дальнейшему изучению, приземистый молодой человек в голубом мундире велит мне отойти и держать руки в поле зрения. Несомненно, это был первый из прибывших вояк, и он направил на меня оружие в очень убедительной манере. А поскольку лицо его без явно выраженного лба пересекала одна сплошная бровь, я решил, что разумнее вести себя в соответствии с его пожеланиями. Он как раз напоминал тот тип тупоголового злодея, способного застрелить невинного – или даже меня. И я вышел из чулана.
К несчастью, мое отступление обнаружило маленькую диораму в чулане, и молодому человеку срочно пришлось заняться поисками места, куда бы он смог пристроить свой завтрак. Он бросился к большой урне примерно в десяти футах от нас, прежде чем предаться испусканию жутко уродливых звуков. Я стоял тихо, ожидая, пока он закончит. Дурная привычка – вот так разбрасывать вокруг себя полупереваренную пищу. Совершенно антисанитарно. И это страж общественной безопасности!
Рысью вбежало еще несколько мундиров, и вскоре мой обезьяноподобный друг уже делил урну с несколькими приятелями. Шум был удивительно неприятным, не говоря уже о запахе. Однако я вежливо дождался, пока они не закончат, потому что у оружия есть одно удивительное свойство: из него может выстрелить даже полицейский, которого тошнит. В конце концов один из мундиров выпрямился, вытер лицо рукавом и начал меня расспрашивать. Когда расспросы закончились, меня оттолкнули в сторону, проинструктировав никуда не уходить и ничего не трогать.
Вскоре после этого прибыли капитан Мэттьюз и детектив Ла Гэрта, и когда они наконец овладели ситуацией, я немного расслабился. Но теперь, когда я уже мог куда‑то сходить и что‑нибудь потрогать, я просто сел и задумался. И мысли мои были удивительно беспокойными.
Почему выставка в чулане кажется знакомой? 
Если только я не собираюсь вернуться к своему недавнему идиотизму и продолжить убеждать себя в том, что это моих рук дело, почему все кажется мне так восхитительно неудивительным? Конечно, это сделал не я. Мне стало почти стыдно от глупости такого утверждения. На самом деле «фу». Нелепо тратить время даже на осмеяние такой идеи. Смешно!
И все же… м‑м… почему все кажется мне настолько знакомым?
Я вздохнул и испытал еще одно новое чувство – какой‑то дурман. Напрочь исчезло ощущение происходящего, кроме того, что каким‑то образом я был его частью. Это откровение не очень помогло, поскольку оно полностью совпадало со всеми остальными близкими по мотивации аналитическими выводами, к которым я до сих пор пришел.
Если исключить абсурдную мысль, что совершил это я, сам не зная, что творю, то каждое последующее объяснение оказывалось еще более неправдоподобным. И посему резюме в изложении Декстера выглядит так: он каким‑то образом вовлечен, но даже не знает, что это может означать. Я почти чувствовал, как маленькие колесики моего когда‑то гордого мозга сходят с рельсов и тарахтят по полу. Тук‑тук. Классно! Декстер съехал с катушек.
К счастью, от полного коллапса меня спасло появление дорогой сестрицы Деборы.
– Давай, – отрывисто бросила она. – Пошли наверх.
– Могу я спросить зачем?
– Мы идем в офис поговорить со здешними работниками, – ответила она. – Посмотрим, не знают ли они чего‑нибудь.
– Должны что‑то знать, если у них есть офис, – предположил я.
Деб секунду смотрела на меня, потом повернулась.
– Пошли.
Может быть, дело в ее командном голосе, но я пошел. Мы прошли к противоположной от места, где я сидел, части Арены, затем в холл. Там возле лифта стоял коп из Броварда, а чуть дальше, за длинной чередой стеклянных дверей, за барьером – еще несколько. Деб промаршировала к копу у лифта и заявила:
– Я Морган.
Он кивнул и нажал кнопку «верх». Посмотрел на меня с полным отсутствием выражения на лице, что говорило о многом.
– Я тоже Морган, – сказал я.
Коп только взглянул на меня, отвернулся и продолжил что‑то разглядывать за стеклянными дверьми.
Раздался тихий звук колокольчика – прибыл лифт. Дебора прошествовала внутрь и с такой силой врезала по кнопке, что коп вздрогнул. Двери закрылись.
– Что такая мрачная, сестрица? – спросил я. – Разве не этим ты хотела заниматься?
– Одна видимость работы, и это всем известно! – прорычала она.
– Зато видимость работы детективного типа, – уточнил я.
– Эта сука Ла Гэрта играет тут первую скрипку, – зашипела она. – И когда я закончу здесь трепыхаться, мне придется вернуться на дежурство к шлюхам.
– О Боже! В твоем маленьком секс‑костюме?
– В моем маленьком секс‑костюме, – повторила она, и, пока я смог сформулировать какие‑нибудь волшебные слова утешения, мы уже приехали на офисный этаж и двери лифта открылись.
Деб вышла, я за ней. Вскоре мы нашли холл, куда согнали весь персонал дожидаться момента, когда его величество закон найдет время заглянуть к нему. Еще один коп из Броварда стоял у входной двери, очевидно, чтобы ликвидировать любую попытку прорыва в направлении канадской границы. Дебора кивнула ему и вошла в холл. Я без особого энтузиазма тащился за ней, мысли мои блуждали вокруг моей проблемы. Мгновением позже меня вырвали из задумчивости: Дебора дернула головой в мою сторону и повела в сторону двери угрюмого молодого человека с сальным лицом и ужасными длинными волосами. Я последовал за ней.
Она, очевидно, отделила его от остальных для допроса. Классная полицейская процедура, однако если быть совершенно откровенным, она не зажигает огня в моем сердце. Не знаю как, но я чувствовал, что ни один из этих людей не сможет сделать сколько‑либо весомый вклад. Судя по первому экземпляру, такое обобщение спокойно можно было бы применить и к его жизни, и к убийству. Обычная рутинная полицейская работа, которая досталась на долю Деборы, потому что капитан решил, что она на что‑то годится, хотя все еще остается помехой. Вот он и отправил ее на самую нудную полицейскую скукоту, которая займет ее и уберет с глаз долой. А мне приходится тащиться с ней, потому что Деб хочет, чтобы я был рядом. Возможно, она хочет увидеть, как мои экстрасенсорные силы помогают определить, что эти офисные овцы ели на завтрак. Одного взгляда на цвет лица юного джентльмена достаточно, чтобы убедиться, что он употребил внутрь холодную пиццу, картофельные чипсы и литр пепси. Все это разрушает внешность, придавая человеку вид бессодержательной враждебности.
Тем не менее я следовал за ними, пока мистер Сердитый не привел Дебору в конференц‑зал в задней стороне здания. В центре стоял длинный дубовый стол с десятью черными креслами с высокими спинками, в углу – стол с компьютером и каким‑то аудио‑визуальным оборудованием. Когда Деб и ее юный прыщавый друг сели и начали обмен хмурыми взглядами, я подошел к столу с компьютером. Рядом с ним, под подоконником, имелась небольшая книжная полка. Я посмотрел в окно и увидел увеличивающуюся толпу репортеров и патрульные машины, окружавшие вход, через который мы заходили с Эстебаном.
Я осмотрел полку, думая о том, как бы мне расчистить немного места и высунуться из окна, чтобы деликатно не принимать участия в разговоре. На полке лежала стопка коричневых папок, а на ней примостился какой‑то небольшой серый предмет. Он был прямоугольной формы и казался сделанным из пластика. От предмета к компьютеру тянулся черный провод. Я взял это штуку, подвинул.
– Эй, – произнес угрюмый чудик. – Не трогайте веб‑камеру!
Я посмотрел на Деб. Она на меня, и, клянусь, я увидел, как ее ноздри затрепетали, как у скаковой лошади перед гонкой.
– Не трогайте что? – спокойно спросила она.
– У меня она была сфокусирована на входе, – сказал он. – Теперь надо ее снова фокусировать. Слушайте, зачем трогать мои вещи?
– Он сказал «веб‑камера», – говорю я Деборе.
– Камера, – говорит она мне. – Да.
Она повернулась к юному Прекрасному Принцу:
– Она включена?
Прыщавый разинул рот, глядя на нее, все еще концентрируясь на поддержании своего благочестивого гнева.
– Чего?
– Камера. Она работает?
Он фыркнул, потом вытер нос пальцем.
– А что вы думаете, я бы выходил из себя, если бы она не работала? Две сотни баксов. Она полностью рабочая.
Я посмотрел в окно, туда, куда смотрит камера, пока он продолжал монотонно бубнить:
– У меня есть веб‑сайт и все такое. Kathouse.com]. Народ может смотреть, когда команда приезжает и когда уезжает.
Дебора подошла ко мне и встала, глядя в окно.
– Она направлена на вход, – сказал я.
– А как же! – сказал наш счастливый приятель. – Как же еще народ на моем веб‑сайте увидит команду?
Дебора повернулась и посмотрела на него. Секунд через пять он покраснел и опустил глаза.
– Прошлой ночью камера была включена? – спросила она.
Не поднимая глаз, он пробормотал:
– Конечно. То есть я так думаю.
Дебора посмотрела на меня. Ее компьютерная грамотность ограничивалась умением заполнять стандартизированный протокол службы безопасности движения. Она знала, что я соображаю в этом немного больше.
– Как она у тебя настроена? – обратился я к голове молодого человека. – Изображения архивируются автоматически?
На сей раз он поднял глаза. Я использовал корень «архив» в составе глагола, поэтому все должно быть нормально.
– Ага. Обновляется каждые пятнадцать секунд и записывается на винт. Обычно я стираю их по утрам.
Дебора так вцепилась в мою руку, что я думал, порвет кожу.
– А сегодня утром ты стирал? – спросила она парня. Тот снова посмотрел в сторону.
– Не‑а. Вы же, ребята, ввалились, орали и все такое. Я даже не проверил свою электронную почту.
Дебора бросила взгляд на меня.
– Есть! – сказал я.
– Подойди, – сказала она.
– А? – спросил прыщавый.
– Подойди сюда, – повторила Деб, и прыщавый медленно встал – рот открыт, ручонки потирает.
– Чего? – еще раз спросил он.
– Не могли бы вы подойти сюда, сэр? – рявкнула Дебора в настоящей технике копа‑ветерана, и прыщавый пришел в движение и, спотыкаясь, подошел. – Не могли бы мы просмотреть изображения прошедшей ночи, пожалуйста?
Он посмотрел на компьютер, потом на нее.
– Зачем?
Ах, эти тайны человеческого сознания.
– Затем, – очень медленно и отчетливо произнесла Дебора, – что я думаю, вы могли запечатлеть изображение убийцы.
Прыщавый уставился на нее, мигая, потом покраснел.
– Ни фига себе! – сказал он.
– Фига тебе, – сказал я ему.
Он уставился на меня, потом на Деб, челюсть его отвисла.
– Кошмар, – выдохнул он. – Без понтов? То есть нет, правда? Я хочу сказать… – Он покраснел еще сильнее.
– Можем мы посмотреть запись? – спросила Деб. Прыщавый простоял еще секунду, потом упал в кресло и дотронулся до мышки. Монитор немедленно ожил, а сам он начал лихорадочно стучать по клавишам и кликать мышкой.
– С какого времени начать?
– Во сколько все уходят? – спросила Дебора. Он пожал плечами:
– Вчера мы были пустые. Все ушли к… часам к восьми.
– Начни с полуночи, – сказал я, и он кивнул.
– О'кей. – Какое‑то время он работал молча, потом забормотал: – Давай‑давай. В нем всего шестьсот мегов. Апгрейд делать не хотят. Говорят, все нормально, а на самом деле та‑а‑а‑к медленно, так это задолбало, и быстрее не будет… О'кей? – резко оборвал он сам себя.
На мониторе появилось темное изображение: пустая автостоянка под нами.
– Полночь, – сказал прыщавый и уставился в монитор.
Через пятнадцать секунд изображение сменилось точно на такое же.
– Мы будем смотреть одно и то же пять часов подряд? – спросила Дебора.
– Прокрути, – посоветовал я, – пока не появятся фары или что‑нибудь движущееся.
– А‑атлична, – протянул он.
Прыщавый включил ускоренный прогон, картинки стали сменяться каждую секунду. Вначале они мало чем отличались друг от друга: все та же темная стоянка, один яркий всполох как бы за краем картинки. Примерно через полсотни кадров в поле зрения что‑то появилось.
