Нежность к мертвым

txt by Илья ДАНИШЕВСКИЙ // published 22/12/2014

Нежность к мертвым // chewbakka.com

Свежая отечественная проза, выжженная паяльником на теле новой России — корпус текстов Ильи Данишевского под вывеской «Нежность к мертвым». По-настоящему неуютная, неудобная и болезненная — не мелководное путешествие по маргинальным притонам, где среди использованных шприцев и кошачьего помета творится разнузданная оргия, а лавинообразный мозаичный приговор всем нам — тем, кто родился мертвым. Уже совсем скоро книга выйдет в издательстве «Опустошитель», а мы пока публикуем из нее отрывок, все еще пахнущий типографской краской.

Он попросил ее рассказать о себе, она знает, что большинство спотыкается во время ответа и кокетливо отводят глаза; она знает, что люди думают о других людях лучше, чем надо, они думают, что их мысли читают, их девственные резюме просматривают работодатели и видят гораздо больше, чем есть; а еще на этот вопрос принято выдвигать вперед списки и перечни, лучше заранее составленные, каллиграфическим почерком1, она все это знает, как и все прочие знают, как именно протекают глупые знакомства, которые завершаются, конечно, сексом, иногда множественным, хорошим, плохим, отказом в сексе, но все же – сексом! Все это знают: каких художников следует назвать, каких режиссеров и авторов следует любить, какие книги выражают согласие, какие отказ, они все знают, она даже видела несколько статей на тему – «Моя современность: краткий пересказ фильмов, участвующих в Каннах, наиболее популярные мнения о них, варианты ответов – понравилось тебе или нет?», она видела в магазине карточки с короткими брифингами современности (с одной стороны вилка для мяса, на другой – для устриц, перепутать невозможно), похожи на игры для переводчиков. Этикет, эпиляция, флегилляция и теория струн/игр/множеств за тринадцать минут, зарегистрируйся и отправь свое желание на короткий номер из четырех цифр. Она видела списки несуществующий слов и понятий, похожих звуком и составом на умные, но заезженные и уже негодные слова вроде «экзистенция», «фрактал», «дегуманизация», современная кокотка любит дефимбенцию, презирает скрипки, но любит струны Мартена, потому как они возбуждают ее хейоз и действуют, как ударная доза дафибрилина. Нельзя быть бисексуалкой, но нужно – пробовавшейся и утвердившейся. Не следует верить в теорию эволюции, точнее – «это слишком сложно, тут много нюансов, но, конечно, это животрепещет для меня», это так же жизненно и важно, как – побрить или пусть пушится? Быть в жиле современности – это быть фрактально расширенной, практикующей ментальное мандалини и читать йога-суки, быть химутвержденной, но застенчивой, ассоциировать собаку с ананасом, и чтобы анальный оргазм вызывал ностальгию по временам лютой пейотозависимости. Она не могла его полюбить, но возбуждалась изломанным изгибам ногтей, ей нравятся мужчины, которые грызут ногти, в этом что-то есть.

