Вариант книжного ада от Нила Стивенсона. Отрывок из романа «Анафем»: «Затем я взялся за Книгу. Поскольку единственное её назначение – мучить читателей, чем меньше я о ней расскажу, тем лучше. Изучать, переписывать и зубрить Книгу было худшей формой епитимьи.

В конценте, как любом человеческом общежитии, хватало скучных и неприятных обязанностей: полоть сорняки, поддерживать в порядке канализацию, чистить картошку и забивать скот. В идеальном обществе мы бы делали это по очереди. Однако, поскольку существовали правила поведения, и они время от времени нарушалась, инспектора следили, чтобы самую неприятную работу выполняли провинившиеся. Система была не так уж плоха. Прочищать засорившуюся уборную из за того, что вчера слишком много выпил в трапезной, занятие не из приятных, но ты хотя бы знаешь, что уборные нужны, они иногда засоряются, и кому то из инаков так и так пришлось бы это делать, поскольку не всегда можно вызвать сантехника мирянина. Утешало уже то, что в работе есть смысл.

В Книге смысла не было, что превращало её в самую ненавистную из епитимий. Она содержала двенадцать глав. Как в шкале землетрясений, их убойная сила росла экспоненциально, то есть шестая глава была в десять раз хуже пятой, и так далее. Первая глава была так, ознакомлением, для проштрафившихся детишек. С нею обычно справлялись за час. Вторая, как правило, означала, по меньшей мере, одну ночёвку в штрафной келье, хотя любой уважающий себя правонарушитель мог осилить её за день. На пятую уходило несколько недель. Приговор к шестой главе можно было обжаловать примасу и далее в инквизицию. Двенадцатая глава равнялась пожизненному осуждению на каторжные работы в одиночном заключении: за три тысячи шестьсот девяносто лет её превозмогли только трое инаков, и все они были не в себе.

Примерно за шестой главой епитимья растягивалась на годы. Многие предпочитали уйти из концента. Те, кто оставался, выходили изменившимися: присмиревшими и как будто пониже ростом. Это может показаться странным, поскольку требовалось вроде бы всего ничего: переписать указанные главы, выучить и ответить на вопросы по ним комиссии иерархов. Однако содержание Книги на протяжении столетий оттачивалось до полного, идиотического, вынимающего душу безумия: вопиюще очевидного в начале, затем, с каждой главой, всё более тонкого. Это был лабиринт без выхода, уравнение, которое после недель труда сводилось к 2 = 3. Первая глава состояла из страницы бессмысленных детских стишков с нарочито неточными рифмами. Четвёртая представляла собой несколько страниц знаков числа пи. Дальше, впрочем, в кодексе не было ничего случайного, поскольку чисто рандомные вещи запомнить не так сложно: достаточно освоить несколько приёмов, а все, одолевшие четвёртую главу, эти приёмы знали. Куда труднее зубрить и отвечать материал почти, но не совсем осмысленный; материал, в котором есть внутренняя логика, но только до некоего предела. Такие вещи время от времени возникают в мире естественным путём: в конце концов, не каждому дано стать светителем. После того как авторов унизили и отбросили, их сочинения передавали инквизиции; если она находила текст достаточно чудовищным, то его, дополнительно ухудшив, включали в следующие, ещё более гадостные издания кодекса. Чтобы выйти на свободу, надо было освоить материал так, как, скажем, теорию групп для изучения квантовой механики. Ужас заключался в сознании, что ты прикладываешь столько усилий, чтобы отравить свой мозг интеллектуальным ядом. Вы и представить себе не можете, насколько это унизительно. Промучившись над пятой главой недели две, я вполне понимал, почему осилившие, например, девятую, остаются искалеченными на всю жизнь».