– Грузовик! – произнесла Дебора.
Наш компьютерный фанат покачал головой:
– Охрана.
Через секунду в кадре появилась машина охранников.
Он продолжал прокручивать кадры, картинки менялись, бесконечные и неизменные. Через каждые тридцать или сорок кадров появлялась машина охраны, потом – ничего. Еще несколько минут всего такого, и изображение застыло, потом довольно долго – вообще ничего.
– Труба, – произнес наш новый сальный друг. Дебора одарила его жестким взглядом:
– Камера сломалась?
Он посмотрел на нее, снова покраснел и отвернулся.
– Пижоны‑охранники, – пояснил он. – Полные козлы. Каждую ночь типа в три часа? Они паркуются на другой стороне и ложатся спать. – Он показал сменяющиеся картинки на экране монитора – похожие, как близнецы. – Видите? Алло! Мистер безопасность, жлобина! Заработался? Вроде не особо.
Он издал носом влажный и глубокий звук, который, как я понял, должен был изображать смех. Повторил этот звук еще раз и вернулся к прокрутке картинок. И вдруг…
– Стой! – выкрикнул я.
На экране у двери под нами появился фургон. Картинка сменилась, и на следующей у фургона стоял человек.
– Ты можешь увеличить? – спросила Дебора.
– Дай увеличение, – сказал я.
Прыщавый подвинул курсор, выделил темную фигуру на экране и кликнул мышкой. Картинка прыжком приблизилась.
– Хорошего разрешения не получить, – заговорил он, – мало пикселей…
– Заткнись, – сказала Дебора.
Она с таким напряжением смотрела на экран, как будто собиралась его расплавить, впрочем, я сам смотрел точно так же. И догадываюсь почему.
Было темно, и человек все еще стоял слишком далеко, но по нескольким деталям я понял, что есть в нем что‑то до странности знакомое; то, как он стоял, замерев в компьютерном изображении, то, как распределял вес на обе ноги, общее впечатление от его профиля. Непонятно и странно, но он как бы с чем‑то согласовывался. И как только громкая волна сиплого смеха вырвалась с заднего сиденья моего мозга, до меня дошло, оглушающим аккордом концертного рояля, что на самом деле он ужасно напоминает…
– Декстер?.. – произнесла Дебора каким‑то тихим и сдавленным, хриплым голосом.
Да, действительно. Напоминает Декстера.

Глава 23

Уверен, что Дебора отвела юного любителя грязных волос назад в холл, потому что, когда я снова поднял глаза, она стояла передо мной, одна. Несмотря на синий мундир, теперь она совсем не походила на копа. Выглядела Деб озабоченной, как будто не могла решить – кричать или плакать, как мамочка, которая узнала, что такой хороший и любимый сыночек по‑крупному подставил ее.
– Ну? – потребовала она, и я согласен – у нее был на то повод.
– Не то чтобы слишком плохо, – сказал я. – А ты? Она пихнула ногой стул. Стул упал.
– Черт возьми, Декстер, брось умничать! Скажи мне что‑нибудь. Скажи, что это был не ты! – Я не произнес ни слова. – Ну, тогда скажи мне, что это был ты! Просто скажи что‑нибудь! Хоть что‑нибудь!
Я покачал головой. По правде, сказать мне было нечего, и я снова покачал головой.
– Я достаточно уверен, что это не я. То есть я не думаю, что это я.
Даже для меня эти слова звучали так, как будто я крепко стою обеими ногами на тропе, ведущей в страну хромых ответов.
– Что это значит – «достаточно уверен»? – продолжала требовать Деб. – Значит ли это, что ты не совсем уверен? Что на записи мог быть ты?
– Ну… – Я выдал поистине блестящий и находчивый ответ. – Может быть. Не знаю.
– А «не знаю» означает, что ты не знаешь, сказать мне или нет, или что ты на самом деле не знаешь, ты ли это на записи?
– Я почти уверен, что это не я, Дебора, – повторил я. – Но я, правда, не знаю наверняка. Похоже на меня, так ведь?
– Черт! – сказала она и еще раз ударила ногой по стулу. Тот с грохотом врезался в стол. – Как ты можешь не знать, черт побери?
– Это довольно сложно объяснить.
– Попробуй!
Я открыл рот и впервые в жизни ничего не смог сказать. Как будто все вокруг не так уж плохо, а вся сообразительность куда‑то ушла.
– У меня просто… у меня были эти… сны, но, Деб, я правда не знаю, – запинаясь, пробормотал я.
– Черт! Черт! ЧЕРТ! – С каждым словом Дебора пинала стул.
И очень трудно было не согласиться с ее анализом ситуации.
Все мои глупые мазохистские мечтания повернулись ко мне своим блестящим и насмешливым краем. Конечно, это не я – как я мог там быть? Разве бы я не знал, если бы это был я?  Очевидно, нет, мой дорогой мальчик. Очевидно, ты вообще ничего не знаешь. Потому что наши темные и глубоко сумеречные маленькие мозги рассказывают нам кучу всяких разных историй, которые втекают в реальность и вытекают из нее, а вот видеозаписи не лгут.
Деб начала еще одну серию жестоких атак на стул и вдруг успокоилась. Ее лицо залилось краской, глаза стали похожи на глаза Гарри больше, чем когда‑либо.
– Хорошо, – сказала она. – Значит, так.
Она моргнула, сделала паузу, потому что в этот момент до обоих нас дошло, что Деб только что произнесла одну из любимых фраз Гарри.
И всего на секунду Гарри возник в комнате между мной и Деборой, такими разными, и все же его, Гарри, детьми – двумя странными побегами его уникального наследия. Стальная осанка вдруг куда‑то пропала, и Деб стала выглядеть совершенно по‑человечески, я давно такого не видел. Она долго смотрела на меня, потом отвернулась.
– Ты мой брат, Деке, – сказала она.
Уверен, это не то, что она на самом деле намеревалась сказать.
– Никто тебя не осудит, – ответил я.
– Черт тебя возьми, ты мой брат! – прорычала Деб, и ее свирепость просто поразила меня. – Я не знаю, что там было между тобой и отцом. Вы об этом никогда не говорили. Но я знаю, что бы сделал он.
– Выдал бы меня, – сказал я, и Дебора кивнула:
– Правильно. Он выдал бы тебя. Что я и собираюсь сделать.
Она отвела от меня взгляд, в окно, далеко за горизонт.
– Мне нужно закончить опрос свидетелей, – сказала она. – Оставляю тебя ответственным за определение важности этой улики. Возьми запись домой, на свой компьютер, и разберись, если найдешь, в чем разбираться. А когда я здесь закончу, перед тем как вернуться, чтобы сдать смену, я заеду за ней и послушаю, что ты скажешь. – Она посмотрела на часы. – Восемь часов. И если после этого мне придется тебя сдать, я тебя сдам. – Деб посмотрела на меня долгим взглядом. – Черт возьми, Декстер, – тихо сказала она и вышла из комнаты.
Я подошел к окну. Внизу кольцо копов, репортеров и зевак кружилось как водоворот – никаких перемен. Вдалеке за стоянкой виднелась скоростная дорога, забитая машинами и грузовиками, мчащимися с предельно разрешенной в Майами скоростью в девяносто пять миль в час. А за всем этим в далекой дымке поднимались очертания Майами.
А здесь, на переднем плане, стоит плохо соображающий, оцепенелый Декстер, смотрит в окно на город, который не умеет разговаривать, а если бы и умел, то все равно ничего бы не сказал.
Черт возьми, Декстер. 
Не знаю, как долго я смотрел в окно, но вдруг до меня дошло, что там ответов на вопросы мне не найти. Но они могли быть в компьютере капитана Прыща. Я подошел к столу. У машины есть пишущий дисковод. На верхней полке я нашел коробку чистых компакт‑дисков, вставил один в дисковод, скопировал весь файл записи с веб‑камеры и вынул диск. Подержал в руке, осмотрел; ему  нечего было сказать мне, и тихий смешок, который, как мне показалось, напомнил голос с заднего сиденья, возможно, был плодом моего воображения. Но на всякий случай я стер файл с жесткого диска.
Пока я шел к выходу, дежурные копы из Броварда ни разу не остановили меня, даже не пытались заговорить, однако мне казалось, что все они смотрят на меня с явным и очень подозрительным безразличием.
Интересно, именно так чувствуешь себя, когда у тебя есть совесть? Я полагал, что никогда этого не узнаю – в отличие от бедняжки Деборы, разрываемой на части слишком большим для нее грузом. Меня поразило ее решение – оставить меня решать, существенна ли улика. Очень тонко. Очень в духе Гарри; это как оставить на столе перед виновным другом заряженный пистолет и уйти, зная, что вина сама нажмет на спусковой крючок и сэкономит городу затраты на расследование. В мире Гарри совесть мужчины не способна ужиться с бесчестьем.
Впрочем, как сам Гарри очень хорошо знал, его мир давно мертв, а у меня нет ни совести, ни стыда, ни чувства вины. Все, что у меня есть, – это компакт‑диск с несколькими картинками. И, конечно, эти картинки имеют еще меньше смысла, чем совесть.
Должно же быть какое‑то объяснение, в котором спящий Декстер не раскатывает по Майами на грузовике. Понятно, большинству водителей, кажется, это удается, но они хоть частично бодрствуют, когда садятся за руль и заводят двигатель, не так ли? И вот он я, весь такой светлоглазый, энергичный и собранный, совсем не похожий на парней, рыскающих по городу и убивающих бессознательно. Нет, я парень, который хочет всегда бодрствовать, чтобы не пропустить ни одного мгновения. И дойти до самой последней черты, как было в ту ночь на эстакаде. Я ведь физически не мог бросить голову в свою собственную машину, не так ли?
Если только я не заставил себя поверить, что могу находиться в двух местах одновременно, в чем, в общем‑то, есть смысл: предположим, что единственная альтернатива, которую я могу предложить, – это вера в то, что я только думал,  что сижу в своей машине и наблюдаю, как кто‑то швыряет в нее головой, тогда как на самом деле именно я бросаю голову, и тогда…
Нет. Смешно. Я не смог бы уговорить остатки извилин моего некогда гордого мозга поверить в столь сказочную историю. Должно быть какое‑то очень простое и логичное объяснение, и я найду его. И, напоминая человека, пытающегося убедить себя, что под кроватью никого нет, я произнес это вслух.
– Есть простое и логичное объяснение, – сказал я сам себе. А так как никогда не знаешь, кто еще может тебя услышать, добавил: – И под кроватью никого нет.
И снова единственным ответом было многозначительное молчание Темного Пассажира.
Несмотря на обычную задорную кровожадность водителей, по дороге домой ответов я не нашел. Или, если быть честным до конца, не нашел ответов, в которых был бы смысл. Глупых‑то ответов имелась целая куча. Но все они вращались вокруг одной и той же центральной предпосылки, гласившей, что не все так хорошо в черепной коробке нашего любимого монстра, и с этим мне трудно было согласиться. Возможно, дело в том, что я не ощущал себя более безумным, чем бывало раньше. Я не заметил уменьшения объема серого вещества, кажется, мыслительная деятельность не замедлилась, не стала странной; пока что я еще не вел разговоров с невидимыми приятелями, о существовании которых мне хорошо известно.
Разве что во сне, но можно ли это серьезно рассматривать? Ведь во сне все мы сумасшедшие, не так ли? Что такое, в конце концов, сон, если не процесс, посредством которого мы сваливаем свое безумие в темную яму подсознания, а потом выходим с другой стороны, готовые позавтракать овсянкой, а не детьми соседа?
Если не считать снов, которые мне снятся, во всем есть смысл: кто‑то другой бросил в меня голову на эстакаде, оставил у меня в квартире Барби, уложил все тела в таком интригующем порядке. Кто‑то еще, не я. Кто‑то другой, а не милый темный Декстер. И этот кто‑то наконец пойман, прямо здесь, в кадрах на компакт‑диске. И я просмотрю эти кадры и докажу раз и навсегда, что… что, похоже, как будто убийцей мог быть я?..
Хорошо, Декстер. Очень хорошо. Я говорил тебе, что есть логическое объяснение. Кто‑то еще, который на самом деле – я сам. Отлично. В этом масса смысла, не правда ли?