Она говорит: я хочу пить кровь из золотой чашки. Кровь черная, как ночь. Но золотая чашка. Не какая-либо дешевка. И в этом не должно быть никакой ассоциации, никакой параллели с неделями высокой моды и той выставкой, где вместо картин – корзины с человеческим мясом. На самом деле это обычное желание – пить чью-то жизнь из дорогой посудины. В этом не нужно быть оригинальным, кровь в золотой чашке позволила бы моим формам слиться с содержимым, это бы мне полностью подошло. Я рождена, чтобы пить кровь из золотой чашки. Еще мне нравится вращать ключ в замке, я хотела бы такую дверь, в которой можно крутить до бесконечности, но только не туда-сюда, а в одну сторону, чтобы не чувствовать тщетность. Я хотела бы посещать оперу, где кастраты не только поют, но кастрацию проводят прямо перед моими глазами, а потом пусть поют. Я не ищу удовольствия, я хотела бы коллекционировать объекты порнографии, но не заниматься ей, огромная коллекция – все существующие в природе фильмы на моей полке, книги, доверчивые дилдо, девочки в голубых платьях и жемчужных сережках, чтобы они прислуживали мне, да, подносили чашки, золотые чашки с черной, как ночь, кровью, пусть цедят кровь в момент кастрации, прямо на сцене, пусть ничто не пропадет даром. И он ей тогда сказал – станешь моей женой, и получишь все это. Прямо все? Да, именно так, и никаких метафор. Ты согласна? Я согласна. Нет, ты должна точно знать, о чем говоришь, ты должна быть уверена, что согласна. Я согласна. Хорошо, и ты разведешься, если я обману тебя, если девочки в голубых платьях не будут подавать тебе кровь в золотых чашках, если этими руками, в которых золотые чашки, они лично не надоят кастратов… и ты будешь крутить ключ в бесконечном замке, ты согласна? Я согласна, и я хочу начать с Розенберги, видишь — вот она, похожа на брауни из старых сказок, я хочу, чтобы она совершила счастливое самоубийство, я хочу, чтобы она была одета в последнюю коллекцию Шанель – от и до – и чтобы она совершила у нас на глазах самоубийство, но без принуждения, она должна быть счастлива, она должна умереть от эйфории. И тогда он щелкнул пальцами, как обычно здесь щелкают, чтобы музыка изменилась, — «Розенберга!»