Четвертая глава Книги

3.
1415926535897932384626433832795028841971693993751058209 7494459230781640628620899862803482534211706798214808651 3282306647093844609550582231725359408128481117450284102 7019385211055596446229489549303819644288109756659334461 2847564823378678316527120190914564856692346034861045432 6648213393607260249141273724587006606315588174881520920 9628292540917153643678925903600113305305488204665213841 4695194151160943305727036575959195309218611738193261179 3105118548074462379962749567351885752724891227938183011 9491298336733624406566430860213949463952247371907021798 6094370277053921717629317675238467481846766940513200056 8127145263560827785771342757789609173637178721468440901 2249534301465495853710507922796892589235420199561121290 2196086403441815981362977477130996051870721134999999837 2978049951059731732816096318595024459455346908302642522 3082533446850352619311881710100031378387528865875332083 8142061717766914730359825349042875546873115956286388235 3787593751957781857780532171226806613001927876611195909 2164201989380952572010654858632788659361533818279682303 0195203530185296899577362259941389124972177528347913151 5574857242454150695950829533116861727855889075098381754 6374649393192550604009277016711390098488240128583616035 6370766010471018194295559619894676783744944825537977472 6847104047534646208046684259069491293313677028989152104 7521620569660240580381501935112533824300355876402474964 7326391419927260426992279678235478163600934172164121992 4586315030286182974555706749838505494588586926995690927 2107975093029553211653449872027559602364806654991198818 3479775356636980742654252786255181841757467289097777279 3800081647060016145249192173217214772350141441973568548 1613611573525521334757418494684385233239073941433345477 6241686251898356948556209921922218427255025425688767179 0494601653466804988627232791786085784383827967976681454 1009538837863609506800642251252051173929848960841284886 2694560424196528502221066118630674427862203919494504712 3713786960956364371917287467764657573962413890865832645 9958133904780275900994657640789512694683983525957098258 2262052248940772671947826848260147699090264013639443745 5305068203496252451749399651431429809190659250937221696 4615157098583874105978859597729754989301617539284681382 6868386894277415599185592524595395943104997252468084598 7273644695848653836736222626099124608051243884390451244 1365497627807977156914359977001296160894416948685558484 0635342207222582848864815845602850601684273945226746767 8895252138522549954666727823986456596116354886230577456 4980355936345681743241125150760694794510965960940252288 7971089314566913686722874894056010150330861792868092087 4760917824938589009714909675985261365549781893129784821 6829989487226588048575640142704775551323796414515237462 3436454285844479526586782105114135473573952311342716610 2135969536231442952484937187110145765403590279934403742 0073105785390621983874478084784896833214457138687519435 0643021845319104848100537061468067491927819119793995206 1419663428754440643745123718192179998391015919561814675 1426912397489409071864942319615679452080951465502252316 0388193014209376213785595663893778708303906979207734672 2182562599661501421503068038447734549202605414665925201 4974428507325186660021324340881907104863317346496514539 0579626856100550810665879699816357473638405257145910289 7064140110971206280439039759515677157700420337869936007 2305587631763594218731251471205329281918261861258673215 7919841484882916447060957527069572209175671167229109816 9091528017350671274858322287183520935396572512108357915 1369882091444210067510334671103141267111369908658516398 3150197016515116851714376576183515565088490998985998238 7345528331635507647918535893226185489632132933089857064 2046752590709154814165498594616371802709819943099244889 5757128289059232332609729971208443357326548938239119325 9746366730583604142813883032038249037589852437441702913 2765618093773444030707469211201913020330380197621101100 4492932151608424448596376698389522868478312355265821314 4957685726243344189303968642624341077322697802807318915 4411010446823252716201052652272111660396665573092547110 5578537634668206531098965269186205647693125705863566201 8558100729360659876486117910453348850346113657686753249 4416680396265797877185560845529654126654085306143444318 5867697514566140680070023787765913440171274947042056223 0538994561314071127000407854733269939081454664645880797 2708266830634328587856983052358089330657574067954571637 7525420211495576158140025012622859413021647155097925923 0990796547376125517656751357517829666454779174501129961 4890304639947132962107340437518957359614589019389713111 7904297828564750320319869151402870808599048010941214722 1317947647772622414254854540332157185306142288137585043 0633217518297986622371721591607716692547487389866549494 5011465406284336639379003976926567214638530673609657120 9180763832716641627488880078692560290228472104031721186 0820419000422966171196377921337575114959501566049631862 9472654736425230817703675159067350235072835405670403867 4351362222477158915049530984448933309634087807693259939 7805419341447377441842631298608099888687413260472156951 6239658645730216315981931951673538129741677294786724229 2465436680098067692823828068996400482435403701416314965 8979409243237896907069779422362508221688957383798623001 5937764716512289357860158816175578297352334460428151262 7203734314653197777416031990665541876397929334419521541 3418994854447345673831624993419131814809277771038638773 4317720754565453220777092120190516609628049092636019759 8828161332316663652861932668633606273567630354477628035 0450777235547105859548702790814356240145171806246436267 9456127531813407833033625423278394497538243720583531147 7119926063813346776879695970309833913077109870408591337 4641442822772634659470474587847787201927715280731767907 7071572134447306057007334924369311383504931631284042512 1925651798069411352801314701304781643788518529092854520 1165839341965621349143415956258658655705526904965209858 0338507224264829397285847831630577775606888764462482468 5792603953527734803048029005876075825104747091643961362 6760449256274204208320856611906254543372131535958450687 7246029016187667952406163425225771954291629919306455377 9914037340432875262888963995879475729174642635745525407 9091451357111369410911939325191076020825202618798531887 7058429725916778131496990090192116971737278476847268608 4900337702424291651300500516832336435038951702989392233 4517220138128069650117844087451960121228599371623130171 1444846409038906449544400619869075485160263275052983491 8740786680881833851022833450850486082503930213321971551 8430635455007668282949304137765527939751754613953984683 3936383047461199665385815384205685338621867252334028308 7112328278921250771262946322956398989893582116745627010 2183564622013496715188190973038119800497340723961036854 0664319395097901906996395524530054505806855019567302292 1913933918568034490398205955100226353536192041994745538 5938102343955449597783779023742161727111723643435439478 2218185286240851400666044332588856986705431547069657474 5855033232334210730154594051655379068662733379958511562 5784322988273723198987571415957811196358330059408730681 2160287649628674460477464915995054973742562690104903778 1986835938146574126804925648798556145372347867330390468 8383436346553794986419270563872931748723320837601123029 9113679386270894387993620162951541337142489283072201269 0147546684765357616477379467520049075715552781965362132 3926406160136358155907422020203187277605277219005561484 2555187925303435139844253223415762336106425063904975008 6562710953591946589751413103482276930624743536325691607 8154781811528436679570611086153315044521274739245449454 2368288606134084148637767009612071512491404302725386076 4823634143346235189757664521641376796903149501910857598 4423919862916421939949072362346468441173940326591840443 7805133389452574239950829659122850855582157250310712570 1266830240292952522011872676756220415420516184163484756 5169998116141010029960783869092916030288400269104140792 8862150784245167090870006992821206604183718065355672525 3256753286129104248776182582976515795984703562226293486 0034158722980534989650226291748788202734209222245339856 2647669149055628425039127577102840279980663658254889264 8802545661017296702664076559042909945681506526530537182 9412703369313785178609040708667114965583434347693385781 7113864558736781230145876871266034891390956200993936103 1029161615288138437909904231747336394804575931493140529 7634757481193567091101377517210080315590248530906692037 6719220332290943346768514221447737939375170344366199104 0337511173547191855046449026365512816228824462575916333 0391072253837421821408835086573917715096828874782656995 9957449066175834413752239709683408005355984917541738188 3999446974867626551658276584835884531427756879002909517 0283529716344562129640435231176006651012412006597558512 7617858382920419748442360800719304576189323492292796501 9875187212726750798125547095890455635792122103334669749 9235630254947802490114195212382815309114079073860251522 7429958180724716259166854513331239480494707911915326734 3028244186041426363954800044800267049624820179289647669 7583183271314251702969234889627668440323260927524960357 9964692565049368183609003238092934595889706953653494060 3402166544375589004563288225054525564056448246515187547 1196218443965825337543885690941130315095261793780029741 2076651479394259029896959469955657612186561967337862362 5612521632086286922210327488921865436480229678070576561 5144632046927906821207388377814233562823608963208068222 4680122482611771858963814091839036736722208883215137556 0037279839400415297002878307667094447456013455641725437 0906979396122571429894671543578468788614445812314593571 9849225284716050492212424701412147805734551050080190869 9603302763478708108175450119307141223390866393833952942 5786905076431006383519834389341596131854347546495569781 0382930971646514384070070736041123735998434522516105070 2705623526601276484830840761183013052793205427462865403 6036745328651057065874882256981579367897669742205750596 8344086973502014102067235850200724522563265134105592401 9027421624843914035998953539459094407046912091409387001 2645600162374288021092764579310657922955249887275846101 2648369998922569596881592056001016552563756785667227966 1988578279484885583439751874454551296563443480396642055 7982936804352202770984294232533022576341807039476994159 7915945300697521482933665556615678736400536665641654732 1704390352132954352916941459904160875320186837937023488 8689479151071637852902345292440773659495630510074210871 4261349745956151384987137570471017879573104229690666702 1449863746459528082436944578977233004876476524133907592 0434019634039114732023380715095222010682563427471646024 3354400515212669324934196739770415956837535551667302739 0074972973635496453328886984406119649616277344951827369 5588220757355176651589855190986665393549481068873206859 9075407923424023009259007017319603622547564789406475483 4664776041146323390565134330684495397907090302346046147 0961696886885014083470405460742958699138296682468185710 3188790652870366508324319744047718556789348230894310682 8702722809736248093996270607472645539925399442808113736 9433887294063079261595995462624629707062594845569034711 9729964090894180595343932512362355081349490043642785271 3831591256898929519642728757394691427253436694153236100 4537304881985517065941217352462589548730167600298865925 7866285612496655235338294287854253404830833070165372285 6355915253478445981831341129001999205981352205117336585 6407826484942764411376393866924803118364453698589175442 6473998822846218449008777697763127957226726555625962825 4276531830013407092233436577916012809317940171859859993 3849235495640057099558561134980252499066984233017350358 0440811685526531170995708994273287092584878944364600504 1089226691783525870785951298344172953519537885534573742 6085902908176515578039059464087350612322611200937310804 8548526357228257682034160504846627750450031262008007998 0492548534694146977516493270950493463938243222718851597 4054702148289711177792376122578873477188196825462981268 6858170507402725502633290449762778944236216741191862694 3965067151577958675648239939176042601763387045499017614 3641204692182370764887834196896861181558158736062938603 8101712158552726683008238340465647588040513808016336388 7421637140643549556186896411228214075330265510042410489 6783528588290243670904887118190909494533144218287661810 3100735477054981596807720094746961343609286148494178501 7180779306810854690009445899527942439813921350558642219 6483491512639012803832001097738680662877923971801461343 2445726400973742570073592100315415089367930081699805365 2027600727749674584002836240534603726341655425902760183 4840306811381855105979705664007509426087885735796037324 5141467867036880988060971642584975951380693094494015154 2222194329130217391253835591503100333032511174915696917 4502714943315155885403922164097229101129035521815762823 2831823425483261119128009282525619020526301639114772473 3148573910777587442538761174657867116941477642144111126 3583553871361011023267987756410246824032264834641766369 8066378576813492045302240819727856471983963087815432211 6691224641591177673225326433568614618654522268126887268 4459684424161078540167681420808850280054143613146230821 0259417375623899420757136275167457318918945628352570441 3354375857534269869947254703165661399199968262824727064 1336222178923903176085428943733935618891651250424404008 9527198378738648058472689546243882343751788520143956005 7104811949884239060613695734231559079670346149143447886 3604103182350736502778590897578272731305048893989009923 9135033732508559826558670892426124294736701939077271307 0686917092646254842324074855036608013604668951184009366 8609546325002145852930950000907151058236267293264537382 1049387249966993394246855164832611341461106802674466373 3437534076429402668297386522093570162638464852851490362 9320199199688285171839536691345222444708045923966028171 5655156566611135982311225062890585491450971575539002439 3153519090210711945730024388017661503527086260253788179 7519478061013715004489917210022201335013106016391541589 5780371177927752259787428919179155224171895853616805947 4123419339842021874564925644346239253195313510331147639 4911995072858430658361935369329699289837914941939406085 7248639688369032655643642166442576079147108699843157337 4964883529276932822076294728238153740996154559879825989 1093717126218283025848112389011968221429457667580718653 8065064870261338928229949725745303328389638184394477077 9402284359883410035838542389735424395647555684095224844 5541392394100016207693636846776413017819659379971557468 5419463348937484391297423914336593604100352343777065888 6778113949861647874714079326385873862473288964564359877 4667638479466504074111825658378878454858148962961273998 4134427260860618724554523606431537101127468097787044640 9475828034876975894832824123929296058294861919667091895 8089833201210318430340128495116203534280144127617285830 2435598300320420245120728725355811958401491809692533950 7577840006746552603144616705082768277222353419110263416 3157147406123850425845988419907611287258059113935689601 4316682831763235673254170734208173322304629879928049085 1409479036887868789493054695570307261900950207643349335 9106024545086453628935456862958531315337183868265617862 2736371697577418302398600659148161640494496501173213138 9574706208847480236537103115089842799275442685327797431 1395143574172219759799359685252285745263796289612691572 3579866205734083757668738842664059909935050008133754324 5463596750484423528487470144354541957625847356421619813 4073468541117668831186544893776979566517279662326714810 3386439137518659467300244345005449953997423723287124948 3470604406347160632583064982979551010954183623503030945 3097335834462839476304775645015008507578949548931393944 8992161255255977014368589435858775263796255970816776438 0012543650237141278346792610199558522471722017772370041 7808419423948725406801556035998390548985723546745642390 5858502167190313952629445543913166313453089390620467843 8778505423939052473136201294769187497519101147231528932 6772533918146607300089027768963114810902209724520759167 2970078505807171863810549679731001678708506942070922329 0807038326345345203802786099055690013413718236837099194 9516489600755049341267876436746384902063964019766685592 3356546391383631857456981471962108410809618846054560390 3845534372914144651347494078488442377217515433426030669 8831768331001133108690421939031080143784334151370924353 