Я добрался до дома и осторожно заглянул в квартиру. Кажется, тут никто меня не ждал. Конечно, а разве есть причина, чтобы было иначе? И все же мысль о том, что дьявол, терроризирующий мегаполис, на самом деле знает, где я живу, несколько тревожила меня. Он доказал, что является тем типом монстра, который способен на все, – он даже может зайти сюда в любое время и оставить еще несколько фрагментов кукольных тел. Особенно если он – это я.
Чего на самом деле быть не может. Разумеется, нет. Запись на диске покажет какое‑нибудь очень маленькое свидетельство того, что сходство – чистое совпадение, и тот факт, что я так странно чувствую эти убийства – тоже совпадение, нет сомнения. Да, налицо явно целая серия совершенно логичных, чудовищных совпадений. Может, пригласить людей из Книги Гиннесса? Интересно, как будет номинироваться мировой рекорд по неуверенности в совершении серии убийств?
Я поставил диск Филипа Гласа и сел в кресло. Музыка размешала пустоту внутри меня, и через несколько минут что‑то, похожее на мое обычное спокойствие и ледяную логику, наконец вернулось. Я подошел к компьютеру и включил его. Вставил компакт в дисковод и начал просматривать запись. Я увеличивал изображение, уменьшал, делал все, что умел, в попытках сделать его четче. Я пробовал приемы, о которых только слышал, варианты, которые придумывал спонтанно, и все без толку. Прошло довольно много времени, а я так и не сдвинулся с места. Просто неоткуда было взять разрешение, достаточное, чтобы лицо человека стало различимым. Но я все смотрел и смотрел на эти картинки. Поворачивал их под разными углами. Распечатывал их и рассматривал на свет. Я делал все, что может делать нормальный человек, и хотя мне импонировала имитация меня самого, я так ничего и не обнаружил, кроме того, что человек в кадре похож на меня.
Я ни о чем не мог составить ясного впечатления, даже о его одежде. На нем была рубашка, которая могла быть и белой, и коричневой, и желтой, и даже светло‑голубой. Освещавшие его огни на стоянке по цвету напоминали аргоновую горелку и отбрасывали розово‑оранжевые тени; все это плюс отсутствие четкости изображения не давало возможности прийти к какому‑либо выводу. Брюки на нем были свободные, светлого цвета. Все вместе – стандартная одежда, любой может так одеваться, даже я. У меня таких нарядов столько, что можно обеспечить целый взвод двойников Декстера.
Мне все же удалось увеличить изображение грузовика достаточно, чтобы разобрать букву «А», ниже ее – «В», дальше «R», а потом «С» или «О». Но грузовик стоял под углом к камере, и это все, что я смог разглядеть.
Ни в одном из последующих кадров я не нашел ни одного намека. Я снова просмотрел весь видеоряд: человек пропал, снова появился, потом фургон уехал. Ни одного удобного угла съемки, ни одного удачного кадра, в который случайно попали права водителя, и ни одной причины, чтобы с какой‑либо долей уверенности утверждать, видим ли мы на экране искусно спящего Декстера, или нет.
Когда я наконец оторвал глаза от монитора, наступил вечер, на улице стемнело. И я сделал то, до чего нормальный человек дошел бы уже несколько часов назад: я сдался. Мне ничего больше не оставалось, кроме как ждать Дебору. Придется позволить моей измученной сестре арестовать себя и препроводить в тюрьму. В конце концов, так или иначе, ведь я виновен. Меня на самом деле надо изолировать. Возможно, я мог бы разделить камеру с Макхейлом. Он бы научил меня крысиным танцам.
И на этой мысли я выдал на самом деле отличную штуку.
Я заснул.

Глава 24

Мне ничего не снилось, я не путешествовал вне собственного тела, не видел парада призрачных образов или обезглавленных бескровных тел. Приятные видения не танцевали в моей голове. Ничего не было, даже меня самого, ничего, кроме темного и бесконечного сна. Тем не менее когда телефонный звонок разбудил меня, я знал, что он связан с Деборой, и знал, что она не приедет. Я еще не успел схватить трубку, а ладонь уже вспотела.
– Это капитан Мэттьюз, – сказал голос. – Мне нужно поговорить с офицером Морган.
– Ее здесь нет, – ответил я, и от мысли, что это может значить, внутри меня все стало оседать.
– Хм. А, ну, то есть… А когда она ушла? Инстинктивно я посмотрел на часы. Они показывали 9.15, и я вспотел еще сильнее.
– Ее здесь не было, – сказал я капитану.
– Но она указала, что будет у вас. Она ведь на дежурстве – она должна быть у вас.
– Она сюда не приезжала.
– Черт возьми! – выругался он. – Она сказала, что у вас есть какая‑то улика, которая нам может понадобиться.
– Есть, – ответил я и положил трубку.
У меня действительно есть кое‑какие улики, я совершенно уверен. Только до конца не понимаю, что они означают. Но я должен разобраться, и сомневаюсь, что на это у меня есть куча времени. Или, если точнее, – не думаю, что куча времени есть у Деборы.
И снова непонятно, откуда мне это известно. Я не сказал себе сознательно: «Дебора у него». Никакого мелькания тревожных картин ее неминуемой судьбы. Мне не нужен опыт слепой интуиции или телепатии, чтоб подумать: «Ого, Деб уже должна была быть здесь; это на нее не похоже». Я просто знал, уже тогда, когда только проснулся, что Деб должна была приехать ко мне, но не приехала, и я понимаю, что это значит.
Она у него.
И он захватил ее исключительно для моего блага, я это тоже знаю. Он кружит вокруг меня, все время сокращая расстояние, – проникает в квартиру, оставляет со своими жертвами маленькие послания, дразнит меня намеками и картинками того, что делает. А теперь он подобрался совсем близко – ближе возможно, только если бы он стоял в этой комнате. Он захватил Деб и ждет с ней. Ждет меня.
Но где? И сколько он сможет ждать до того, как потеряет терпение и начнет игру без меня?
А в таком случае нет сомнений, кто станет его подружкой. Дебби. Она приехала ко мне, одетая для работы в свой шлюший наряд, как будто специально для него – в подарочной упаковке. Он, наверное, решил, что наступило Рождество.
Получил ее, и сегодня вечером она станет его почетной гостьей. Очень не хотелось представлять ее вот так – растянутой, накрепко привязанной, наблюдающей, как кусочки ее самой медленно исчезают навсегда. Но именно так и будет. При других обстоятельствах нечто подобное могло бы составить чудесный вечер с развлечениями, но не с Деборой. Я совершенно уверен, что не хочу этого, не хочу, чтобы он делал что‑нибудь вечное и прекрасное, только не сегодня. Может быть, позже, и с кем‑нибудь еще. Когда мы узнаем друг друга чуть лучше. Но не сейчас. Не с Деборой.
От этой мысли мне показалось, что все не так уж плохо.
Было бы просто здорово все это разрешить. Я предпочитаю иметь живую сестру, а не маленькие бескровные фрагменты. Восхитительно: почти по‑человечески с моей стороны. Ну ладно, допустим, решили. Что дальше? Я могу позвонить Рите, пригласить в кино или прогуляться в парке. Или, ну‑ка… А может быть, не знаю… Спасти Дебору? Да, звучит весело. Но…
Как?
У меня, конечно, есть несколько наводок. Я знаю, как он думает, в конце концов, я всегда думаю так же. Он хочет, чтобы я нашел его. Его послания всегда были громкими и ясными. Если бы я смог выбросить из головы все глупости, отвлекающие от дела, – все эти мечтания, погоню за сказками новой эры и все такое, уверен, тогда логично и точно я вышел бы на его местонахождение. Он не забрал бы Деб без уверенности, что дал мне все, что необходимо знать умному монстру, чтобы найти его.
Ну, тогда ладно, умница Декстер – найди его. Выследи Дебнеппера. Пусть твоя беспощадная логика бросится по оставленному следу как стая голодных волков. Переключи свой гигантский мозг на повышенную передачу, пусть ветер несется по горящим синапсам мощного интеллекта, догоняя прекрасное и неизбежное умозаключение. Давай, Декстер, пошел!
…Декстер?
Алло! Есть здесь кто‑нибудь?
Видимо, никого. Не слышно ветра, несущегося по горячим синапсам. Я пуст, как никогда. Не кружатся истощенные эмоции, понятно, откуда же у меня эмоции? Но результат такой же обескураживающий. Я настолько беспомощен и опустошен, как будто действительно способен чувствовать. Дебора пропала. Она в страшной опасности: может стать обворожительным произведением искусства в стиле перфоманса. И единственная ее надежда на любой вариант существования, кроме серии натюрмортов на полках полицейской лаборатории, – это ее брат, разбитый, с отмершими мозгами. Бедный глупый Декстер, сидит в кресле, а его мозг бегает кругами, как собачонка, ловит собственный хвост и воет на луну.
Глубокий вдох. Всякий раз, когда надо прийти в себя, это первое и главное. Я постарался сконцентрироваться и успокоиться, и когда небольшое количество Декстера вернулось в гулкие пустоты мозговой коробки, я осознал, каким похожим на человека глупцом стал. И здесь нет никакой загадки. По сути, все явно и очевидно. Мой друг сделал все, кроме разве что официального приглашения примерно такого содержания: «Имеем честь пригласить Вас на вивисекцию Вашей сестры. Смокинг – не обязателен». Но даже этот крошечный всплеск разума моего пульсирующего мозга перебила новая мысль, как червь сочащаяся своей тошнотворной логикой.
Я спал, когда исчезла Дебби. 
Может ли это означать, что я снова проделал это, сам того не зная? Что, если я уже где‑то разделал Деб на части, уложил их в какой‑нибудь маленькой холодной кладовке и…
Кладовка? Откуда это у меня?
Ощущение закрытого пространства… чулан у хоккейной площадки… прохладный воздух, обвевающий спину…  При чем здесь это? Почему я все время к этому возвращаюсь? Не важно, что бы ни происходило, я все равно возвращаюсь все к тем же алогичным чувственным воспоминаниям, а причин для них я в упор не вижу. Что же это значит? И какое мне вообще до этого дело? А вот какое: есть здесь какой‑либо смысл или нет, это все, что я имею. Я должен найти место, похожее по ощущению на холодную и довлеющую правильность. Просто идти больше некуда: надо найти ящик. И там же я обнаружу Дебби, а еще найду себя самого или не себя самого. Ну, разве не просто?
Нет. Совсем не просто, а скорее простодушно. Совершенно бессмысленно не обращать внимание на призрачные тайные послания, выплывающие из моих же снов. Сны не имеют существования в реальности, в нашем бодрствующем мире они не оставляют перекрещенных разрезов от когтей Фредди Крюгера. Не могу же я в психопатическом порыве просто так выскочить из дома, сесть в машину и бесцельно гонять по городу! Я холодное и логичное существо. Поэтому в таком же холодном и логическом духе я закрыл дверь своей квартиры и направился к машине. Я по‑прежнему понятия не имел, куда еду, но жажда попасть туда быстро схватила меня за узду и плеткой выгнала на автостоянку, где стояла моя машина.
В двадцати футах от моего проверенного железного коня я резко остановился, как будто наткнувшись на невидимую стену.
В салоне горел свет.
Разумеется, я не мог оставить его включенным – было уже светло, когда я парковался, да и видно, что все двери плотно закрыты. Случайный вор оставляет дверь открытой – чтобы не шуметь, захлопывая ее.
Я медленно подходил, не зная, что могу там увидеть, и еще меньше зная, действительно ли я хочу это увидеть. С расстояния пяти футов я заметил что‑то на сиденье пассажира. Осторожно обошел машину, осматривая ее, нервы напряглись. Заглянул внутрь. Там она и была.
Снова Барби. Это уже почти коллекция.
На этой была маленькая морская фуражка, блузка с голой талией и розовые обтягивающие брючки. В одной руке у нее был чемоданчик с надписью «CUNARD» на боку.
Я открыл дверь и взял Барби. Вынул из кукольной ручки чемоданчик и открыл его. Что‑то маленькое выпало из него и покатилось по полу салона. Я поднял предмет. Он страшно походил на кольцо Деборы. На внутренней стороне – гравировка: Д.М. Инициалы Деборы.
Я рухнул на сиденье с Барби во взмокшей руке. Я перевернул ее. Я сгибал ей ноги. Я махал ее ручкой. А что ты делал прошлой ночью, Декстер? О, я играл в куклы, пока один друг разделывал мою сестру.