…задевая крупным бедром столики и разглядывая кокотку с яркими ресницами, и разглядывая ее странного кавалера (волосы растут даже на шее), официантка спрашивает в чем дело, и ей объясняют. Она вопросительно смотрит на них, затем кивает и говорит «понятно, при хорошей зарплате, такое можно… мне, пожалуй, нужно подсесть к вам и рассказать о себе, чтобы вы действительно поняли, что я согласна, и раз так, я отодвигаю стул от стола, я сажусь на этот стул и рассказываю вам свою историю, я ведь слышала, что важная часть любого драматургического акта – биография, и как только не изгаляются, чтобы рассказать свою последовательность незнакомцам, но я не буду изгаляться, а просто возьму и начну рассказывать, а после вы решите, хотите ли нанять меня в самоубийцы. Но я хочу предупредить, что я беру дорого, хотя бы потому, что самоубийцам не нужны деньги. Я родилась и чахла. До того, как стать официанткой, то есть принять свое содержимое самоубийцы, я жила дешевой жизнью танцовщицы. Мне хотелось плясать, как все остальные пляшут, те же самые танцы, те же самые движения, так же привлекать взгляды мужчин и женщин, отталкивать их жадные руки, я хотел танцевать, чтобы наполнить эти потерявшие-себя-танцы новым содержимым… я почему-то думала, что никто и никогда не танцевал так, как танцую я, и никто не вкладывал подобные нюансы и тонкости, но на самом деле я ошибалась. Как бы хорошо это ни было – меня зацеловывали от восторга так, чтобы все лицо раздувалось, как от аллергии – все существовало до меня, я лишь протягивала эту старую традицию в настоящее, но на самом деле не делала ничего. Танцевать оказалось тщетно; в общем, как и все остальное, но если других это устраивает, я была не из тех, кто готова повторять заученное тысячелетиями, позволять своей плоти ползти вдоль выученного наизусть экватора. Поэтому я ушла в официантки. Это было более честно, но при этом все осталось таким же, как на сцене. Я повторяю чью-то жизнь, и меня так же щиплют за задницу, меня не называют Кармен, но называют Раздвигиножка, но, в общем, ничего не подлежит перемене; и поэтому я готова наняться к вам самоубийцей, хотя бы потому, что не думаю, будто могу быть счастливой, а потому – не смогу убить себя. Да, мне не хотелось бы убивать себя, потому что тысячи тысяч в квадратах, в бесчисленных степенях, уже убивали себя по всем существующим причинам, и поэтому мне бы не хотелось… я бы совершила открытие, если оно возможно, но в его невозможности я предпочитаю тихое существование. Но я согласна. Я всегда легка на спор. Я танцевала так, будто хотела призвать дьявола, била чечетку по самому его черепу. Я хотела бы играть при Дворе Вечности, но не сложилось, но теперь я готова играть Самоубийцу в вашем театре…», ее перебивают, что здесь не театр, и Розенберга отвечает, что, конечно, не театр, но все же театр, «…при разрушении драматургии, мы так акцентируемся на разрушении и, значит, на объекте разрушения, то есть драматургии, что, получается НЕтеатр оказывается театром, но я готова разрушать. Пусть деталь станет более важной, чем фабула. Пусть мелочь окажется невостребованной. Пусть будет только результат, но этот результат будет непонятен зрителю. Даже отсутствие зрителя – этакая антитеза нормального театра – делает существование подобным ему. Непонятность же – тоже высказывание. А раз наши тела, поры, голоса и конечности не могут молчать, пусть рассказывают что-то важное… например, я, как самоубийца, могу рассказывать вам о самых значимых для меня вещах – доить кровь и рассказывать – о платьях, каблуках, о стуке чечетки, о бусах, камеях, боа и беретах», и когда эти трое покидают кафетерий, и на последок Розенберга кричит «Идите все в чертову задницу!», садятся в автомобиль и едут в неизвестном направлении, чтобы подыскать место для оперного зала с кастратами, Розенберга решает рассказать о Дворе Вечности, просто потому, что это милая ее сердцу деталь сложной жизненной конструкции (а почему бы и не рассказать, покуда все эти модные вещички сами собой выискивают подходящие дома, оценивают и прокладывают к ним дорогу?): «…приехали за полночь, вагончики выкрашены красным, все дети в восторге, красивые актеры в нашем маленьком городе(!), мальчишки разглядывают музыкантов, те из этих мальчишек, кто уже ощутил в себе неладное, понимает, что это его единственный шанс попробовать – ведь всем ясно, что эти флейтисты, эти с контрабасами, эти с дудками и эти с гитарами – педерасты; а между нашими мальчишками если и случались междусобойчики, то это отнюдь не похоже на идеалы педерастичной любви, а тут эти ухоженные музыканты… в общем все только и ждали, когда же труппа Двора Вечности развернется и устроит свое шоу, а потом оно началось, а потом оно закончилось, всем нам только и остается, что вспоминать об этом и сомневаться – было ли? И к тому же, совсем неясно зачем вообще необходимо прошлое, зачем заполнять свое существование каким-то фактами, если потом ты уже не сможешь различить вымысел и фантазию, а если и сможешь – то и в этом не будет ничего, ведь от этих картинок в голове на сердце все так же чопорно… но все же это было красиво, настоящий театр. Комната задрапирована красным шелком, под потолком огромное количество звериных трупов, еще свежих, раскачиваются на ветру, вот уж восхитительный музыкальный инструмент – мясницкие крючья! – музыканты выстроились у задней стены, девки спереди, девки начинают танцевать под музыку, нижнего белья нет, все всем видно, все всем нравится, музыка поднимается, падает, вновь набирает темп, зрители только о сексе уже и думают, а зачем же еще музыка(?), и вот в самом конце на последнем издыхании скрипки, с трупов над нашими головами сорвалась кожа – видимо, какой-то секретный механизм – и кровь полилась на публику, а тут последние ноты скрипки, и по душе как резанет от неожиданности, и я помню, как вытирала лицо от крови, и мне казалось, что я будто вырвана из города и где-то потеряна, у меня рана в душе от этой потерянности, а как же мама, папа и мой никчемный прыщавый брат(!), а потом глаза открылись, и я снова нашла себя в толпе, в красной комнате, драпированный шелком, вот так, вот так… и снова ни мама, ни папа не радовали меня своим существованием, но меньше всего радовал мой скрытый за прыщами брат, а потом труппа уехала. В нашем городе сифилиса никогда не было, а тут появился, потек по мальчишкам, и я вот думаю – было ли у них с музыкантами или это болезнь с кроличьей кровью в глаза попала(?), уж и не знаю…», ее перебивает мужчина с обломанными ногтями, сообщая, что приехали, вот это место будет театром, вот этот странный полусломанный дом, который, говорят, был построен богатым шизофреником, и является своей планировкой точной копией его шизофренического рассудка, то есть в этом доме – есть лакуны, бездны, уводящие к центру земли, комнаты существуют в трех или четырех ипостасях, ночные кошмары спят в простынях, а в кирпичную кладку нужно колоть успокоительные, чтобы стены не придушили посетителей. Розенберга сообщает, что была здесь в пору своей карьеры, мол, здесь действительно очень хороший – по меркам шизофреника – зал, и в свое время за вход платили не деньгами, а требовалось принести с собой бродячего пса, псов оставляли в прихожей, и лакей уводил их в подвал… едва ли, говорит Розенберга, все ограничивалось какой-либо скучной зоофилией или убийством — все должно быть гораздо более занятно, и это совершенно очевидно, что не найти более подходящего здания для неокастратов и девочек в голубом. Все выходят из машины и оглядывают этот дом. Кажется, он в грюндерском стиле, хотя это совсем не факт, вокруг окон изображены огромные спирали, и стекла – как центральная линза, нексус скручивающихся прямых, то ли глаза, то ли – глазные впадины, — дом печален, но при этом остервенело хочет вновь наполнить себя шумом, ведь ему помнится, какие вечера полыхали внутри, какие вечера и какие странные ночи… столь абсурдные сочетания плоти дом не наблюдал ни в одном фильме и ни в одной книге, и именно потому, что эти абсурдные сочетания происходили внутри него каждую ночь – дом не мог отыскать острых или новых ощущений ни в кинематографе, ни в книгах. То есть – этот дом был пресыщен так же, как любая четырнадцатилетняя школьница наших дней.