0136776310849135161564226984750743032971674696406665315 2703532546711266752246055119958183196376370761799191920 3579582007595605302346267757943936307463056901080114942 7141009391369138107258137813578940055995001835425118417 2136055727522103526803735726527922417373605751127887218 1908449006178013889710770822931002797665935838758909395 6881485602632243937265624727760378908144588378550197028 4377936240782505270487581647032458129087839523245323789 6029841669225489649715606981192186584926770403956481278 1021799132174163058105545988013004845629976511212415363 7451500563507012781592671424134210330156616535602473380 7843028655257222753049998837015348793008062601809623815 1613669033411113865385109193673938352293458883225508870 6450753947395204396807906708680644509698654880168287434 3786126453815834280753061845485903798217994599681154419 7425363443996029025100158882721647450068207041937615845 4712318346007262933955054823955713725684023226821301247 6794522644820910235647752723082081063518899152692889108 4555711266039650343978962782500161101532351605196559042 1184494990778999200732947690586857787872098290135295661 3978884860509786085957017731298155314951681467176959760 9942100361835591387778176984587581044662839988060061622 9848616935337386578773598336161338413385368421197893890 0185295691967804554482858483701170967212535338758621582 3101331038776682721157269495181795897546939926421979155 2338576623167627547570354699414892904130186386119439196 2838870543677743224276809132365449485366768000001065262 4854730558615989991401707698385483188750142938908995068 5453076511680333732226517566220752695179144225280816517 1667766727930354851542040238174608923283917032754257508 6765511785939500279338959205766827896776445318404041855 4010435134838953120132637836928358082719378312654961745 9970567450718332065034556644034490453627560011250184335 6073612227659492783937064784264567633881880756561216896 0504161139039063960162022153684941092605387688714837989 5599991120991646464411918568277004574243434021672276445 5893301277815868695250694993646101756850601671453543158 1480105458860564550133203758645485840324029871709348091 0556211671546848477803944756979804263180991756422809873 9987669732376957370158080682290459921236616890259627304 3067931653114940176473769387351409336183321614280214976 3399189835484875625298752423873077559555955465196394401 8218409984124898262367377146722606163364329640633572810 7078875816404381485018841143188598827694490119321296827 1588841338694346828590066640806314077757725705630729400 4929403024204984165654797367054855804458657202276378404 6682337985282710578431975354179501134727362577408021347 6826045022851579795797647467022840999561601569108903845 8245026792659420555039587922981852648007068376504183656 2094555434613513415257006597488191634135955671964965403 2187271602648593049039787489589066127250794828276938953 5217536218507962977851461884327192232238101587444505286 6523802253284389137527384589238442253547265309817157844 7834215822327020690287232330053862163479885094695472004 7952311201504329322662827276321779088400878614802214753 7657810581970222630971749507212724847947816957296142365 8595782090830733233560348465318730293026659645013718375 4288975579714499246540386817992138934692447419850973346 2679332107268687076806263991936196504409954216762784091 4669856925715074315740793805323925239477557441591845821 5625181921552337096074833292349210345146264374498055961 0330799414534778457469999212859999939961228161521931488 8769388022281083001986016549416542616968586788372609587 7456761825072759929508931805218729246108676399589161458 5505839727420980909781729323930106766386824040111304024 7007350857828724627134946368531815469690466968693925472 5194139929146524238577625500474852954768147954670070503 4799958886769501612497228204030399546327883069597624936 1510102436555352230690612949388599015734661023712235478 9112925476961760050479749280607212680392269110277722610 2544149221576504508120677173571202718024296810620377657 8837166909109418074487814049075517820385653909910477594 1413215432844062503018027571696508209642734841469572639 7884256008453121406593580904127113592004197598513625479 6160632288736181367373244506079244117639975974619383584 5749159880976674470930065463424234606342374746660804317 0126005205592849369594143408146852981505394717890045183 5755154125223590590687264878635752541911288877371766374 8602766063496035367947026923229718683277173932361920077 7452212624751869833495151019864269887847171939664976907 0825217423365662725928440620430214113719922785269984698 8477023238238400556555178890876613601304770984386116870 5231055314916251728373272867600724817298763756981633541 5074608838663640693470437206688651275688266149730788657 0156850169186474885416791545965072342877306998537139043 0026653078398776385032381821553559732353068604301067576 0838908627049841888595138091030423595782495143988590113 1858358406674723702971497850841458530857813391562707603 5639076394731145549583226694570249413983163433237897595 5680856836297253867913275055542524491943589128405045226 9538121791319145135009938463117740179715122837854601160 3595540286440590249646693070776905548102885020808580087 8115773817191741776017330738554758006056014337743299012 7286772530431825197579167929699650414607066457125888346 9797964293162296552016879730003564630457930884032748077 1811555330909887025505207680463034608658165394876951960 0440848206596737947316808641564565053004988161649057883 1154345485052660069823093157776500378070466126470602145 7505793270962047825615247145918965223608396645624105195 5105223572397395128818164059785914279148165426328920042 8160913693777372229998332708208296995573772737566761552 7113922588055201898876201141680054687365580633471603734 2917039079863965229613128017826797172898229360702880690 8776866059325274637840539769184808204102194471971386925 6084162451123980620113184541244782050110798760717155683 1540788654390412108730324020106853419472304766667217498 6986854707678120512473679247919315085644477537985379973 2234456122785843296846647513336573692387201464723679427 8700425032555899268843495928761240075587569464137056251 4001179713316620715371543600687647731867558714878398908 1074295309410605969443158477539700943988394914432353668 5392099468796450665339857388878661476294434140104988899 3160051207678103588611660202961193639682134960750111649 8327856353161451684576956871090029997698412632665023477 1672865737857908574664607722834154031144152941880478254 3876177079043000156698677679576090996693607559496515273 6349811896413043311662774712338817406037317439705406703 1096767657486953587896700319258662594105105335843846560 2339179674926784476370847497833365557900738419147319886 2713525954625181604342253729962863267496824058060296421 1463864368642247248872834341704415734824818333016405669 5966886676956349141632842641497453334999948000266998758 8815935073578151958899005395120853510357261373640343675 3471410483601754648830040784641674521673719048310967671 1344349481926268111073994825060739495073503169019731852 1195526356325843390998224986240670310768318446607291248 7475403161796994113973877658998685541703188477886759290 2607004321266617919223520938227878880988633599116081923 5355570464634911320859189796132791319756490976000139962 3444553501434642686046449586247690943470482932941404111 4654092398834443515913320107739441118407410768498106634 7241048239358274019449356651610884631256785297769734684 3030614624180358529331597345830384554103370109167677637 4276210213701354854450926307190114731848574923318167207 2137279355679528443925481560913728128406333039373562420 0160456645574145881660521666087387480472433912129558777 6390696903707882852775389405246075849623157436917113176 1347838827194168606625721036851321566478001476752310393 5786068961112599602818393095487090590738613519145918195 1029732787557104972901148717189718004696169777001791391 9613791417162707018958469214343696762927459109940060084 9835684252019155937037010110497473394938778859894174330 3178534870760322198297057975119144051099423588303454635 3492349826883624043327267415540301619505680654180939409 9820206099941402168909007082133072308966211977553066591 8814119157783627292746156185710372172471009521423696483 0864102592887457999322374955191221951903424452307535133 8068568073544649951272031744871954039761073080602699062 5807602029273145525207807991418429063884437349968145827 3372072663917670201183004648190002413083508846584152148 9912761065137415394356572113903285749187690944137020905 1703148777346165287984823533829726013611098451484182380 8120540996125274580881099486972216128524897425555516076 3716750548961730168096138038119143611439921063800508321 4098760459930932485102516829446726066613815174571255975 4953580239983146982203613380828499356705575524712902745 3977621404931820146580080215665360677655087838043041343 1059180460680083459113664083488740800574127258670479225 8319127415739080914383138456424150940849133918096840251 1639919368532255573389669537490266209232613188558915808 3245557194845387562878612885900410600607374650140262782 4027346962528217174941582331749239683530136178653673760 6421667781377399510065895288774276626368418306801908046 0984980946976366733566228291513235278880615776827815958 8669180238940333076441912403412022316368577860357276941 5417788264352381319050280870185750470463129333537572853 8660588890458311145077394293520199432197117164223500564 4042979892081594307167019857469273848653833436145794634 1759225738985880016980147574205429958012429581054565108 3104629728293758416116253256251657249807849209989799062 0035936509934721582965174135798491047111660791587436986 5412223483418877229294463351786538567319625598520260729 4767407261676714557364981210567771689348491766077170527 7187601199908144113058645577910525684304811440261938402 3224709392498029335507318458903553971330884461741079591 6251171486487446861124760542867343670904667846867027409 1881014249711149657817724279347070216688295610877794405 0484375284433751088282647719785400065097040330218625561 4733211777117441335028160884035178145254196432030957601 8694649088681545285621346988355444560249556668436602922 1951248309106053772019802183101032704178386654471812603 9719068846237085751808003532704718565949947612424811099 9288679158969049563947624608424065930948621507690314987 0206735338483495508363660178487710608098042692471324100 0946401437360326564518456679245666955100150229833079849 6079949882497061723674493612262229617908143114146609412 3415935930958540791390872083227335495720807571651718765 9944985693795623875551617575438091780528029464200447215 3962807463602113294255916002570735628126387331060058910 6524570802447493754318414940148211999627645310680066311 8382376163966318093144467129861552759820145141027560068 9297502463040173514891945763607893528555053173314164570 5049964438909363084387448478396168405184527328840323452 0247056851646571647713932377551729479512613239822960239 4548579754586517458787713318138752959809412174227300352 2965080891777050682592488223221549380483714547816472139 7682096332050830564792048208592047549985732038887639160 1995240918938945576768749730856955958010659526503036266 1597506622250840674288982659075106375635699682115109496 6974458054728869363102036782325018232370845979011154847 2087618212477813266330412076216587312970811230758159821 2486398072124078688781145016558251361789030708608701989 7588980745664395515741536319319198107057533663373803827 2152798849350397480015890519420879711308051233933221903 4662499171691509485414018710603546037946433790058909577 2118080446574396280618671786101715674096766208029576657 7051291209907944304632892947306159510430902221439371849 5606340561893425130572682914657832933405246350289291754 7087256484260034962961165413823007731332729830500160256 7240141851520418907011542885799208121984493156999059182 0118197335001261877280368124819958770702075324063612593 1343859554254778196114293516356122349666152261473539967 4051584998603552953329245752388810136202347624669055816 4389678630976273655047243486430712184943734853006063876 4456627218666170123812771562137974614986132874411771455 2444708997144522885662942440230184791205478498574521634 6964489738920624019435183100882834802492490854030778638 7516591130287395878709810077271827187452901397283661484 2142871705531796543076504534324600536361472618180969976 9334862640774351999286863238350887566835950972655748154 3194019557685043724800102041374983187225967738715495839 9718444907279141965845930083942637020875635398216962055 3248032122674989114026785285996734052420310917978999057 1882194939132075343170798002373659098537552023891164346 7185582906853711897952626234492483392496342449714656846 5912489185566295893299090352392333336474352037077010108 4388003290759834217018554228386161721041760301164591878 0539367447472059985023582891833692922337323999480437108 4196594731626548257480994825099918330069765693671596893 6449334886474421350084070066088359723503953234017958255 7036016936990988671132109798897070517280755855191269930 6730992507040702455685077867906947661262980822516331363 9952117098452809263037592242674257559989289278370474445 2189363203489415521044597261883800300677617931381399162 0580627016510244588692476492468919246121253102757313908 4047000714356136231699237169484813255420091453041037135 4532966206392105479824392125172540132314902740585892063 2175894943454890684639931375709103463327141531622328055 2297297953801880162859073572955416278867649827418616421 8789885741071649069191851162815285486794173638906653885 7642291583425006736124538491606741373401735727799563410 4332688356950781493137800736235418007061918026732855119 1942676091221035987469241172837493126163395001239599240 5084543756985079570462226646190001035004901830341535458 4283376437811198855631877779253720116671853954183598443 8305203762819440761594106820716970302285152250573126093 0468984234331527321313612165828080752126315477306044237 7475350595228717440266638914881717308643611138906942027 9088143119448799417154042103412190847094080254023932942 9454938786402305129271190975135360009219711054120966831 1151632870542302847007312065803262641711616595761327235 1566662536672718998534199895236884830999302757419916463 8414270779887088742292770538912271724863220288984251252 8721782603050099451082478357290569198855546788607946280 5371227042466543192145281760741482403827835829719301017 8883456741678113989547504483393146896307633966572267270 4339321674542182455706252479721997866854279897799233957 9057581890622525473582205236424850783407110144980478726 6919901864388229323053823185597328697809222535295910173 4140733488476100556401824239219269506208318381454698392 3664613639891012102177095976704908305081854704194664371 3122996923588953849301363565761861060622287055994233716 3102127845744646398973818856674626087948201864748767272 7222062676465338099801966883680994159075776852639865146 2533363124505364026105696055131838131742611844201890888 5319635698696279503673842431301133175330532980201668881 7481342988681585577810343231753064784983210629718425184 3855344276201282345707169885305183261796411785796088881 5032960229070561447622091509473903594664691623539680920 1394578175891088931992112260073928149169481615273842736 2642980982340632002440244958944561291670495082358124873 9179964864113348032475777521970893277226234948601504665 2681439877051615317026696929704928316285504212898146706 1953319702695072143782304768752802873541261663917082459 2517001071418085480063692325946201900227808740985977192 1805158532147392653251559035410209284665925299914353791 8253145452905984158176370589279069098969111643811878094 3537152133226144362531449012745477269573939348154691631 1624928873574718824071503995009446731954316193855485207 6657388251396391635767231510055560372633948672082078086 5373494244011579966750736071115935133195919712094896471 7553024531364770942094635696982226673775209945168450643 6238242118535348879893956731878066061078854400055082765 7030558744854180577889171920788142335113866292966717964 3468760077047999537883387870348718021842437342112273940 2557176908196030920182401884270570460926225641783752652 6335832424066125331152942345796556950250681001831090041 1245379015332966156970522379210325706937051090830789479 9990049993953221536227484766036136776979785673865846709 3667958858378879562594646489137665219958828693380183601 1932368578558558195556042156250883650203322024513762158 2046181067051953306530606065010548871672453779428313388