Я не стал тратить время на обдумывание, как эта круизная шлюха – Барби – попала ко мне в машину. Это явное послание. Или наводка? Но наводка должна на что‑то намекать, а эта, кажется, уводит меня в обратном направлении. Явно, что Дебби у него, но при чем здесь «Кьюнард»? Как это может быть связано с тесным и холодным пространством для убийства? Не вижу никакой связи. Хотя, по правде, есть в Майами одно место, которое могло бы вписаться.
Я проехал по Даглас, повернул направо, в сторону Коконат‑Гроув. Пробираясь сквозь парад счастливых имбецилов, танцующих от кафе к магазинам и наоборот, пришлось снизить скорость. Думаю, у них слишком много свободного времени и денег и слишком мало оснований для обладания этим. У меня ушло намного больше времени, чтобы проехать через их строй, чем хотелось бы, однако какой смысл переживать по этому поводу? На самом деле я не знаю, куда еду. Куда‑то вперед. По Бейфронт‑драйв, по Брикл‑авеню и – в сторону центра. По пути я почему‑то не видел неоновых указателей с мигающими стрелками и ободряющими словами: «Сюда, в этом направлении»! Однако я все же ехал дальше, приближаясь к «Американ эрлайнз арена» и, сразу же за ней, – к эстакаде Макартура. Очень быстро я доехал до Арены, откуда стала видна суперконструкция какого‑то круизного лайнера, стоящего у правительственного причала. Это, конечно, не «Кьюнард», но я все же пялился на него в поисках каких‑нибудь примет. Кажется, меня направляют не на круизный лайнер: слишком много народу и подглядывающих официальных лиц. Но что‑то рядом, что‑нибудь, связанное с лайнером, означающее – что? Больше никаких наводок. Я так рассматривал круизный корабль, что запросто мог прожечь кормовую палубу, однако Дебора так и не выпрыгнула из укрытия и не затанцевала по сходням.
Я продолжал смотреть. Недалеко от корабля в ночное небо взмывали портальные краны, похожие на брошенный после съемок «Звездных войн» реквизит. Чуть дальше, в темноте у подножия кранов, были еле видны стеллажи грузовых контейнеров – огромные неаккуратные пирамиды, разбросанные по территории порта, как будто гигантский и очень непослушный ребенок вывернул тут коробку с кубиками. Некоторые из контейнеров оснащены холодильными установками. А за этими контейнерами…
Притормози на минутку, малыш.
Кто это шепнул, кто произнес эти тихие слова, адресованные едущему в темноте, такому одинокому водителю по имени Декстер? Кто это сидит позади меня? Чей сухой смешок доносится с заднего сиденья? И зачем? Что за мысль бьется в мою пустую, гулкую до эха голову?
Контейнеры.
Некоторые из них оборудованы холодильниками. 
Но при чем здесь контейнеры? По какой такой причине меня может заинтересовать штабель холодных, близко стоящих железных коробок?
А, ну да. Хорошо. Если вам так угодно…
Может, на этом месте когда‑нибудь возведут мемориальный Музей Декстера? С аутентичными, как в жизни, экспонатами, включая редкий живой перфоманс единственной сестры Декстера?
Я интенсивно заработал рулевым колесом, подрезав «БМВ» с очень громким сигналом. Я даже выставил в окно средний палец, а что я, разве не из Майами? И нажал на акселератор, направляясь в сторону эстакады.
Круизный корабль остался слева. Зона с контейнерами – справа, ее окружал сетчатый забор, сверху обтянутый колючей проволокой. Я разок объехал вокруг, борясь с поднимающимся приливом уверенности и растущим хором, напоминающим песни протеста времен молодости моего Темного Пассажира. Дорога закончилась тупиком у будки охраны, от которой до контейнеров было еще далеко. Там были ворота и несколько слоняющихся неподалеку джентльменов в униформе, мимо которых не пробраться, не ответив на несколько достаточно скользких вопросов. Да, офицер, мне хотелось тут немного осмотреться, вы не против? Понимаете, я думаю, это подходящее место для одного из моих друзей, чтобы разрезать на кусочки мою сестру.
Я пересек ряд оранжевых конусов посередине дороги футах в тридцати от ворот, развернулся и поехал в направлении, откуда приехал. Круизный лайнер светился теперь справа. Я повернул налево, прежде чем выехать на мост – в сторону материка, и оказался на большой площади с терминалом с одной стороны и забором – с другой. Забор был задорно украшен знаками, угрожающими жуткими наказаниями для любого, кто вдруг забредет сюда, за подписью таможни США.
Забор шел назад к главной дороге – вдоль большой автостоянки, пустой в это время суток. Я медленно ехал вдоль его периметра, глядя на контейнеры в дальнем конце. Они, должно быть, из иностранных портов, подлежат таможенной очистке, доступ к ним строго контролируется. Довольно сложно попасть в эту зону и выбраться из нее, особенно если у тебя сомнительный груз, состоящий из частей человеческого тела или чего‑то подобного. Я бы лучше нашел другое место или признал бы, что погоня за смутными образами, почерпнутыми из сериала язвительных снов или от скудно одетой куклы – элементарная потеря времени. И чем раньше я признаю это, тем выше мои шансы найти Деб. Здесь ее нет. Нет ни одной причины, по которой она могла быть здесь.
Наконец‑то логичная мысль. Я уже чувствовал себя лучше и, конечно, мог бы испытать некоторое самодовольство, если бы не увидел знакомый автофургон, припаркованный у забора с внутренней стороны, припаркованный так, что была видна надпись «Братья Аллонцо». Мое персональное окружение в цокольном этаже мозга запело так громко, что я не услышал собственного притворного смешка, поэтому резко затормозил и остановился. Часть меня под названием «мальчик‑умник» стучалась с главного входа в мой мозг и кричала: «Скорее! Скорее! Давай‑давай‑давай!» – но с обратной стороны медленно ползла ящерица, мелькая своим осторожным языком, поэтому я некоторое время еще просидел в машине, прежде чем выйти.
Я подошел к забору и встал возле него – точь‑в‑точь актер массовки в фильме о концлагере времен Второй мировой, пальцы замкнулись на ячейках сетки, – голодным взглядом рассматривая, что находилось за ней – всего в нескольких ярдах. Я был абсолютно уверен, что должен быть какой‑то очень простой путь, чтобы такое удивительно разумное создание, как я, смогло попасть внутрь. Однако некоторые признаки моего состояния говорили о том, что я не способен связать вместе две мысли. Я должен попасть внутрь. Но я не могу попасть внутрь. Вот я и стою здесь, вцепившись в ограду, заглядывая за нее и полностью отдавая себе отчет в том, что все, имеющее смысл, находится там, всего в нескольких ярдах от меня, а я абсолютно не способен раскачать свой гигантский мозг на проблему и поймать решение в противофазе. Иногда мозги уходят прогуляться в совсем неподходящее время, не так ли?
На заднем сиденье сработал будильник. Нужно было двигаться, и немедленно. Я подозрительно стою в тщательно охраняемой зоне, ночью; в любой момент один из охранников может проявить интерес к приятному молодому человеку, задумчиво вглядывающемуся сквозь забор. Мне нужно двигаться и придумать, как пробраться внутрь. Я отступил от забора, бросив на него последний влюбленный взгляд. Прямо там, где я стоял, в заборе едва виднелась дыра. Звенья сетки лишь слегка разошлись, однако достаточно, чтобы в отверстие могло пролезть человеческое существо – или такая хорошая копия, как я. Прореху поддерживал на месте стоящий рядом грузовик, поэтому она была практически незаметной. Ее сделали недавно, этим вечером, тогда, когда приехал грузовик.
Мое последнее приглашение.
Я медленно пошел прочь, чувствуя, как на лице автоматически появилась беззаботная приветственная улыбка – обычная маскировка. Здравствуйте, офицер, просто вышел прогуляться. Чудный вечер для расчленения, не так ли? Я бодро добрался до машины, насвистывая веселую мелодию и рассматривая отражение луны в воде. Сел за руль и поехал прочь. Казалось, никто не обратил на меня внимания. Я заехал на стоянку рядом с офисным зданием круизной компании, примерно в сотне ярдов от маленькой рукотворной калитки в рай. Еще несколько машин было разбросано по стоянке. Я никого не должен заинтересовать.
Однако, когда я парковался, еще одна машина остановилась рядом с моей – темно‑голубой «шеви» с женщиной за рулем. Некоторое время я сидел тихо. Она тоже. Потом я открыл дверь и вышел.
То же самое сделала детектив Ла Гэрта.

Глава 25

Я всегда очень легко справляюсь с неловкими ситуациями, но должен признать, что эта привела меня в замешательство. Я просто не знал, что сказать, и какое‑то время смотрел на Ла Гэрту, а она в ответ смотрела на меня. Немигающий взгляд, зубы слегка, по‑кошачьи хищно, приоткрыты, как будто решает, поиграть с тобой или съесть сразу. Я не мог придумать никакой ремарки, которая начиналась бы не с заикания, а ее интерес, казалось, состоял только в наблюдении за мной. Так мы стояли друг напротив друга довольно долго. Наконец она разбила лед молчания.
– И что это там? – спросила Ла Гэрта, кивнув в сторону забора ярдах в ста от нас.
– А, детектив! – воскликнул я, надеясь, что она забудет, о чем только что спросила. – А вы что здесь делаете?
– Я следила за тобой. Что там такое?
– Там? – переспросил я.
Понимаю, совершенно тупой вопрос, но, честно, все умные закончились и ожидать их появления в таких обстоятельствах трудно, даже от меня.
Ла Гэрта наклонила голову и высунула язык: он медленно побежал по нижней губе – налево, направо, снова налево и назад, на базу. Потом кивнула.
– Может, ты думаешь, что я дура, – сказала она. Она права – такая мысль пару раз возникала у меня в голове, однако говорить сейчас об этом было бы невежливо. – Но ты должен помнить, – продолжила Ла Гэрта. – Я детектив, а это Майами. Как, ты думаешь, я этого добилась, а?
– Внешностью? – спросил я с очаровательной улыбкой.
Никогда не повредит сказать женщине комплимент. Она показала свой великолепный набор зубов, которые в свете фонарей, заливающем стоянку, казались еще белее.
– Отлично, – сказала она и сложила губы в подобие полуулыбки, от чего щеки у нее запали и она сразу же стала старше. – Именно на такое дерьмо я и западала, когда думала, что нравлюсь тебе.
– Вы мне на самом деле нравитесь, детектив, – ответил я, видимо, чуть энергичнее, чем следовало.
Ла Гэрта, казалось, даже не услышала меня.
– А потом ты оттолкнул меня, ровно какую‑то свинью, и я все думала, что же со мной не так. Плохо пахнет изо рта? А потом до меня дошло. Дело не во мне. Дело в тебе. С тобой что‑то не так.
Разумеется, она права, но все равно слышать такое от нее неприятно.
– Я не… что ты имеешь в виду? Она снова покачала головой.
– Сержант Доукс хочет убить тебя, но даже не понимает почему. Мне бы раньше послушать его. С тобой что‑то не так. Ты как‑то связан со всеми этими заморочками со шлюхами.
– Связан – что ты имеешь в виду?
На сей раз в ее улыбке появился оттенок яростного ликования, а в голосе – признаки акцента.
– Можешь сохранить свой изящный артистизм для адвоката. Или для судьи. Потому что, думаю, я нашла тебя.
Ла Гэрта посмотрела на меня долгим взглядом своих сверкающих черных глаз. Вид у нее был такой же нечеловеческий, как у меня, и от этого у меня по спине пробежал холодок – неужели я правда недооценил ее? Действительно ли она так хороша?
– То есть ты следила за мной? Еще больше зубов.
– Точно. Зачем это ты ходишь вокруг чертова забора? Что там такое?
Уверен, в других, обычных, обстоятельствах я бы подумал об этом раньше, век свободы не видать. До меня действительно не доходило, до самого последнего момента. А когда дошло, в голове как будто замигала лампочка – маленькая, но до боли яркая.
– Когда ты меня подхватила? У моего дома? Во сколько это было?
– Почему ты постоянно меняешь тему? Что‑то там есть, а?
– Детектив, пожалуйста. Это может быть очень важным, когда и где ты начала следить за мной?