«Внутри все отделаем так, как тебе захочется, сегодня же пущу объявление о поиске девочек, и пусть ателье начнут шить голубенькие платья, а сейчас войдем внутрь и посмотрим сцену. И если этот дом так уж любит собак, как говорит наша самоубийца, давайте найдем собаку», все расходятся в разные стороны, чтобы искать собаку, а это, представьте, не так и легко на современной улице: собаки уложены рядами и ломтиками в мясных магазин, собачьи задницы целуют домохозяйки в порыве религиозного чувства, собак в припадках любви душат несовершеннолетние догофилы. Но Розенберге везет, и все хвалят, мол, какая прекрасная горничная-суицидница, какой хороший выбор мы сделали. Она ведет послушную и большую собаку, у собаки в глазах отчаяние, но при этом и понимание, что лучше уж войти в этот дом и будь, что будет, чем продолжать то, что продолжалось уже шесть лет от самого рождения – улицы надоели лапам; люди надоели глазам; запахи надорвали слизистую; смердеж обрубил провода. У Розенберги руки пахнут мужиками и пивом, но пусть ведет, куда скажет, лучше уж на собачий эшафот, улечься в Собачью Деву, пусть сомкнуться клыкастые створки, свернуться клубочкам, пусть наступит вечная ночь.

1 Мои любимые фильмы», «мои любимые книги», «мои любимые художники», «IQ по тесту Айзека (заверенный сертификат, если не сложно)», «мои любимые режиссеры», «три диплома о высшем образовании», «объяснительная записка, почему эти дипломы не получены с отличием», «интимная запись о получении диплома: что я почувствовала, когда ректор поцеловал меня в щеку», «мой счет в банке», «причина выбора этого или другого банка»… более поэтичные хотят «мой любимый цвет», «кошка или собака?», «столешница или кунилингус?», «мои сны за последнюю декаду», «разложенный анализ моих сновидений за последнюю декаду по системе Фрейда и Юнга», «уточнение на полях – какая из систем мне ближе и почему?», «какой я вижу себя через пять лет», «десять», «пятнадцать», «двадцать пять», «на свою серебряную свадьбу я хочу…»