Каждый младенец с пеленок знает, что мы несем веселье в дома простых россиян. Высекаем искры добра из камня. Сеем разумное, доброе, вечное. А если уж и грешим употреблением крепкого или обидного словца, то исключительно в воспитательных, благородных и терапевтических целях. Вот мой тёзка, Антон Павлович Чехов, тоже не чурался эпатажа, поэтому цинично глумился над прекрасным полом. Не подумайте, что и мы против женщин. Мы вообще против всех. На дворе 21 век и женщина имеет право делать все, что ей захочется. Лишь бы это было вкусно.

Женщина с самого сотворения мира считается существом вредным и злокачественным. Она стоит на таком низком уровне физического, нравственного и умственного развития, что судить ее и зубоскалить над ее недостатками считает себя вправе всякий, даже лишенный всех прав прохвост и сморкающийся в чужие платки губошлеп.

Анатомическое строение ее стоит ниже всякой критики. Когда какой-нибудь солидный отец семейства видит изображение женщины «о натюрель», то всегда брезгливо морщится и сплевывает в сторону. Иметь подобные изображения на виду, а не в столе или у себя в кармане, считается моветонством. Мужчина гораздо красивее женщины. Как бы он ни был жилист, волосат и угреват, как бы ни был красен его нос и узок лоб, он всегда снисходительно смотрит на женскую красоту и женится не иначе, как после строгого выбора. Нет того Квазимодо, который не был бы глубоко убежден, что парой ему может быть только красивая женщина.

Один отставной поручик, обокравший тещу и щеголявший в жениных полусапожках, уверял, что если человек произошел от обезьяны, то сначала от этого животного произошла женщина, а потом уж мужчина. Титулярный советник Слюнкин, от которого жена запирала водку, часто говаривал: «Самое ехидное насекомое в свете есть женский пол».

Ум женщины никуда не годится. У нее волос долог, но ум короток; у мужчины же наоборот. С женщиной нельзя потолковать ни о политике, ни о состоянии курса, ни о чиншевиках. В то время, когда гимназист III класса решает уже мировые задачи, а коллежские регистраторы изучают книгу «30 000 иностранных слов», умные и взрослые женщины толкуют только о модах и военных.

Логика женщины вошла в поговорку. Когда какой-нибудь надворный советник Анафемский или департаментский сторож Дорофей заводят речь о Бисмарке или о пользе наук, то любо послушать их: приятно и умилительно; когда же чья-нибудь супруга, за неимением других тем, начинает говорить о детях или пьянстве мужа, то какой супруг воздержится, чтобы не воскликнуть: «Затарантила таранта! Ну, да и логика же, господи, прости ты меня грешного!» Изучать науки женщина неспособна. Это явствует уже из одного того, что для нее не заводят учебных заведений. Мужчины, даже идиот и кретин, могут не только изучать науки, но даже и занимать кафедры, но женщина — ничтожество ей имя! Она не сочиняет для продажи учебников, не читает рефератов и длинных академических речей, не ездит на казенный счет в ученые командировки и не утилизирует заграничных диссертаций. Ужасно неразвита! Творческих талантов у нее — ни капли. Не только великое и гениальное, но даже пошлое и шантажное пишется мужчинами, ей же дана от природы только способность заворачивать в творения мужчин пирожки и делать из них папильотки.

Она порочна и безнравственна. От нее идет начало всех зол. В одной старинной книге сказано: «Женщина — это молот, которым дьявол размягчает и молотит весь мир». Когда диаволу приходит охота учинить какую-нибудь пакость или каверзу, то он всегда норовит действовать через женщин. Вспомните, что из-за Бель Элен вспыхнула Троянская война, Мессалина совратила с пути истины не одного паиньку… Гоголь говорит, что чиновники берут взятки только потому, что на это толкают их жены. Это совершенно верно. Пропивают, в винт проигрывают и на Амалий тратят чиновники только жалованье… Имущества антрепренеров, казенных подрядчиков и секретарей теплых учреждений всегда записаны на имя жены. Распущена женщина донельзя. Каждая богатая барыня всегда окружена десятками молодых людей, жаждущих попасть к ней в альфонсы. Бедные молодые люди!

Отечеству женщина не приносит никакой пользы. Она не ходит на войну, не переписывает бумаг, не строит железных дорог, а запирая от мужа графинчик с водкой, способствует уменьшению акцизных сборов.

Короче, она лукава, болтлива, суетна, лжива, лицемерна, корыстолюбива, бездарна, легкомысленна, зла… Только одно и симпатично в ней, а именно то, что она производит на свет таких милых, грациозных и ужасно умных душек, как мужчины… За эту добродетель простим ей все ее грехи. Будем к ней великодушны все, даже кокотки в пиджаках и те господа, которых бьют в клубах подсвечниками по мордасам.

Дорогой Депардье. Данный текст впервые был опубликован в журнале «Осколки», 1886, № 17, 26 апреля (цензура разрешила 25 апреля), стр. 4—5. Подпись: Человек без селезенки. Поводом к написанию юморески послужил выход в свет книги «О женщинах. Мысли старые и новые», изданной в Петербурге А. С. Сувориным в начале февраля 1886 года. Но «в каждой шутке…», как говорится. Мы-то с вами знаем, кого Чехов любил больше женщин!

Эдуард Успенский — папа Чебурашки, сводного брата и «евразийского» аналога атлантического Чубакки, — еще в прошлом веке, в коллаборации с Андреем Усачевым издал книгу под названием «Жуткие детские страшилки», в которой скомпилировал практически все детские ужастики, кэмпинговые хорроры и народные слэшеры. Эта книга — еще один кирпич сюрреалистической реальности 90х, когда братки мурчали по-фене на стрелках днем, а ночью смотрели Твин Пикс и Агентство Лунный Свет, жуя Stimorol и прихлебывая чай Pickwick.

Однажды семья сидела за столом и ела, а у девочки упала вилка. Она нагнулась и увидела, что у её отца вместо ноги копыто. На следующий день она умерла.

Однажды мать послала дочку на рынок за пирожками. Пирожками торговала старушка. Когда девочка подошла к ней, старушка сказала, что пирожки уже кончились, но если она пойдет к ней домой, она угостит её пирожками. Девочка согласилась. Когда они пришли к ней домой, старушка усадила девочку на диван и попросила её обождать. Она пошла в другую комнату, где были какие-то кнопки. Старуха нажала на кнопку — и девочка провалилась. Старуха наделала новых пирожков и пошла на рынок. Мама девочки ждала-ждала и, не дождавшись дочери, побежала на рынок. Дочки она не нашла, купила пирожков у той же старушки и вернулась домой. Когда она откусила один пирожок, то увидела в нём синий ноготь. Мама тут же побежала в милицию. Милиция приехала на рынок и поймала старуху.*

Оказалось, что она заманивала людей к себе домой, сажала на диван, и люди проваливались. Под диваном была большая мясорубка, полная человеческого мяса. Старуха делала из него пирожки и продавала на рынке. Старуху сначала хотели казнить, а потом дали пожизненное заключение.

* В городе Воронеже дело обстояло сложнее. Когда к старухе пришли с обыском, она усадила двух милиционеров на диван, и те попали в мясорубку. Но в последний момент успели передать всё по рации (этого старуха не учла). Аналогичные истории были и с котлетами, а также с необыкновенным красным печеньем, замешенным на крови… В Свердловске, например, в одном кооперативном магазинчике мясорубка была установлена прямо под прилавком.

Одна женщина работала в морге. У неё была странная привычка: когда она ложилась спать, то клала свою руку под подушку. Её товарищи узнали об этом и решили над ней подшутить. Однажды они пришли к ней в гости и незаметно положили ей под подушку руку мертвеца. На следующий день женщина не пришла на работу. Шутники пришли к ней домой, а она сидит на полу, растрёпанная, и грызет эту руку. Женщина сошла с ума.

Жила одна семья: мать, отец, старшая сестра и брат. Однажды они купили чёрные шторы. Шторы повесили в комнате и легли спать. Ночью чёрные шторы говорят отцу:
— Встань! Отец встал.
— Оденься! Отец оделся.
— Подойди к столу! Отец подошёл.
— Встань на стол! Отец встал. И чёрные шторы задушили его. Потом говорят матери:
— Встань! Мать встала.
— Оденься!
Мать оделась…
Когда мать встала на стол, шторы задушили и её.
То же самое произошло и с сестрой. В комнате остался только маленький сын, который всё делал очень медленно. Чёрные шторы говорят ему:
— Встань!
Мальчик с трудом проснулся.
— Оденься! Он встал.
— Подойди к столу! Он оделся.
— Встань на стол!
Он подошел к столу… И шторы задушили пустое место.
Мальчик снял чёрные шторы и сжёг их. А за ними лежали отец, мать и сестра.