С минуту она изучала меня, и я начал понимать, что на самом деле недооценил ее. В этой женщине, кроме политических инстинктов, есть кое‑что еще. В ней правда было нечто особенное. Хотя я все еще не уверен, что это нечто имеет отношение к интеллекту, но ей явно свойственно терпение, что в работе детектива иногда намного важнее мозгов. Ла Гэрта готова просто ждать и наблюдать за мной, повторяя свои вопросы до тех пор, пока не получит ответ. А потом она скорее всего задаст тот же вопрос еще несколько раз, еще подождет и понаблюдает, что я буду делать. При нормальных обстоятельствах я мог бы перехитрить ее, но соревноваться в ожидании – нет, особенно сегодня. Поэтому я надел самое смиренное выражение лица и повторил сам себя:
– Пожалуйста, детектив…
Она снова высунула язык, а потом наконец спрятала его.
– О'кей, – сказала она. – Когда твоя сестра уехала на несколько часов, не сказав куда, я начала думать, может, ей что‑то известно. Я знаю, что она не в состоянии ничего сделать самостоятельно, поэтому куда она могла поехать? – Она подняла бровь, а потом продолжила тоном триумфатора: – К тебе, куда же еще! Поговорить с тобой. – Она кивнула, довольная своей дедуктивной логикой. – И я немного поразмышляла о тебе. Как это ты всегда появляешься, чтобы посмотреть, даже когда ты не обязан по службе? Как тебе удается вычислять серийных убийц, правда, кроме этого? И как ты подставил меня с этим дурацким списком, выставил меня полной дурой, размазал меня по полу…
Ее лицо приобрело жесткое выражение, даже слегка постарело всего за пару секунд. Но Ла Гэрта улыбнулась и продолжила:
– Я сказала что‑то громко в участке, а сержант Доукс говорит – мол, я тебе говорил о нем, но ты не слушаешь. И вдруг я начинаю видеть твое симпатичное лицо везде, где его не должно быть. – Она повела плечами. – Поэтому я тоже поехала к тебе домой.
– Когда? Во сколько, ты не заметила?
– Нет, не заметила. Но я пробыла там всего минут двадцать, а потом ты вышел, играя со своей дурацкой Барби, и поехал сюда.
Двадцать минут… То есть ее не было там, когда можно было увидеть, кто или что увезло Дебору. И вполне вероятно, что она говорит правду, что просто следила за мной, чтобы увидеть… Увидеть что?
– Но зачем ты вообще решила следить за мной? Еще одно пожатие плеч.
– Ты связан со всем этим. Может, ты ничего и не делал, не знаю. Но я узнаю. И часть того, что узнаю, повешу на тебя. Что там, в этих боксах? Ты скажешь мне или так и собираешься простоять здесь всю ночь?
По‑своему, конечно, но она попала в точку. Мы не можем стоять тут всю ночь. Уверен, не можем больше здесь находиться вообще, пока что‑то ужасное еще не случилось с Деборой. Если уже не случилось. Нужно идти, прямо сейчас, идти и искать его, найти и остановить. Но как мне это сделать с Ла Гэртой в роли напарника? Я почувствовал себя кометой с ненужным хвостом.
Я сделал глубокий вдох. Как‑то Рита взяла меня на семинар о новой эре здоровья или что‑то вроде, так там подчеркивалась важность глубокой вентиляции легких. Этим я и занялся. Очищенным себя не почувствовал, но по крайней мере мозг забурлил, включился в активную работу, и я осознал, что придется сделать то, что раньше делал крайне редко, – сказать правду. Ла Гэрта все еще смотрела на меня, ожидая ответа.
– Я думаю, что убийца находится там. И я думаю, что у него офицер Морган.
Она посмотрела на меня, не двигаясь.
– О'кей, – наконец произнесла она. – Ты приезжаешь, и становишься у забора, и заглядываешь внутрь? Ты так любишь свою сестру, что стоишь и смотришь?
– Потому что я хочу пробраться внутрь. Я просто искал, как пролезть через забор.
– Потому что ты забыл, что работаешь в полиции? Ну конечно, наконец‑то – вот оно. Она снова попала в самую проблемную точку, и опять сама. Мне на самом деле нечего ответить. Все эти дела с правдой никогда не обходятся без неловкостей и неприятностей.
– Я просто… хотел осмотреться, прежде чем начинать шуметь.
Она кивнула:
– Ага. Очень неплохо. Но я скажу, что об этом думаю. Ты или сделал что‑то нехорошее, или знаешь об этом. И ты скрываешь или хочешь раскрыть сам.
– Сам? Зачем мне это? Она покачала головой.
– Чтобы получить все почести. Ты и твоя сестрица. Думаешь, я не понимаю? Я же сказала тебе, что я не дура.
– Я не собираюсь с тобой соперничать, детектив, – сказал я, бросая всего себя на ее милость. Теперь я полностью уверен, что ей известно даже меньше, чем мне. – Но я думаю, он там, в одном из этих контейнеров.
Она облизнула губы.
– Почему ты так думаешь?
Я колебался, но она все не сводила с меня своего змеиного взгляда. Мне было так неловко под ним, что пришлось открыть еще немного правды. Я показал на фургон братьев Аллонцо, стоящий за забором.
– Это его фургон.
– Ха, – сказала Ла Гэрта и наконец моргнула.
Фокус ее внимания, казалось, перебрался с меня в какое‑то более глубокое место. Ее волосы? Косметика? Ее карьера? Не могу сказать. Но есть множество вопросов, которые мне мог бы задать хороший полицейский: откуда я знаю, что это его фургон? Как я его здесь нашел? Почему я так уверен, что он не просто припарковал здесь грузовик, а сам не ушел куда‑то? На стадии окончательного анализа Ла Гэрта оказалась не самым хорошим полицейским: она просто кивнула, еще раз облизнула губы и сказала:
– Как мы там его найдем?
Точно, я на самом деле недооценивал ее. Без всяких предисловий она перешла с местоимения «ты» на «мы».
– Ты не хочешь вызвать подкрепление? – спросил я. – Это очень опасный человек.
Признаюсь, я поддразнивал ее. Но Ла Гэрта приняла это очень серьезно.
– Если я не поймаю этого парня сама, через две недели я буду проверять счетчики на стоянках, – сказала она. – У меня есть оружие. Никто от меня не уйдет. Я вызову подкрепление, когда возьму его. – Не мигая, Ла Гэрта продолжала изучать меня. – А если его там нет – я возьму тебя.
Видимо, так тому и быть.
– Ты можешь пройти через ворота?
Она рассмеялась:
– Конечно, могу. У меня есть значок, с ним мы пройдем куда угодно. А что потом?
Вот и самый хитрый момент. Если она согласится, я могу оказаться дома – свободным.
– Потом мы разделимся и будем искать, пока не найдем.
Она снова взялась изучать меня. Опять в ее лице я увидел то же выражение – взгляд хищника, оценивающего свою жертву, раздумывающего, когда и где нанести удар и сколько когтей применить. Это ужасно – я обнаружил, что мое отношение к этой женщине теплеет.
– О'кей, – наконец ответила Ла Гэрта и склонила голову в сторону своей машины. – Залезай.
Я залез. Она повернула назад на дорогу и в сторону въезда. Даже в такое время кое‑какое движение здесь было. Детектив Ла Гэрта опередила всех, протиснув свой большой «шеви» на первую позицию. Водительские навыки выходцев со Среднего Запада в подметки не годятся кубинке из Майами, у которой хорошая медицинская страховка и машина, на которую ей наплевать. Сквозь рев сигналов и некоторое количество приглушенных криков мы добрались до будки охраны.
Высунулся охранник, худой и мускулистый чернокожий.
– Мадам, вам нельзя…
Ла Гэрта вытянула руку со значком.
– Полиция. Откройте ворота, – произнесла она с таким бескомпромиссным авторитетом, что я чуть сам не выпрыгнул из машины, чтобы открыть их.
Охранник застыл, глубоко вдохнул ртом, нервно оглядываясь в глубину будки.
– Что вам нужно с…
– Открывай свои чертовы ворота, охрана! – рявкнула она, поигрывая значком, и охранник наконец вернулся к жизни.
– Можно посмотреть на значок? – спросил он.
Ла Гэрта подняла значок повыше, из‑за чего охраннику пришлось сильнее высунуться, чтоб рассмотреть значок.
– Ага, – произнес он. – А не могли бы вы сказать, что вам там нужно?
– Я могу сказать, что если ты не откроешь ворота за две секунды, я засуну тебя в багажник моей машины, отвезу в участок, посажу в камеру с кучей байкеров‑геев, а потом забуду, куда посадила.
Охранник встал.
– Я просто хотел помочь, – ответил он и крикнул через плечо: – Тавио, открывай ворота!
Ворота открылись, и Ла Гэрта пулей влетела на стоянку.
– Сукин сын чем‑то занимается, чего мне не нужно знать. – В ее голосе звучало удивление, граничащее с возбуждением. – Но сегодня мне наплевать на контрабанду. – Она посмотрела на меня. – Куда едем?
– Не знаю, – ответил я. – Думаю, начать надо там, где он оставил фургон.
Она кивнула, ускоряясь по дороге между рядами контейнеров.
– Если ему нужно нести тело, возможно, он припарковался совсем близко к тому месту, куда направлялся.
Чем ближе мы подъезжали к забору, тем больше Ла Гэрта снижала скорость. Подъехав ярдов на пятьдесят к грузовику, остановилась.
– Давай осмотрим забор, – сказала она, ставя рукоятку коробки передач в парковочное положение и выскальзывая из машины.
Я за ней. Ла Гэрта наступила на что‑то, что ей не понравилось, подняла ногу, чтобы осмотреть ступню.
– Черт возьми! – буркнула она.
Я шел следом, чувствуя, как пульс стучит молотком – громко и часто. Подойдя к фургону, обошел его кругом, пробуя двери. Они были закрыты, и хотя я нашел два небольших окошка сзади, они были закрашены изнутри. Я встал на бампер, все еще пытаясь заглянуть, однако в краске просветов не было. С этой стороны смотреть больше было не на что, но я все равно присел на корточки и начал изучать землю. Я скорее почувствовал, чем услышал Ла Гэрту, подошедшую сзади.
– Что нашел? – спросила она.
– Ничего, – ответил я, вставая. – Окна закрашены изнутри.
– А спереди что‑нибудь видно?
Я перешел к переду фургона. Точно так же – ни одного намека. С внутренней стороны ветрового стекла поперек приборной доски была развернута пара солнечных экранов, так популярных во Флориде. Они закрывали весь внутренний обзор. Я взобрался на передний бампер, с него на капот, прополз по нему справа налево, но в экранах также не нашел ни одной дырки.
– Ничего, – сказал я, слезая.
– О'кей, – ответила Ла Гэрта, глядя на меня прищуренными глазами, кончик языка высунут. – В какую сторону пойдешь?
Сюда,  прошептал кто‑то в глубине моего мозга. Давай сюда.  Я посмотрел налево, куда показывали посмеивающиеся мысленные пальцы, потом назад на Ла Гэрту, которая продолжала смотреть на меня немигающим взглядом голодного тигра.
– Я пойду налево по кругу. Встретимся на полдороге.
– О'кей, – сказала Ла Гэрта с погребальной улыбкой. – Только налево пойду я.
Я постарался изобразить удивление и досаду; полагаю, мне это удалось сносно воспроизвести, потому что она посмотрела на меня и кивнула.
– О'кей, – повторила Ла Гэрта и повернула в сторону первого ряда морских контейнеров.
И вот я оказался один на один со своим стеснительным внутренним приятелем. Что теперь? Теперь, когда мне удалось надуть Ла Гэрту, чтобы она оставила мне правую тропинку, что мне со всем этим делать? В конце концов, у меня не было причин полагать, что пойти сюда лучше, чем налево, или чем просто стоять у забора и жонглировать кокосовыми орехами. Меня направляет исключительно внутренний шипящий ропот, а можно ли на него в самом деле полагаться? Когда ты представляешь собой ледяную башню из чистого здравого смысла, каковой я всегда себя считал, само собой разумеется, что ожидаешь логических подсказок, корректирующих твой образ действий. Столь же естественно ты игнорируешь необъективный, иррационально громкий и одновременно музыкальный визг голосов, доносящихся с нижнего этажа твоего мозга, которые пытаются отправить тебя по кривой дорожке, не важно, насколько бы громко и настойчиво они ни звучали в колеблющемся свете луны.