Парень и девушка любили друг друга. Но вот парня призвали в армию. Прошло два года, и парень приехал домой. На перроне его встречала девушка в красивом белом платье. Они пошли в ресторан. Там они пили красное вино, и девушка случайно пролила вино на белое платье. «Подожди меня здесь», — сказала она и ушла. Парень долго ждал её, а девушки всё нет и нет. Тогда он пошёл к ней домой и от матери девушки узнал, что она уже год назад умерла. Тогда они пошли на кладбище, раскопали её могилу и видят: девушка лежит в белом платье, а на платье у нее красное пятно.

Под Новый год родители пошли в гости, а детей оставили дома. Дети поиграли и легли спать. Вдруг старшая дочь слышит: кто-то скребётся в окно. Подошла и видит, что стекло царапает передними копытами большая белая свинья. Девочка испугалась и побежала за родителями. А свинья за ней. Девочка остановилась. И свинья остановилась. Девочка снова побежала. Прибежала в дом, где были родители, и сказала отцу. Отец вышел на улицу и кинул в свинью топор. Утром у них умерла соседка.

У одной женщины умер муж. Она поплакала-поплакала и решила отрубить себе его палец на память*. Взяла и отрубила. Прошло несколько дней. Встала она ночью доить корову. И вдруг муж заходит. Она спрашивает: «Ты что здесь, за пальцем пришел?» А он: — ДА!!!

* Обычно на память отрезают локон. Видимо, муж был лысоват.

Одной девочке мать купила пёстрые туфли. Но предупредила, чтобы та не надевала их раньше, чем через год. Вечером мать ушла из дома. А к девочке пришел жених и пригласил её на танцы. Девочка и говорит: «Мне нечего надеть, только старые тапочки!» А жених отвечает: «А это что за туфли стоят?» Девочка подумала-подумала и надела пестрые туфли. Поздно вечером она вернулась домой с танцев и видит, что мать её без ног сидит. «Мама, — спрашивает, — кто тебе ноги отрубил?»

— ТЫ!!!

Это было давно. На одной чёрной-чёрной планете был чёрный-чёрный город. В этом чёрном-чёрном городе был большой чёрный парк. Посреди этого чёрного-чёрного парка стоял большой чёрный дуб. В этом большом чёрном дубе было чёрное-чёрное дупло. В нём сидел страшный большой скелет и говорил:

— ОТДАЙ МОЕ СЕРДЦЕ!

Этот случай произошел 31 декабря. Одна семья готовилась к встрече Нового года. Отец гладил утюгом костюм, мама резала капусту, а маленький сынишка бегал туда-сюда и вертелся под ногами. Вдруг нож выскользнул из рук матери и попал в сынишку. Мальчик тут же умер. Мать закричала. Из комнаты прибежал отец, увидел мёртвого сына, в ярости ударил мать утюгом и убил её. А потом взял и сам повесился… А потом ему дали семь лет.

Так уж случилось, что злосчастная роль инструмента, впервые раскрывшего мне мою способность, досталась Ранкину, под чьим непосредственным началом служил я в бытность мою сотрудником страхового агентства «Вечность».

Ранкин вызывал у меня глубочайшее отвращение. Наглый, самоуверенный, насквозь вульгарный тип, он добился занимаемой должности грязными уловками и удерживал ее единственно благодаря своему упорному нежеланию рекомендовать меня дирекции на повышение. Он закрепился на посту начальника отдела, женившись на дочери одного из директоров (старой, склочной, страхолюдной бабе), после чего стал практически неуязвим. Наши отношения основывались на взаимном презрении, однако, если я честно исполнял свои обязанности, будучи уверен, что рано или поздно управляющие заметят мои способности и достоинства, Ранкин злокозненно использовал свое преимущество в служебном положении, буквально хватаясь за любую возможность оскорбить меня и унизить.

Он намеренно подрывал мою власть над секретарским персоналом, находившимся по молчаливому соглашению в сфере моей ответственности, систематически передавая задания через мою голову, привлекая для этого первого, попавшего под руку, сотрудника. Он поручал мне персональную разработку долгосрочных, никчемных проектов, уменьшая тем самым мои контакты с остальными сотрудниками. И что хуже всего, он намеренно, целеустремленно раздражал меня своим поведением. Он все время напевал, насвистывал, садился – не спросив разрешения – на мой стол и любезничал с машинистками, а то вдруг вызывал меня к себе в кабинет и подолгу мурыжил, заставляя бессмысленно наблюдать, как его милость от корки до корки штудирует какое нибудь толстое досье.

При всех моих усилиях держать свои чувства в узде душившее меня отвращение к Ранкину неустанно возрастало. Его злокозненность возмущала меня до глубины души; что ни день, я покидал работу, кипя от негодования, разворачивал в электричке газету, но не мог прочитать ни строчки из за жгучей, слепящей ярости. Гнев и безнадежная горечь отравляли все мои вечера и выходные, превращали их в выжженную пустыню.

Неизбежные в подобных обстоятельствах мысли об отмщении закрадывались в мою голову все чаще и чаще – особенно когда появились серьезные основания подозревать, что Ранкин регулярно подает в правление неблагоприятные отзывы о моей работе. Найти достойный метод возмездия оказалось совсем не просто. В конечном счете, бессильное отчаяние склонило меня к низкой, презираемой мною прежде уловке; я начал писать подметные письма – нет, не в правление, чтобы не оказаться главным подозреваемым, а самому Ранкину и его жене.

Свои первые опыты на новом для меня поприще, тривиальные обвинения в супружеской неверности, я так никуда и не послал. Беззубые и наивные, они были напрочь лишены достоинства достоверности и слишком уж явно принадлежали перу тайного недоброжелателя – если не умалишенного. Я спрятал эти письма в маленький домашний сейф, а позднее в корне их переработал, убирая самые затасканные грубости и стараясь поставить на их место нечто не в пример тонкое, неявные намеки на бесстыдную распущенность и извращения, непристойные подробности, способные уязвить мозг адресата острыми шипами сомнений.

И вот однажды, сочиняя письмо к миссис Ранкин, каталогизируя в старом блокноте наиболее отвратительные стороны ее супруга, я обратил внимание на странное облегчение, даваемое самим процессом изложения на бумаге в присущей анонимному письму (каковое, вне всяких сомнений, является отдельным литературным жанром, имеющим как свои каноны, так и свои рамки допустимого) агрессивной лексике всех мерзостей и трусостей, описываемого субъекта, а также ужасающего возмездия, ждущего его с неотвратимостью рока. Я ничуть не сомневаюсь, что те, кто имеет возможность регулярно облегчать свою душу в беседах с друзьями, женой или священником, не нашли бы в подобном катарсисе ничего нового, однако для меня, ведущего уединенную жизнь, его проявление стало крайне острым переживанием.

С этого дня я взял за обычай ежевечерне, сразу по возвращении домой составлять краткое перечисление беззаконий, содеянных Ранкиным, анализируя попутно его мотивы и даже предвосхищая унижения и оскорбления, ждущие меня назавтра. Эти последние я излагал в свободной повествовательной манере, не отказывая себе в определенных вольностях, вводя воображаемые ситуации и диалоги, служившие единственной цели: по возможности ярко высветить гнусное поведение Ранкина и мое едва ли не стоическое терпение.

Облегчение пришлось весьма кстати, ибо, как раз в эти дни, нападки Ранкина усилились против прежнего. Он вел себя предельно оскорбительно, критиковал мою работу в присутствии младших сотрудников и даже откровенно грозил подать на меня докладную в правление. Как то в конце рабочего дня он довел меня до такого бешенства, что мне стоило огромного труда не наброситься на него с кулаками. Я поспешил домой и прямо с порога бросился к хранившимся в сейфике запискам, единственному для меня источнику облегчения. Летающим по бумаге пером я исписывал страницу за страницей, заново переживая в своем рассказе прискорбные события дня, а затем перешел к завтрашнему, решительному противостоянию с Ранкиным, кульминацией коего станет вмешательство рока, нежданно спасающее меня от верного, как казалось уже, увольнения.

Вот как заключил я свой рассказ:

А назавтра, вскоре после двух часов пополудни, Ранкин, расположившийся, по своему обыкновению, на лестничной площадке седьмого этажа, чтобы высматривать, кто из сотрудников опаздывает на рабочее место после обеденного перерыва, чересчур перегнулся через перила, потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Описание воображаемой сцены на бумаге казалось весьма слабым восстановлением справедливости, ибо в тот момент я и представить себе не мог, сколь неправдоподобно могущественное оружие вложила судьба в мои слабые пальцы.

На следующий день, возвращаясь с обеденного перерыва, я с удивлением увидел целую толпу, сгрудившуюся у входных дверей нашей фирмы; чуть поодаль стояла полицейская машина с мигалкой. Когда я протолкался ко входу, из здания вышли полицейские, расчищавшие дорогу двоим санитарам с накрытыми простыней носилками, на которых угадывались очертания человеческого тела. Лица человека на носилках не было видно; из реплик собравшихся зевак я понял, что кто то умер. Затем появились двое управляющих нашей фирмой, на их лицах читалось потрясение.

– Кто это? – спросил я случившегося рядом рассыльного.

– Мистер Ранкин, – прошептал мальчишка, указывая на лестничный колодец.– Он перевалился через перила седьмого этажа и упал прямо вниз. Ударился с такой силой, что даже расшиб одну из этих больших плиток, которые у лифта…

Он болтал что то еще, но я не слушал, оглушенный и потрясенный духом смерти и насилия, витавшим в воздухе, подобно клубам удушливого дыма. Скорая помощь отъехала, толпа рассеялась, управляющие вернулись в кабинеты, обмениваясь по пути выражениями скорби и недоумения с другими сотрудниками фирмы, затем и уборщицы унесли свои ведра и швабры; теперь о случившемся напоминали лишь влажное розовое пятно на полу да вдребезги разбитая кафельная плитка.

Через час все встало на место. Сидя напротив опустевшего кабинета Ранкина, глядя, как машинистки, все еще не могущие поверить в окончательность ухода их верховного повелителя, беспомощно толкутся у его стола, я ощутил жаркое, ликующее торжество. Я внутренне преобразился, бремя, грозившее сломать меня, спало с моих плеч, мой рассудок успокоился, горечь и напряжение рассеялись без следа. Ранкин исчез, исчез окончательно и безвозвратно. Эра несправедливости отошла в прошлое.

Я не поскупился, когда по конторе начал гулять подписной лист; исправно явившись на похороны, я злорадно ликовал, когда могильщики сваливали гроб в яму, а затем сделал постную мину и присоединился к общему хору соболезнований. Я дрожал от нетерпения получить стол и кабинет Ранкина, свое законное наследство.

Нетрудно представить себе мое изумление, когда через несколько дней на прежнюю должность Ранкина был назначен Картер, молодой сотрудник, находившийся до того ниже меня по служебному положению и сильно уступавший мне по опыту. Оглушенный нежданной новостью, я пытался – и не мог – понять извращенную логику людей, презревших все законы старшинства, очередности и заслуг. В конечном итоге я пришел к заключению, что злобные наветы Ранкина упали на благодатную почву.

Как бы там ни было, я терпеливо снес эту неудачу, обещал Картеру полную свою поддержку и принял деятельное участие в осуществлении задуманной им реорганизации отдела.

На первый взгляд перемены казались незначительными, однако позднее я осознал, что они куда серьезнее, чем можно бы подумать, что в результате их проведения вся без изъятия власть в отделе переходит к Картеру, мне же остается лишь самая рутинная работа, отчеты о которой никогда не покидают стен отдела и – тем наипаче – не передаются в правление. Теперь я понял, что последний год или около того Картер тайно вникал во все аспекты моей работы, что все, сделанное мной в период правления Ранкина, украдено у меня и считается заслугой Картера.

Когда дело дошло до прямого выяснения отношений, Картер не стал юлить и оправдываться, а попросту указал мне на мое подчиненное положение. Далее он полностью игнорировал мои попытки найти с ним общий язык и делал буквально все от него зависящее, чтобы вызвать во мне враждебное отношение.

А затем последовало завершающее оскорбление: Джейкобсон, принятый в отдел на прежнее место Картера, был официально назначен его заместителем.

Вечером я раскрыл стальной ящичек, где хранились записи о гонениях, перенесенных мной под началом Ранкина, чтобы присовокупить к ним все то, что претерпел за последнее время от Картера.

Доверив свои беды бумаге, я хотел уже было захлопнуть дневник, когда на глаза мне попались заключительные строчки прежних записей:

…потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Эти слова словно жили собственной жизнью, в них ощущалась странная подспудная дрожь. Они не только представляли собой на удивление точное предсказание постигшей Ранкина участи, но и обладали легко различимой притягательной, магнетической силой, которая резко выделяла их из остального текста; где то в глубине моего сознания некий голос, торжественный и огромный, пропел их медленным речитативом.

Повинуясь внезапному побуждению, я раскрыл дневник на чистой странице и написал:

На следующий день Картер погиб в дорожно транспортном происшествии, прямо под окнами фирмы.

Что за детскую игру я затеял? Мысль, что я докатился до первобытной иррациональности гаитянского колдуна, протыкающего булавками глиняную фигурку своего противника, вызвала на моих устах горькую улыбку.

Так что же произошло на следующий день? Я спокойно перелистывал какую то папку, когда с улицы донесся пронзительный визг покрышек, буквально пригвоздивший меня к месту. Звуки дорожного движения резко замерли, сменились неразборчивым шумом, а затем наступила полная тишина. Изо всех помещений нашего отдела один лишь кабинет начальника выходил на улицу. Пользуясь тем, что Картер отлучился получасом раньше, мы открыли дверь, бросились к распахнутому окну и облепили подоконник.

Судя по всему, какую то машину занесло при торможении на тротуар, и теперь группа из десяти двенадцати мужчин осторожно поднимала ее, чтобы вернуть на мостовую. Машина выглядела неповрежденной, однако по асфальту медленно змеился ручеек какой то темной, вроде машинного масла жидкости. Затем машину подняли выше, и мы увидели под ней распростертую мужскую фигуру с неестественно вывернутыми руками и головой.

Цвет костюма представлялся до странности знакомым.

Двумя минутами позднее мы поняли, что это Картер.

Вечером я уничтожил свой блокнот и все прочие записи, касавшиеся Ранкина. Было это обычным совпадением, или я сам неким непонятным мне образом «выхотел» его смерть, а затем и смерть Картера? Чушь, ерунда – ну какая, скажите на милость, может быть связь между дневником и двумя смертями? Мои записи суть всего лишь следы движения карандаша по бумаге. Искривленные полоски, покрытые тончайшим слоем графита, представляющие идеи, не существующие нигде, кроме моей головы, – и только.

Однако способ разрешить все эти сомнения был слишком очевиден, чтобы им не воспользоваться.

Я запер дверь, взял свежий блокнот и приступил к поискам подходящей для моих целей личности. Мой взгляд остановился на утренней газете. Губернатор амнистировал некоего молодого человека, осужденного на смерть за убийство пожилой леди. С фотографии нагло ухмылялось грубое, без стыда и совести лицо.

Я написал:

На следующий день Фрэнк Тейлор умер в Пентонвильской тюрьме.

Скандал, воспоследовавший за смертью Тейлора, едва не привел к отставке министра внутренних дел, а купно с ним и всей комиссии по пенитенциарным заведениям. Несколько дней газеты наперебой выдвигали самые дикие обвинения против всех официальных лиц, имеющих хоть какое то отношение к исполнению наказаний. В конце концов, выяснилось, что Тейлора избили до смерти тюремные надзиратели. Я доскональнейшим образом изучал все материалы специально созданной комиссии, в слабой надежде найти среди них хоть что нибудь, могущее пролить свет на природу экстраординарной, злонамеренной сущности, каковая, по всей уже видимости, связывала записи в моем дневнике со смертями, неизбежно происходящими на следующий день.

Как и можно было предвидеть, мои изыскания не дали ровно никакого результата. Внешне я хранил полную невозмутимость – ходил на работу, механически выполнял получаемые задания, беспрекословно следовал всем указаниям Джейкобсона, думая при этом совершенно о другом. Всеми силами своего рассудка я пытался постичь природу и сущность дарованной мне силы.

И все же некоторые сомнения оставались. Чтобы окончательно отвести всякую возможность случайных совпадений, я решил устроить еще одну, критическую, проверку, на этот раз – с точными, подробно расписанными инструкциями.

Выбор субъекта проверки не представлял никаких трудностей – Джейкобсон буквально напрашивался на эту роль.

Перед тем как достать блокнот, я надежно запер дверь. Пальцы меня не слушались, карандаш дрожал, как живой, казалось, что вот сейчас он вырвется и пронзит мое сердце.

Вот что я написал:

Джейкобсон умер на следующий день в 2.43 пополудни. Перед этим он заперся во второй кабинке слева мужского туалета третьего этажа и перерезал себе вены на запястьях лезвием безопасной бритвы.

Я поместил блокнот в конверт, заклеил конверт, запер его в сейф и лег спать. Но сон так и не пришел – эти слова непрерывно звучали в моих ушах, сверкали перед моими глазами, как сокровища преисподней.

После самоубийства Джейкобсона – осуществленного в точном соответствии с моими инструкциями – все сотрудники нашего отдела получили недельный отпуск (отчасти – чтобы сделать их менее доступными для пронырливых репортеров, успевших уже унюхать жареное; кроме того, управляющие склонялись к мнению, что смерть Картера, последовавшая вскоре за столь же неожиданной смертью Ранкина, вогнала Джейкобсона в черную меланхолию). Все эти семь дней я сгорал от нетерпения вернуться на службу. Мое отношение к происходящему претерпело радикальные изменения. Мне так и не удалось установить источник своей странной способности, зато наличие ее не вызывало уже никаких сомнений, что позволяло всерьез задуматься о будущем. Обретя твердую почву под ногами, я мало помалу пришел к убеждению, что само уже появление этой способности обязывает меня отмести прочь все страхи и использовать ее в полной мере. К тому же, напоминал я себе, вполне возможно, что я – не более чем орудие некоей высшей силы.

А что, если мой дневник – всего лишь зеркало, отражающее будущее? Что, если я каким то диким, фантастическим способом заглядываю на двадцать четыре часа вперед и не изобретаю смерть, а правдиво описываю происшедшие уже события?

Эти вопросы преследовали меня неотвязно.

Вернувшись на работу, я обнаружил, что многие из сотрудников уволились, образовавшиеся вакансии заполнялись с большим трудом – информация о трех смертях, а особенно о самоубийстве Джейкобсона стала уже достоянием газет. Управляющие выражали свою искреннюю признательность сотрудникам, особенно – старшим, которые сохранили верность фирме, и это существенно укрепило мое положение. Я получил под свое начало отдел – повышение более чем заслуженное, но безнадежно запоздавшее, ведь теперь я задумал попасть в правление.

Для этого требовалось переступить через трупы, в самом буквальном смысле.

В двух словах говоря, я намеревался обрушить фирму в пучину кризиса столь всеобъемлющего, что правление будет вынуждено ввести в свой состав новых управляющих из числа старших менеджеров. Поэтому я терпеливо дождался дня, когда до очередного заседания правления осталась ровно одна неделя, а тогда заперся в своей комнате и написал по несколько строчек на четырех листках бумаги, по одному на каждого из исполнительных директоров. Получив пост директора, я смогу быстро продвинуться в председатели правления, для чего потребуется всего лишь заполнять полагающиеся вакансии своими ставленниками. Став председателем правления, я автоматически получу место в правлении компании учредителя, чтобы затем повторить тот же самый процесс, разве что с небольшими вариациями. Как только в моем распоряжении окажется реальная власть, дальнейшее продвижение к вершинам национального – а затем и всемирного – владычества пойдет быстро и без помех.

Если мои амбиции кажутся вам наивными, постарайтесь принять во внимание, что тогда я не мог еще осознать истинные масштабы и конечное назначение нежданно свалившейся на меня способности, а потому продолжал мыслить в категориях своего узкого мирка.

Неделю спустя, в день, когда истекал срок всех четырех приговоров, а значит – следовало с минуты на минуту ждать вызова в правление, я невозмутимо сидел в своем кабинете, размышляя о бренности и быстротечности человеческой жизни. Как нетрудно понять, известие о четырех смертях, последовавших вследствие серии автомобильных катастроф, ввергло персонал в полное оцепенение, что дополнительно выставило меня в благоприятном свете, как единственного, сумевшего сохранить хладнокровие.