А что касается остального, частных деталей – куда мне сейчас идти, – я осмотрелся, обвел взглядом длинные неровные шеренги контейнеров. Там, куда на своих острых каблучках направилась Ла Гэрта, стояли несколько рядов ярко раскрашенных фургонов‑трейлеров. А передо мной, простираясь вправо, стояли ряды морских контейнеров.
Неожиданно я потерял уверенность. Мне это не понравилось. Закрыл глаза. В тот же момент шепот превратился в облако звука, и, не зная почему, я понял, что иду к беспорядочному скоплению морских контейнеров, ближе к воде. Я не смог бы осознанно объяснить, чем отличаются от других именно эти контейнеры, чем они лучше, или почему идти в этом направлении – правильнее и резоннее. Мои ноги просто пришли в движение, и я направился за ними. Казалось, ноги идут по тропе, которая видна только их большим пальцам, или как будто мой внутренний хор запел причитающим шепотом какой‑то неотразимый мотив, а ноги перевели его на человеческий язык и потащили меня за ним.
И с каждым их движением звук внутри меня продолжает расти, превращаясь в приглушенный, оживленный рев, который тянет меня вперед быстрее, чем ноги, тащит, толкает меня, и я неловкой походкой иду по кривой дорожке между контейнеров. И в то же время новый голос, тихий и благоразумный, сдерживает меня, убеждая, что из всех мест это – самое неподходящее для меня, кричит, чтобы я бежал отсюда подальше, шел домой. Но смысла в нем не больше, чем у всех остальных голосов. Меня так мощно толкает вперед и одновременно тянет назад, что мне не удается заставить ноги работать нормально, я спотыкаюсь и падаю плашмя на твердую каменистую землю. Поднимаюсь на колени, во рту сухо, сердце колотится. Моя дивная дакроновая рубашка для боулинга порвалась. Я сую палец в дырку и показываю его самому себе. Привет, Декстер! Куда идешь? Привет, мистер Палец. Не знаю куда, но знаю, что почти пришел. Уже слышу – меня зовут друзья.
И вот мне удается подняться на вдруг ставшие нетвердыми ноги и прислушаться. Теперь я отчетливо слышу, даже с открытыми глазами, чувствую настолько явственно, что даже потерял способность шагать. На мгновение останавливаюсь, прислонившись к контейнеру. Очень отрезвляющая мысль – как будто она мне нужна. Только что здесь родилось нечто безымянное, нечто, живущее в самом темном и глубоко запрятанном закоулке создания по имени Декстер, и впервые на моей памяти мне стало страшно. Мне очень не хочется быть здесь, где всюду таятся страшные вещи. С другой стороны, мне необходимо быть здесь, чтобы найти Дебору. Меня разрывает на части, как будто я – канат, который перетягивают. Я чувствую себя как ребенок с плаката Зигмунда Фрейда, я хочу домой, в кроватку.
Но высоко в темном небе ревела луна, вдоль правительственного причала стонали волны, и мягкий ночной бриз завывал надо мной, как съезд привидений, заставляя ноги шагать быстрее. Пение росло во мне, как будто некий механический хор подгонял меня, напоминая, как надо двигать ногами, подталкивал на негнущихся коленях все ближе к рядам контейнеров. Сердце стучало молотком, дыхание стало частым и слишком громким, и впервые в жизни я чувствовал себя слабым, немощным и оглушенным; прямо как человеческое существо – очень маленькое и беспомощное человеческое существо.
Пошатываясь, я шел на арендованных ногах по странно знакомой тропинке, пока не потерял способность двигаться вообще и снова не облокотился на стенку контейнера. Этот контейнер был оборудован холодильной установкой, компрессор стучал где‑то сзади, стук перемешивался с ночными шумами, и все вместе смешивалось в моей голове такой какофонией, что я с трудом видел. И как только я прислонился к контейнеру, его дверь распахнулась.
Внутреннюю часть контейнера освещала пара фонарей «молния» на аккумуляторах. Вдоль задней стенки стоял сооруженный из упаковочных ящиков временный операционный стол.
На столе, неподвижно зафиксированная, лежала моя дорогая сестра Дебора.

Глава 26

На несколько секунд я перестал дышать – в этом не было необходимости. Я просто смотрел. Длинные глянцевые полосы клейкой ленты охватывали руки и ноги моей сестры. На ней были золотистые мини‑шорты и очень короткая шелковая блузка, завязанная узлом над пупком. Волосы зачесаны назад, глаза неестественно широко открыты, Дебора очень часто дышала носом, потому что рот тоже был заклеен лентой, которая дальше уходила под стол, фиксируя голову.
Я пытался придумать что‑то, что бы сказать ей, но рот пересох, и я только молча смотрел. Дебора смотрела на меня. Многое читалось в ее глазах, но самое понятное – это страх, и именно он заставил меня остаться у двери. Никогда я не видел у нее такого взгляда, даже не знал, что и думать. Я сделал полшага в сторону Деборы, она вздрогнула, ленты натянулись. Боится? Конечно, но бояться меня? Я же здесь, чтобы спасти ее. С чего ей меня бояться? Если только…
Это сделал я?
А что, если в то время, когда я слегка «вздремнул» сегодня вечером, Дебора, как и было запланировано, приехала в мою квартиру и нашла там Темного Пассажира за рулем экипажа Декстера? И, сам того не зная, я привез ее сюда и так соблазнительно привязал к столу, не осознавая, что делаю… Хотя во всем этом нет абсолютно никакого смысла: потом я помчался домой, сам себе подбросил куклу Барби, побежал наверх, плюхнулся в кровать, чтобы затем проснуться в роли самого себя, как будто я участвую в какой‑то эстафетной гонке самоубийц? Бред. Впрочем…
Как еще я мог узнать, что ехать надо сюда?
Я потряс головой. Невозможно, чтобы из всех уголков Майами я выбрал именно этот холодный контейнер, если только я заранее не знал, где он находится. А я выбрал. И единственное объяснение тому – я был здесь раньше. И если не сегодня с Деб, то когда и с кем?
– Я был почти уверен, что это самое подходящее место, – произнес голос, настолько похожий на мой собственный, что в первый момент я решил, что говорю сам, и уже задумался, что же имею в виду.
Волосы у меня на затылке встали дыбом, я сделал еще полшага в сторону Деборы… и он  вышел из тени. Мягкий свет фонарей попал на него, и наши глаза встретились; на какое‑то время контейнер закружился штопором, я даже перестал понимать, где нахожусь. Мой взгляд перескакивал с меня самого у двери на него у небольшого импровизированного рабочего стола, и я видел себя, видящего его, потом – его, видящего меня. И вдруг в ослепительной вспышке я увидел себя, сидящего без движений на полу, и я не понимал, что означает это видение. Очень тревожно, и вдруг: я – это снова я, хотя, опять же, не совсем понимаю, что это значит.
– Почти уверен, – повторил он мягким и довольным голосом потревоженного ребенка. – Но если ты здесь, значит, это то самое место. Как думаешь?
Мне трудно сформулировать это словами; истина состояла в том, что я пялился на него с открытым ртом. Уверен, у меня только что слюни не текли. Я просто смотрел. Это он. Несомненно. Вот человек, изображение которого засняла веб‑камера, человек, которым, как подумали мы с Деборой, вполне мог быть я.
С такого близкого расстояния было видно, что он на самом деле не так уж похож на меня; не очень, и от осознания этого факта я почувствовал легкую волну благодарности. Ура! Я – совсем другой человек! Я еще не совсем сошел с ума. Конечно, в значительной степени антисоциальный, спорадически смертоносный, с этим все нормально. Но не сумасшедший. Есть кто‑то еще, и этот кто‑то – не я. Трижды «ура» мозгам Декстера.
Хотя он очень похож на меня. Возможно, на пару дюймов выше, плотнее в плечах и груди, как будто долго занимался тяжелой атлетикой. В сочетании с бледным лицом это наводило на мысль, что он недавно вышел из тюрьмы. Впрочем, если исключить бледность, то его лицо очень похоже на мое: тот же нос и скулы, тот же взгляд (свет горит, а дома никого). Даже его волосы так же нелепо вьются. На самом деле он не так уж похож на меня, но очень напоминает.
– Да, – сказал он. – В первый раз небольшой шок, не так ли?
– Совсем небольшой, – ответил я. – Кто ты? И почему… Я не закончил фразу, потому что не знал, что все это означает.
Он скорчил гримасу – очень напоминающую лицо разочарованного Декстера.
– О Боже! А я был так уверен, что ты все поймешь. Я покачал головой:
– Даже не знаю, как я здесь оказался. Он мягко улыбнулся:
– Кто‑то другой сегодня вечером за рулем? – И как только волосы у меня на затылке снова встали дыбом, он усмехнулся, легким механическим звуком, который и внимания‑то не стоит, если бы не полное совпадение – нота в ноту – с вкрадчивым голосом темной стороны моего мозга. – А ведь луна еще не полная, не так ли?
– Однако и не пустая, – ответил я.
Не особенно остроумно, но хоть какая‑то попытка, что при сложившихся обстоятельствах казалось немаловажным. И я понял, что вдруг опьянел от осознания, что наконец появился кто‑то, кто знает.  Он не бросал пустые замечания, которые случайно попадали в мое персональное «яблочко». Это «яблочко» было и его тоже. Он знал. Впервые я мог посмотреть через гигантский пролив между моими глазами и чьими‑то еще и сказать без тени тревоги: он такой же, как я. 
Кем бы я ни был, он такой же.
– Серьезно, – снова сказал я. – Кто ты?
Его лицо вытянулось в улыбку Декстера – Чеширского кота, но только потому, что она так напоминала мою, я понял, что за ней не было настоящего счастья.
– Что ты помнишь о том, что было раньше? – спросил он.
И эхо вопроса запрыгало по стенкам контейнера и чуть не раздробило мне голову.

Глава 27

– Что ты помнишь из того, что было раньше? – спрашивал меня Гарри.
– Ничего, папа.  Кроме…
Образы начали всплывать из подсознания. Ментальные картинки… Сны? Воспоминания? Очень ясные видения, как их ни называй. И они отсюда – из этого помещения? Нет. Невозможно. Контейнер стоит здесь не так давно, и я определенно здесь раньше не был. Но замкнутость пространства, прохладный воздух, нагнетаемый компрессором, приглушенный свет – все взывало ко мне симфонией возвращения домой. Разумеется, это не мог быть тот же контейнер, однако картины были такими ясными, схожими, почти полностью правильными, кроме…
Я моргнул; перед глазами трепетал образ. Я закрыл их.
И передо мной возникли внутренности другого контейнера. В том, другом контейнере нет картонных ящиков. Но там… другие вещи. Они прикрывают… маму? Я вижу ее лицо, она там как бы прячется, выглядывает изпод этих… вещей… Показывается только ее лицо, немигающее, неподвижное лицо. И я сначала хочу засмеяться, потому что мама так хорошо спряталась. Я не могу видеть ее всю – только лицо. Она, наверное, сделала дырку в полу. Она, наверное, прячется в этой дырке – и выглядывает… Но почему она не отвечает мне теперь, ведь я ее увидел? Почему она даже не моргает? И когда я уже громко зову ее, почему она не отвечает, не двигается, вообще ничего не делает, а только смотрит на меня? А без мамы – я совсем один. 
Но нет, я не совсем один. Я поворачиваю голову, и память поворачивается вместе со мной. Я не один. Кто‑то еще есть со мной. Я сбит с толку, потому что это я… но это кто‑то еще… но так похож на меня… мы оба похожи на меня… 
… Что мы делаем в этом контейнере? И почему мама не двигается? Пусть она поможет нам. Мы сидим здесь в глубокой луже… чего? Мама должна увести нас отсюда, из этого… этой лужи… 
– Кровь?.. – прошептал я.
– Ты вспомнил? – произнес он позади меня. – Я рад. Я открыл глаза. Голова моя страшно тряслась. Я почти видел изображение того, другого помещения, наложенное на это. И в том другом помещении сидел крошечный Декстер. Я мог бы даже дотронуться до него. А другой я сидел рядом со мной, но это был не я, конечно; это кто‑то другой, хотя я знаю его так же хорошо, как самого себя, и его зовут…
– Байни? – нерешительно произнес я.
Звучание было таким же, но имя казалось не совсем правильным.
Он радостно кивнул.