К моему вящему изумлению, на следующий день я вместе с остальными сотрудниками получил месячный оклад – как недвусмысленное предупреждение о предстоящем увольнении. Потрясенный и ошеломленный – в первый момент я даже подумал, что мои действия перестали быть тайной, – я бросился к председателю с бурными протестами, однако получил заверения, что, хотя моя работа и заслуживает самых высших похвал, фирма не может более поддерживать себя как жизнеспособную структурную единицу, и вынуждена самоликвидироваться.

Фарс, чистейшей воды фарс! Какая то карикатура на справедливое возмездие. Тем утром, навсегда покидая фирму, я окончательно понял, что должен применять свою силу твердо и безжалостно. Нерешительность, угрызения совести, опасение причинить чрезмерный вред – все эти сладкие слюни не приносят никому никакой пользы, но лишь делают меня легкой жертвой жестокой и своенравной судьбы. Впредь я отброшу всякую скрупулезность, стану дерзким и безжалостным. А еще – нельзя медлить. Моя сила может сойти на нет, оставив меня беззащитным, в положении даже менее благоприятном, чем прежде, до ее проявления.

Для начала требовалось выявить пределы и ограничения этой силы. Следующую неделю я посвятил серии экспериментов, должных установить ее возможности, постепенно наращивая масштабы убийств.

Так уж случилось, что мое обиталище находилось прямо под одной из главных авиационных линий, ведущих в наш город; аэропланы пролетают над моей головой на высоте двухсот трехсот футов. Многие годы я страдал от выматывающего нервы рева воздушных лайнеров, стартующих с двухминутными интервалами, этот рев сотрясал стены и потолок, спутывал мысли. Я достал свой блокнот; представлялся благоприятный случай совместить исследование с возмездием.

Вы задаетесь вопросом, не испытывал ли я угрызений совести, когда, сутки спустя, семьдесят шесть неизвестных мне людей камнем из пращи прочертили закатное небо, устремляясь в объятия смерти? Неужели во мне не шевельнулось сострадание к их родственникам, не зародились сомнения в разумности столь безрассудного применения моей власти?

Нет! – отвечу я. Далекий от безрассудства, я осуществлял эксперимент, жизненно важный для расширения сферы упомянутой власти.

Я решил действовать еще решительнее. Я родился в Стретчфорде, этот жалкий трущобный городишко буквально выбивался из сил в неустанных стараниях искалечить меня телесно и духовно. Наконец то он сможет оправдать свое существование, став полигоном для установления действенности моей власти на обширных территориях.

Достав свой блокнот, я написал в нем кратко и просто:

Все обитатели Стретчфорда умерли завтра в полдень.

С утра пораньше я сходил в магазин и приобрел радиоприемник. Я просидел за ним весь день напролет в терпеливом ожидании неизбежного. Еще секунда, и в мирную вечернюю программу врежется первый потрясенный репортаж об устрашающем бедствии, постигшем Центральные графства.

Как ни странно, ничего подобного не произошло! Я был ошеломлен, мысли путались, казалось, еще немного – и я сойду с ума. Неужели моя способность сошла на нет, исчезла столь же быстро и неожиданно, как раньше – возникла?

А может, государственные власти запретили любое упоминание о разразившейся катастрофе, страшась всеобщей истерии?

Я тут же сел на поезд и поехал в Стретчфорд.

Сойдя на станции, я провел осторожный опрос и был заверен, что город существует, как и встарь. Но не являлись ли мои информанты участниками всеохватного заговора молчания, организованного правительством? Может статься, власти успели установить, что в бедствии замешана некая чудовищная сущность и предусмотрительно расставили на нее капканы?

Однако в городе не замечалось никаких разрушений, на улицах царила всегдашняя суматоха, над закоптелыми крышами плыли дымы бессчетных заводов.

Я вернулся домой уже к ночи и столкнулся на пороге с хозяйкой, которая тут же стала докучать мне болтовней о квартплате. Кое как убедив ее потерпеть до завтра, я быстренько извлек из сейфа блокнот и вынес настырной старухе смертный приговор, отчаянно надеясь, что способность не совсем еще меня покинула.

И как же возликовал я наутро, какая ноша спала с моих плеч, когда на ступеньках лестницы нашли труп старухи, скончавшейся от апоплексического удара.

Значит, моя власть остается со мной!

Течение последующих недель мало помалу раскрыло основные ее черты и особенности. Во-первых, я установил, что она действует лишь в разумных пределах. Теоретически единомоментная смерть всего населения Стретчфорда могла воспоследовать в результате единомоментного же взрыва нескольких водородных бомб. Однако таковое событие лежит почти за границей возможного (пустопорожняя болтовня наших военных руководителей не заслуживает ничего, кроме смеха), вот почему мое задание так и не было выполнено.

Во-вторых, моя власть строго ограничивается вынесением смертных приговоров. Я многократно пытался воздействовать (можете назвать это «предсказание») на рынок ценных бумаг, на результаты скачек и на поведение своих новых работодателей – и все впустую.

Что касается источников моей власти, они все так же сокрыты. Скорее всего, я не более чем инструмент, прилежный прислужник некой мстительной, устрашающей сущности, вспыхивающей, словно вольтова дуга.

Иногда мне начинает казаться, что мои краткие записи суть наобум сделанный срез некой всеобъемлющей книги мертвых, существующей в иных измерениях, что мой карандаш следует по пути, предначертанному иным, величайшим писцом, соединяет по тонкой графитной линии наши, нигде кроме не пересекающиеся плоскости бытия, извлекая из от века существующего реестра смертей итоговую выписку счета того или иного обитателя нашего, чувственного мира.

Мой блокнот надежно хранится в стальном сейфе; прежде чем внести очередную запись, я непременно убеждаюсь в полной безопасности, дабы избежать малейших подозрений, могущих связать мое имя со все возрастающим списком катастроф и несчастий, каковые по большей своей части осуществлялись мною исключительно в исследовательских целях и не приносили почти, а чаще – и вовсе никакой, личной выгоды.

Тем сильнее удивило меня появление у полиции неестественного интереса к моей скромной персоне.

Сперва я стал нечаянным свидетелем тайной беседы нашей новой домохозяйки с местным констеблем; женщина указывала на ведущую к моему жилищу лестницу и стучала себя пальцем по виску – в очевидной связи с моими экстрасенсорными и месмерическими способностями. Позднее некий человек, коего я теперь знаю за полицейского в штатском, остановил меня на улице по явно неубедительному поводу и завел пустой, бессмысленный разговор о погоде с единственной целью выудить из меня информацию.

До предъявления обвинения дело так и не дошло, однако вскоре новые работодатели тоже начали бросать в мою сторону весьма недвусмысленные взгляды. Все это вместе взятое приводило к единственному заключению, что присутствие способности создает вокруг меня отчетливую, доступную глазу ауру, каковая и вызывает заинтересованное любопытство окружающих.

По мере того как эта аура привлекала внимание все большего количества людей – теперь на нее косились даже в кафе и на автобусных остановках – а также в связи с прямыми, пусть и вскользь брошенными замечаниями на ее счет (шутливый характер последних выше моего понимания), я начал все больше склоняться к мнению, что вскоре моя сила утратит всякую практическую полезность. Страх быть обнаруженным не позволит мне ее применять. Я буду вынужден уничтожить блокнот, продать сейф, столь долго хранивший его секрет, и даже – по возможности – никогда впредь не думать о силе, ведь вполне может статься, что подобные мысли сами уже по себе способны порождать опасную ауру.

Жестокая необходимость оставить силу – именно в тот момент, когда я только только начинаю в полной мере осознавать представляемые ею возможности, – явилось жесточайшим ударом судьбы. По причинам, все еще сокрытым, мне было дано отодвинуть – пусть и немного – завесу, отделяющую наш до отвращения знакомый мир повседневных банальностей от мира внутреннего, неподвластного времени и законам природы. Так неужели сила и порожденное ею прозрение исчезнут навеки?

С этим мучительным вопросом в голове я открыл напоследок сейф. Мой блокнот, где почти не осталось уж чистого места, содержал на своих страницах едва ли не самый удивительный – пусть и неопубликованный – текст в истории словесности. Вот уж где воистину было установлено главенство пера над мечом!

В момент одинокого наслаждения этой мыслью меня внезапно посетило ослепительное озарение. Я придумал оригинальнейший, а вместе с тем и предельно простой способ сохранить силу в ее самой безличной и убийственной форме, способ, не связанный с необходимостью прибегать к ней раз за разом, перечисляя имена все новых и новых жертв.

Вот в чем заключался мой замысел. Я напишу и непременно опубликую простой по языку, явно вымышленный рассказ, где с предельной откровенностью поведаю читателю обстоятельства проявления силы и весь ход дальнейших событий, методично перечислю имена жертв, образ их смерти, постепенное заполнение блокнота и серию проведенных мною опытов. Все это будет изложено с предельной откровенностью, без малейшей утайки. Далее я сообщу о своем решении отказаться от силы и опубликовать подробный, беспристрастный отчет о связанных с ней событиях.

В полном соответствии с этим замыслом рассказ был написан и попал на страницы широко известного журнала.

Вы удивлены? Ничего удивительного – будь все именно так, я бы попросту подписал свой смертный приговор, отправил себя прямиком на виселицу. Но я забыл упомянуть об одном элементе рассказа – о неожиданной развязке, этаком сюрпризе напоследок, заключительном взбрыкивании сюжета. Как и положено любому пристойному повествованию, мой рассказ под конец тоже взбрыкивает – с яростью, способной сбить нашу планету с предначертанного от века пути. Для чего, к слову сказать, он и был написан.

Ибо этот рассказ содержит в себе мое последнее задание неведомой силе, последний смертный приговор, выносимый не мне, но мною.

Кому? Да кому же еще, если не читателю! Да, – согласитесь вы, – весьма оригинально. До той поры, пока все экземпляры журнала не исчезнут из обращения (тираж и близость к предполагаемым жертвам небывалого мора позволяют надеяться, что на это потребуется значительное количество времени), сила будет неустанно сеять смерть и опустошение. И только автор рассказа может ничего не бояться, ибо ни один суд не примет во внимание информацию, полученную свидетелями понаслышке, – а кто, скажите на милость, сможет выступить с показаниями, основанными на личном опыте?

Но где же напечатан этот рассказ? – спрашиваете вы в опасении купить по случайности этот журнал и прочесть его.