– Так ты меня и звал. Тогда тебе было трудно сказать «Брайан». Ты говорил Байни. – Он похлопал меня по руке. – Все нормально. Это здорово – иметь прозвище.
Он сделал паузу, лицо улыбается, только глаза смотрят прямо на меня.
– Младший брат.
Я сел. Он сел рядом.
– Как… – единственное, что я смог сказать.
– Брат, – повторил он. – Ирландские близнецы. Ты родился всего через год после меня. Наша мама была несколько неосторожна. – Его лицо перекосила страшная, но очень счастливая улыбка. – Причем не только в тот раз.
Я попытался сглотнуть, ничего не получилось. Он… Брайан… Мой брат…
– Кое о чем я просто догадался, – продолжил он. – В моем распоряжении оказалось достаточно времени, и когда подвернулось научиться полезному делу, я так и сделал. Я очень хорошо научился находить всякие эти штуки на компьютере. Я разыскал старые полицейские дела. Наша дорогая мамочка общалась с очень сомнительной компанией. В важном бизнесе, прямо как я. Конечно, их продукция была немного нежнее. – Он сунул руку в картонную коробку позади него и вытащил несколько кепок с вышитой пантерой в прыжке. – Мой товар сделан в Тайване. Их был из Колумбии. Скорее всего мама с несколькими друзьями решили осуществить небольшой независимый проект с товаром, который, строго говоря, ей не принадлежал, а ее деловым партнерам не понравился ее дух независимости, и они решили воспрепятствовать ей.
Мой брат аккуратно сложил кепки назад в коробку, и я почувствовал, что он смотрит на меня, но я не смог даже отвернуться. Через мгновение Брайан отвел взгляд.
– Нас нашли здесь. Прямо здесь.
Он опустил руку на пол и коснулся точно того места, где в другом, давнем контейнере сидел тот другой маленький не‑я.
– Через двое с половиной суток. Приклеившихся к полу, в засохшей крови, слой – в дюйм толщиной. – Здесь голос его стал жутким, скрежещущим; Брайан произнес это ужасное слово «кровь»  так же, как произнес бы его я, – презрительно, с крайним отвращением. – В соответствии с полицейским отчетом здесь было еще несколько мужчин. Возможно, трое или четверо. Один из них, а может быть, и больше, вполне могли быть нашими отцами. Конечно, бензопила очень усложняет идентификацию. Но они совершенно уверены, что женщина была всего одна. Наша дорогая старушка – мама. Тебе было три года. Мне – четыре.
– Но… – произнес я. Больше ничего не вышло.
– Совершенно верно, – сказал Брайан. – И тебя тоже трудно было найти. В этом штате так суетятся по поводу регистрации усыновления. Но я все равно нашел тебя, братишка. Ведь нашел, разве нет?
Он еще раз похлопал меня по руке – странный жест, я такого за всю жизнь не замечал ни у кого. Впрочем, прежде я никогда не видел и родного, кровного брата. Может быть, похлопывание ладонью мне тоже нужно бы практиковать со своим братом или с Деборой… И тут я понял, с волнением и беспокойством, что совсем забыл о Деборе.
Я оглянулся на нее: на том же месте, футах в шести от меня, аккуратно прикручена лентой.
– Она хороша, – сказал мой брат. – Я не хотел начинать без тебя.
Может показаться странным для первого вразумительного вопроса, но я спросил его:
– Откуда ты знаешь, что мне хочется?
Что, вероятно, можно расценить, как будто я действительно хочу этого; уж конечно, у меня нет никакого желания исследовать строение Деборы. Безусловно, нет. И все же – рядом мой старший брат, и он хочет поиграть – несомненно, достаточно редкое стечение обстоятельств. Больше, чем наша связь через общего родителя, намного больше значит то, что он такой же, как я.
– Ты не мог на самом деле знать, – сказал я значительно неувереннее, чем мне хотелось бы.
– Я и не знал. Но думал, что шанс очень хороший. С нами обоими произошло одно и то же. – Его улыбка стала шире, и он поднял в воздух указательный палец. – «Травматическое событие» – знакомый термин? Ты читал что‑нибудь о таких монстрах, как мы?
– Да, – ответил я. – Но Гарри, мой приемный отец, он никогда не рассказывал, что на самом деле произошло.
Брайан обвел рукой интерьер контейнера.
– Это и произошло, братишка. Цепная пила, разлетающиеся части тел… Кровь… – Снова с этим же страшным ударением. – Двое с половиной суток сидеть во всем этом. Удивительно, что мы вообще остались живы, а? Такого почти достаточно, чтобы начать верить в Бога.
Его глаза заблестели, и по какой‑то причине Дебора изогнулась и издала приглушенный звук. Он проигнорировал ее.
– Они решили, что ты достаточно мал, чтобы оправиться. Я только слегка перерос возрастной лимит. Но мы оба испытали классическое Травматическое Событие. С этим вся литература согласна. Оно сделало меня тем, что я есть, и я подумал, что то же самое могло произойти с тобой.
– Верно, – выговорил я. – То же самое.
– Разве не прекрасно? – сказал он. – Семейные узы. Я посмотрел на него. Мой брат. Чуждое слово. Если бы произнес его вслух, уверен, меня бы передернуло. В это совершенно невозможно поверить – и еще более абсурдно отрицать. Он похож на меня. Нам нравится одно и то же. У него даже такое же, как у меня, никудышное чувство юмора.
– Я только…
Я покачал головой.
– Да, – сказал он. – Чтобы привыкнуть к мысли, что нас двое, требуется некоторое время, не так ли?
– Может быть, даже дольше. Я не уверен, что…
– Ну, дружок, у нас что, слабый желудок? После всего, что произошло? Двое с половиной суток сидеть здесь, малыш? Двое с половиной суток два маленьких мальчика просидели в крови, – сказал он, и я почувствовал тошноту, головокружение, аритмию, стук в висках.
– Нет! – почти изрыгнул я, ощутив на плече его руку.
– Это не важно, – сказал он. – Важно то, что произойдет сейчас.
– Что… произойдет…
– Вот именно. Что произойдет. Сейчас. – Он издал странный негромкий, сопящий и булькающий звук, который, очевидно, полагалось рассматривать как смех, но, возможно, он так и не научился имитировать его так же хорошо, как я. – Думаю, ты должен бы сказать что‑то вроде «Всю свою жизнь я шел к этому!». – Сопящий звук повторился. – Конечно, ни одному из нас не сделать этого с настоящим чувством. В конце концов, мы ничего не можем чувствовать, ведь правда? Мы провели наши жизни, играя роль. Передвигаясь по миру, репетируя текст и притворяясь, что мы – часть мира, созданного для человеческих существ, а ведь мы сами, по сути, не люди. Но всегда и везде мы стремимся на самом деле что‑то ПОЧУВСТВОВАТЬ! Стремимся к таким моментам, как этот! Реальное, настоящее, неподдельное чувство!.. Сердце выскакивает из груди, верно?
Именно. Голова у меня шла кругом, я не осмеливался снова закрыть глаза из страха, что там меня что‑то может поджидать. И что хуже всего – мой брат был рядом, наблюдая за мной, требуя, чтобы я был самим собой, таким же, как он. А чтобы быть самим собой, быть его братом, быть тем, кто я есть, я должен… Должен… Что? Глаза мои сами повернулись в сторону Деборы.
– Да, – проговорил он, и в его голосе звучала вся холодная и веселая ярость Темного Пассажира. – Я знал, что ты поймешь. На сей раз мы проделаем это вместе, – сказал он.
Я покачал головой, но не очень убедительно.
– Не могу.
– Ты должен, – сказал он, и мы оба были правы.
Еще одно невесомое прикосновение к плечу, почти так же меня хлопал по плечу Гарри, не осознавая своей силы: он поднял меня на ноги и подтолкнул вперед. Один шаг, второй – немигающие глаза Деборы замкнулись на мне, но в присутствии другого существа позади меня я не мог сказать ей, что, конечно, не намерен…
– Вместе, – сказал он. – Еще раз. Старое уходит. Новое приходит. Дальше, выше, глубже!..
Еще полшага… Глаза Деборы пронзительно кричали мне, но…
Он снова был рядом, стоял со мной, и что‑то сверкало у него в руке, и этих «что‑то» было два.
– Один за всех – оба за одного. Ты когда‑нибудь читал «Трех мушкетеров»?
Он подбросил нож в воздух; тот мелькнул в воздухе и упал в его левую руку, которую он протянул мне. Слабый и тусклый свет засиял на плоскостях клинков в его руках, и сравнить это сияние можно было только с блеском в глазах Брайана.
– Давай, Декстер. Братишка. Бери нож. – Его зубы сверкали, как ножи. – Шоу начинается!
Дебора в своей туго затянутой ленте издала сдавленный звук. Я посмотрел на нее. В ее глазах я увидел яростное нетерпение и растущее безумие. Давай, Декстер! Неужели я серьезно думаю о том, чтобы проделать это с ней? Освободи ее и пошли домой. О'кей, Декстер? Декстер? Алло, Декстер! Это ты или нет?
А я и не знаю.
– Декстер, – сказал Брайан. – Разумеется, я не намерен влиять на твое решение. Но с тех самых пор, когда я узнал, что у меня есть брат, такой же, как я, – это все, о чем я только мог думать. И ты наверняка чувствуешь то же самое.
– Да, – ответил я, все еще не отводя взгляда с тревожного лица Деб. – Но это обязательно должна быть она?
– А почему не она? Кто она для тебя? Действительно, кто? Мои глаза замкнулись на ней. На самом деле она не моя сестра, не совсем, не настоящая родня, ничуть. Конечно, я к ней очень привязан, но…
Что «но»? Почему я колеблюсь? Разумеется, все это просто невозможно. Знаю, такое просто немыслимо, даже если я думаю об этом. Не только потому, что речь о Деб, хотя, конечно, и это. И такая вот странная мысль вдруг пришла в мою бедную, подавленную и усталую голову, и я никак не мог отогнать ее: что бы сказал Гарри?
Так я и стоял в неуверенности, потому что, как бы мне ни хотелось начать, я знал, что сказал бы Гарри. Он уже произнес это однажды. Вот она, неизменная правда Гарри: Руби плохих парней, Декстер. Не руби свою сестру.  Но Гарри не мог предвидеть ничего подобного. Он не мог себе представить, когда писал свой Кодекс, что передо мной может встать такой выбор: остаться с Деборой – моей ненастоящей сестрой – или присоединиться к своему подлинному, на сто процентов реальному живому брату в игре, в которую мне так хотелось сыграть. Гарри никак не мог предположить такое, когда наставлял меня на путь истинный. Гарри не знал, что у меня есть брат, который…
Подожди‑ка минутку. Не клади трубку, пожалуйста. Гарри знал – Гарри был там, когда все случилось, не так ли? И он оставил это при себе, так никогда и не сказал мне о брате. Все эти пустые, одинокие годы, когда я думал, что я один, – он знал и не рассказал мне. Единственный такой для меня важный факт обо мне самом – я не один! – и он скрыл его от меня. Чем же я теперь обязан Гарри, после такого фантастического предательства?
И еще один пункт вдогонку: чем я обязан этому извивающемуся комку животной плоти, дрожащей подо мной, этому созданию, выдающему себя за мою сестру? Чем я могу быть обязанным ей в сравнении с моими узами с Брайаном, моей плотью, моим братом, живой копией моей собственной, тождественной мне ДНК?
Капля пота скатилась со лба Деборы ей в глаз. Она яростно моргала, строила уродливые косоглазые гримасы в попытке не сводить с меня глаз и одновременно убрать каплю пота. Она и правда выглядела довольно трогательно: беспомощно перевязанная лентой, трепыхающаяся, как бессловесное животное. Бессловесное одушевленное животное. Не такое, как я, как мой брат; совсем не такое умное, чистое, ни пятнышка, острое, как бритва, лезвие, лунный танцор, Декстер‑кинжал и его собственный брат.
– Ну, – заговорил Брайан, и я услышал нетерпение, осуждение, первые нотки разочарования.
Я закрыл глаза. Помещение быстро ускользало, кружилось вокруг меня, становилось темнее, а я не мог двинуться. Вот мама, не мигая, смотрит на меня. Я открыл глаза. Мой брат стоял вплотную позади меня, я чувствовал на шее его дыхание. Моя сестра смотрела на меня снизу, глаза ее такие же широко открытые и немигающие, как мамины. Я закрываю глаза: мама. Я открываю глаза: Дебора.
Я беру нож.
Раздался негромкий звук, и поток теплого ветра ворвался в прохладный воздух контейнера. Я обернулся.
Ла Гэрта стояла в дверном проеме, в руке – вульгарный маленький автоматический пистолет.
– Я знала, что вы попробуете это. Мне бы пристрелить вас обоих. А может быть, всех троих, – сказала она, посмотрев на Дебору, потом – снова на меня. Потом увидела лезвие ножа в моей руке. – Ха! Посмотрел бы на это сержант Доукс. Он был прав насчет тебя.
И она направила на меня пистолет, всего на полсекунды.
Этого было достаточно. Брайан двигался быстро, быстрее, чем я мог предположить. Все же Ла Гэрта успела выстрелить, и Брайан слегка оступился, втыкая лезвие ей в живот. Какое‑то мгновение они так и стояли, а затем оба упали на пол без движения.
Небольшая лужица крови начала растекаться по полу, смешивая их кровь – Брайана и Ла Гэрты. Лужица была неглубокой, далеко не растеклась, но я отшатнулся от этой ужасной субстанции с ощущением, близким к панике. Я сделал всего два шага назад и наткнулся на нечто, издающее сдавленные звуки, соответствующие моему паническому настроению.
Дебора. Я сорвал ленту с ее рта.
– Господи Иисусе, больно, – сказала она. – Ради Бога, освободи меня от всего этого и хватит вести себя как сумасшедший.
Я посмотрел на Дебору. От ленты вокруг губ остались кровоподтеки, ужасная красная кровь, от которой у меня перед глазами снова появился тот давний контейнер с мамой. И в нем лежит она – прямо как мама. Как в последний раз, с прохладным воздухом в контейнере, поднимающим волосы у меня на затылке, и темными тенями вокруг нас, болтающими друг с другом. Точно как в последний раз, она лежала, вся перевязанная лентой, глядя и ожидая чего‑то вроде…
– Черт возьми, – снова заговорила Дебора. – Давай, Деке. Освободи меня.
Однако в этот раз у меня есть нож, а она по‑прежнему беспомощна, и я сейчас могу все изменить, я могу…
– Декстер? – сказала мама.
То есть Дебора. Конечно, я имею в виду ее. Совсем не маму, которая оставила нас на этом самом месте, прямо здесь, оставила нас на этом месте, где все началось, а сейчас наконец могло закончиться. И возможный финал, горящий и абсолютно обязательный, обрел вид всадника, скачущего на крупном вороном коне в прекрасном свете полной луны, в сопровождении шепота тысячи внутренних голосов: Сделай это. Сделай сейчас. Сделай, и все изменится. Изменится к лучшему. Как тогда… 
– Мама? – произнес кто‑то.
– Декстер, давай, – говорит мама. То есть Дебора. А нож уже поднимается. – Декстер, ради Христа, прекрати! Это я! Дебби!
Я кивнул. Конечно, это Дебора, но я не мог остановить нож.
– Я знаю, Деб. Мне правда очень жаль.
Нож поднимался все выше. Теперь я мог только наблюдать за ним, он не остановится ни за что на свете. Небольшой кусок паутины Гарри все еще касался меня, требуя, чтобы я сосредоточился, пришел в себя, но он был так мал и слаб, а Жажда так велика и сильна, сильнее, чем когда‑либо, потому что в ней сошлось все – начало и конец, и она поднимает меня и несет по туннелю, соединяющему мальчика в луже крови и последний шанс сделать все правильно. И все должно измениться: должно воздаться маме, чтобы она увидела, что сделала. Потому что мама должна была нас спасти, и в этот раз все будет иначе. Даже Деб должна это увидеть.
– Опусти нож, Декстер.
Теперь ее голос стал немного спокойнее, но те, другие голоса звучали настолько громче, что я с трудом ее слышал. Я попытался опустить нож – правда, всего на несколько дюймов.
– Извини, Деб, я просто не могу, – с трудом произнес я, пытаясь бороться с множащимся вокруг ревом, поднимающейся бурей, всем тем, что формировалось в течение двадцати пяти лет и сегодня должно соединиться моим братом и мной, словно грозовые фронты темной и лунной ночью…
– Декстер, – позвала наша безнравственная мама, которая оставила нас тут одних в ужасной холодной крови, и внутренний голос моего брата шептал в унисон с моим:
– Сука! – И нож поднимался все выше и выше. Откуда‑то с пола донесся шум. Ла Гэрта? Не могу сказать, да и не важно. Я должен закончить дело, должен довершить его, должен позволить, чтобы это снова произошло.
– Декстер, – сказала Дебби. – Я твоя сестра. Ты не хочешь делать такого со мной. Что бы сказал папа?
Должен признать, это больно, но…
– Опусти нож, Декстер.
Еще какой‑то шум позади меня, какой‑то булькающий звук.
– Осторожно, Декстер! – крикнула Дебора, и я обернулся.
Детектив Ла Гэрта стояла на одном колене, задыхаясь, пыталась поднять неожиданно ставшее тяжелым оружие. Ствол все выше и выше, медленно, медленно – уже на уровне моей ступни, икры…
…какая разница? Все так или иначе произойдет, сейчас же, не важно как, даже если я уже вижу, как палец Ла Гэрты напрягается на спусковом крючке, все равно нож в моей руке не замедлит движения.
– Она сейчас тебя пристрелит, Деке! – как безумная закричала Деб.
А пистолет уже смотрел мне в пупок, лицо Ла Гэрты сжалось в гримасу чудовищного усилия, она действительно собиралась меня пристрелить. Я сделал полповорота в сторону Ла Гэрты, но мой нож все еще пробивал себе путь к…
– Декстер, – сказала мама Дебора на столе, однако Темный Пассажир крикнул громче, и вырвался вперед, и схватил меня за руку, и направил нож вниз…
– Деке!..
– Ты хороший мальчик, Деке,  – прошептал Гарри из‑за плеча своим бархатным, но твердым призрачным голосом, и этого хватило, чтобы конвульсивно остановить движение ножа.
– Не могу, – прошептал я в ответ, все больше срастаясь с рукоятью дрожащего лезвия.
– Выбирай… КОГО… убиваешь,  – говорил его жесткий взгляд голубых глаз, который я узнал в точно таких же глазах Деборы, и взгляд их настолько силен, что отводит нож на полдюйма в сторону. – Существует масса народу, кто этого заслуживает, – говорит Гарри мягко, перекрывая поднимающийся изнутри злобный панический ропот.
Кончик ножа поколебался и замер на полпути. Пассажир не мог дожать его вниз. Гарри не мог отвести. На том мы и встали.
Сзади я услышал неприятный звук, сильный глухой удар, а за ним – стон, так наполненный пустотой, что я будто ощутил его у себя на шее – шелковый шарф на паучьих ногах. Я повернулся.
Ла Гэрта лежала с пистолетом в вытянутой руке, пригвожденная к полу ножом Брайана, нижняя губа прикушена, глаза излучают боль. Брайан стоял на коленях перед ней, наблюдая, как ужас изменяет ее лицо. Он тяжело дышал через свою темную улыбку.
– Мы приберемся, братишка? – спросил он.
– Я… не могу, – ответил я.
Шатаясь, мой брат встал на ноги прямо передо мной, покачиваясь из стороны в сторону.
– Не могу? – Еще один вопрос. – Не думаю, что мне знакомо это слово.
Он выхватил нож из моих пальцев, и я не смог ни воспротивиться ему, ни остановить.
Глаза Брайана теперь были на Деборе, но его голос хлестал по мне и призрачным пальцам Гарри на моем плече.
– Должен, братишка. Безусловно, обязан.  Иного не дано. – Задыхаясь, на мгновение он согнулся пополам, потом медленно выпрямился и медленно начал поднимать нож. – Должен ли я напомнить тебе о важности семьи?
– Нет, – ответил я перед лицом обеих своих семей, живых и умерших, окруживших меня, требующих и протестующих. И от одного последнего шепота голубых глаз Гарри из моей памяти голова затряслась, и я еще раз произнес: – Нет. – На сей раз совершенно серьезно. – Нет, не могу. Не Дебора.
Мой брат посмотрел на меня.
– Очень плохо. Я так разочарован. И нож опустился.

Эпилог

Я знаю, это почти человеческая слабость, и, может быть, она простирается дальше обычной сентиментальности, но я всегда любил похороны. В первую очередь потому, что они такие чистые, аккуратные и полностью соответствуют тщательно проверенным церемониальным правилам. А эти были очень хороши. Рядами стояли мужчины и женщины в синей полицейской форме, очень торжественные и… ну, церемониальные. Был ритуальный оружейный салют, бережное складывание флага – подобающее и красивое шоу для усопших. Так или иначе, она была одной из нас, женщиной, служившей в одном ряду с избранными и достойными. Или так говорят о морской пехоте? Не важно. Она была копом из Майами, а копы в Майами знают, как устроить своим похороны. У них достаточно практики.
– О, Дебора, – очень тихо вздохнул я, безусловно, понимая, что она не слышит.
Хорошо бы удалось выдавить пару слезинок, чтобы было что вытереть. Мы с покойницей, как ни крути, были довольно близки. И ее смерть была нечистой и неприятной, недостойной полицейского, забитого до смерти убийцей‑маньяком. Служба спасения прибыла слишком поздно. Все кончилось задолго до того, как кто‑то смог приехать. И все же своим примером самоотверженной смелости она показывает, как коп должен жить и умереть. Я цитирую, конечно, но в этом суть. Очень хорошо звучит, достаточно трогательно, если у вас внутри есть что трогать. Тронутый молчаливой отвагой офицеров в чистой синей форме и плачем гражданских лиц, я не мог сдержаться.
– О, Дебора, – вздохнул я, на сей раз чуть громче, почти с настоящим чувством. – Дорогая моя Дебора.
– Заткнись ты, баран! – прошептала она и крепко ткнула меня в бок.
Она на самом деле неплохо выглядит в новом обмундировании – наконец‑то сержант. Это самое малое, что они смогли сделать для Деборы, дабы оценить ее колоссальную работу по поиску, идентификации и почти поимке Потрошителя из Тамиами. Имея его словесный портрет, беднягу – моего старшего брата – все равно найдут, рано или поздно, разумеется, если он сам не найдет их. А после того как мне так насильственно напомнили, что семья – это настолько важно, я правда надеялся, что он сможет остаться на свободе. И Дебора была бы при деле, особенно после повышения по службе. Она на самом деле старается простить меня, она уже больше чем наполовину убеждена в правоте Мудрости Гарри. В конце концов, мы ведь тоже семья, не так ли? После всего происшедшего не такой уж большой скачок – принять меня таким, кто я есть, а? Все ведь складывается, как должно складываться. Как оно всегда на самом деле и было.
Я снова вздохнул.
– Хватит, – прошипела Деб и кивнула на дальний конец одеревенелой шеренги копов из Майами.
Я покосился в ту сторону; на меня, не мигая, смотрел сержант Доукс. За все время церемонии он не отвел от меня глаз, даже тогда, когда бросал свою горсть земли на гроб детектива Ла Гэрты. Он выглядел настолько уверенным, что в действительности все не так, как кажется. Наверняка теперь Доукс будет следить за мной, пофыркивая, идти по следу, как пес, каковым он по природе является, чихать над отпечатками моих следов, облаивать и загонять меня за то, что я делал и буду, совершенно естественно, делать дальше.
Я сжал руку сестры, а другой рукой нащупал в кармане прохладный острый край двойного стеклышка препарата – на нем покоилась маленькая сухая капелька крови, которая не уйдет в могилу вместе с Ла Гэртой, а останется на моей полке. Это меня успокаивало, и наплевать на сержанта Доукса и на то, что он думает или делает. Какое мне дело? Он не может контролировать себя или свои действия больше, чем кто‑то еще. Он придет за мной; в самом деле, что еще ему остается?
Что любой из нас может сделать? Все мы так беспомощны, и в объятиях наших тихих внутренних голосов что мы на самом деле можем сделать?
Мне вправду хотелось, чтобы я смог обронить слезу. Все было так здорово. Таким же прекрасным будет следующее полнолуние, когда я наведаюсь к сержанту Доуксу. И все пойдет так, как раньше, как всегда было под этой прекрасной и яркой луной.
Восхитительной, толстой, музыкальной и красной луной.