Я отвечаю: здесь! Это именно тот рассказ, что лежит перед вами. Наслаждайтесь им напоследок, его конец – ваш конец. Сейчас, когда вы читаете эти немногие заключительные строки, на вас внезапно нахлынут ужас и отвращение, мгновение спустя вас охватит слепая, животная паника. Ваше сердце болезненно сжимается, пульс слабеет… мысли туманятся… вы чувствуете, как из вас вытекает жизнь… Вы тонете, исчезаете, еще несколько секунд, и вы сольетесь с вечностью… три… два… один… Все! Ноль.

Скоба Нина Павловна — глас вопиющего в пустыне и нарративное дитя (антрополога лазерной бороды) Дмитрия Шадрина. Одинока, самодостаточна и неприступна. Сестра Давыдовой Зинаиды Николаевны. Божий одуванчик в поле человеческой подлости и борец с невежеством людским.

«Опять этот сукин сын, дебил из 11 квартиры поставил велосипед под лестницу. Он что, идиот больной!? Вдруг кто-то умрет? Куда крышку от гроба ставить или ванну старую? Надо выйти обсудить с Аллой, да дверь в подъезд открыть. Может, украдет кто его… Только коврик свой спрячу… Господи помилуй».

«Мусоровоз приехал. Пойду, спрошу, почему они столько мимо просыпают. Иж, негодяи! Вонь стоит, дышать нельзя! Потом вокруг своей двери подмету и пол помою, чтоб остальным стыдно стало… И дверь тоже помою… И кнопку 1 на домофоне».

«За окном дети в футбол играют. Нужно постирать белье, подушки, перину и повесить сушиться во дворе, пока солнышко. Прямо там, где эти ублюдки играют, разогнать их к чертям! Иш, поле нашли футбольное! Пусть в другой двор идут. Наглецы. Дай сил, Боженька, дай сил!»

«Эти чертовы дети вернулись и сели на лавочку у подъезда. Старикам сидеть негде! Скоро на головы усядутся! В подъезд, как к себе ходить будут. Ишь, ты его! В клумбу бумажку кинул, засранец. Пойду, прогоню и наору на весь двор, а потом лично родителям скажу, что у них сын невоспитанный… Хотя и родители такие! На похороны Люды и ста рублей не сдали, а сами телевизор купили. Е В Р Е И!»

«Пойду стекла битого насыплю под деревья, чтоб эти скоты машины не ставили. Недавно заставила всех нормальных жильцов сдать денег на то, чтоб плиты у подъездов положили, чтоб не ездили тут всякие. А когда Люде скорую вызвали, пришлось на носилках через весь двор нести. Вот она и умерла, пока несли. Не прощу скотов я этих, что ездят! Аж слеза накатила. Помилуй нас грешных, Господь Вседержитель, Творец Милосердный добра и любви!»

«Жара, сердце останавливается. В теньке посижу еще, и идти надо. В 14:30 хлеб свежий привезут. В прошлый раз черствый хотела подсунуть, проститутка, прости Господи. Сегодня не поздороваюсь».

«Гуляли с Аллой вокруг дома, евроокна обсуждали. Зажрались все сволота поганая! Скоро из задницы деньги посыпятся. Не осталось почти стариков в доме, не нужны мы никому. Святый, посети и исцели немощи наша, имене Твое рад… Ах, тыж дрянь! Опять на машине мусор привез выкидывать в наши баки. Щас номер запишу и милицию вызову… От соседей».

«Всю ночь в подъезде горел свет, а я его в полночь выключаю. Экономить нужно! Все порядочные люди в такое время спят. Недавно на третьем этаже избили одного, в три часа ночи. Ишь, домой он шел, в темноте никого не разглядел… Так вот неча шляться по ночам!»

«Наорала на дебила из 11 квартиры, дверью домофонной хлопнул. Мало того, что хлопнул, еще и огрызнулся сучонок! Поднялась на третий этаж и пожаловалась отцу, какой у него сын ДЕБИЛ. Тот психанул и погнался за мной, ирод ненормальный. Ели убежала, заперлась. Чуть дверь не выбил! На работу к нему пойду, напишу жалобу. Какой отец — такой сын! Святый Ангеле, не остави мене грешнаго…»

«Вечером кто-то нассал в подвале. Опросила сидящих на лавочках, никто никого не видел. По квартирам прошлась, тоже молчат! Надо припугнуть, что возьму образец и отнесу в лабораторию. Пусть тот, кто это сделал, в страхе ждет расправы. Я осталась одна. Никому не нужен этот двор, дом, подъезд… Но дала себе слово жильца первой квартиры и сдержу! Все будут наказаны… Хмм… В соседнем доме делают магазин… Как стемнеет, кирпичей возьму. Пригодятся».

«Гуляла по двору, увидела, как два подонка курить уселись на лавочки у подъезда. Сразу подбежала, села и попросила этого их не делать. Ишь, отравлять меня вздумали! Так они, уходя еще что-то вякнули, сосунки поганые! Что за люди пошли, Господи…»

«Дети лазали на каштан. Разогнала троих, а один со страху сорвался и упал. Прибежали мать и отец, шуму подняли. Я им так и сказала: «Вон пошла алкашка, смотри за своими дебилом, а ты, латрюга, иди работай, безработная падла!»…и убежала домой. В милицию заявлю, пусть посадят их, засаранца этого в детдом! Там веселиться будет».

«Утром на рынке нашла пакет конфет. Есть сама боюсь, пойду детей угощу или со второго подъезда кого. Один вон вчера до двух ночи в подвале бурки шил, сидел, а я переживаю, что воры заберутся, пока он сточит там. Вдруг колонку старую на медь унесут или огурцы мои. Тут алкашей много на такое дело… Пойду и их угощу».

«Вот опять сверлют, поганые. Три часа ночи, а сверлют. Шесть раз поднималась, стучалась, не открывают скоты! Разбудила Аллу, ей тоже говорит сверлют, а Григоричу не сверлют. Совсем глухой стал, паскуда! Выключила пробки на этаже, а все равно сверлют. Милиция приехала, ничего не слышит. Все К У П Л Е Н О! В администрацию жалобу напишу, нехай выселят и посадят скотов!»

«Стерва эта с пятого этажа опять котов прикормила! Ссут везде, гадют, а пользы никакой! Надо им в еду мышьяка насыпать… и падле этой с пятого в молоко, что приносют. Скажу, что передали литр. Нехай, поумнеет. Еще бы алкашей припаивала, стерва! Не подъезд, а испытание, Господи. Дай Бог, твое!»

«Соседка попросила дать ключ от чердака, копию сделать, а я не даю! Ишь, наверное, хочет там ковры свои сложить, что в подвал не вместились. Куда, спрашивается, я свою старую дверь дену? Или чемоданы с перьями под подушки? Не видать ей чердака. Стерва поганая. Все ироды на готовое бегут. В С Е!»

«Картошку все закупать начали. Надо расспросить, где и по сколько. Да, пока не видят, ведерко набрать, а то, ишь. Машинами привозят. Роктвейлеры! Денег кучи, с голоду не умрут».

«Холод жуткий! Колени отнимаются. В два платка обернулась, на улицу не выйти. У Аллы побыла, чаю попили. К чаю сухарей принесла. У Аллы-то зубов нет…»

«Поймала дебила из 11 квартиры, в чужом ящике почтовом ковырялся. Всему двору рассказала, кто у нас почту ворует. Потом оказалось, что он туда сигареты прятал, а родители даже не избили его. Подкину туда шприцов и лезвий, пусть говнюк не лазает!»

«Тимофеич умер. Горе какое… Я с него на лампочки в подвал деньги собрать забыла. Пойду дочке его расскажу, нам сейчас всем нелегко… Тридцать рублей все же! Упокой его душу, Господи».

«В будущем у археологов работа не будет связана с копанием в грязи. Для того, чтобы раздобыть информацию о той или иной эпохе им будет достаточно скачать необходимые сериалы. Уже сейчас многие из них передают дух времени лучше книг. К примеру, историки о США скажут, что их населяли красивые и богатые люди, а Россию — менты, потерпевшие и бандиты».

«Когда мне рассказывают про голод во время воин, мне хочется рассмеяться. Во время ленинградской блокады я бы растолстел, как на курорте. Просто люди считают, что каннибализм — это плохо. Ну, а я так не думаю. Нет причин для того, чтобы считать человечье мясо хуже других. Если буду проездом в Китае, то обязательно отведаю абортированных младенцев. Говорят, что они полезны для здоровья, а меня очень часто мучает гастрит».

«Я презираю труд. Все это скверно пахнет. Сегодня прошел мимо рабочих. Ну и вонь от них! А до чего тупые и серые хари! Скоро всех этих дегенератов заменят аккуратные бездушные роботы. Тогда трудяги начнут яростно громить автоматы, а те их спокойно перебьют. Это будет прекрасное время!»

«Безделье – это дисциплина для самых сильных. Именно поэтому большинство людей стараются этим не заниматься. Они избегают ноши бездействия и идут работать. Такое существование привычнее и удобнее».

«Ученые пишут, что природа все время движется вперед, постоянно эволюционирует и не способна на регресс. Когда смотришь на человека, то понимаешь, как глупы эти мысли. Неудивительно: наукой занимаются люди, а это значит, что ей свойственны человеческие ошибки и заблуждения».

«Большая часть людей считает не нужным иметь свое мнение, стараясь не выделяться из своего окружения. Многие насекомые поступают так же. Их понять-то не сложно: они маленькие, каждый хищник норовит обидеть букашку. Они прячутся от угрозы как могут: становятся похожими на ветки, камушки, листочки. Когда я вижу, как насекомые имитируют любую вещь, поверхность, даже животных, то допускаю, что они способны сымитировать многих из нас (если уже так не сделали), ведь, чтобы стать человеком делать многое не надо. Главное умело слиться со средой обитания».

«Неважно прав был Фрейд или нет (хотя он был прав). Важно то, что его дискурс — дискурс антигуманиста. Люди через призму фрейдизма выглядят полным дерьмом. И им это не нравится, поэтому они считают, что Фрейд — мудак и кретин. А ведь люди и в самом деле полное дерьмо. Фрейд был прав!»

«Люди любят причинять друг другу боль. Это очень приятное занятие. Лучше его только насилие над теми, кто слабее и не способен в ответ дать сдачи. Поэтому люди стараются обзавестись потомством. Правильнее было бы сказать, что в первую очередь детей хотят женщины. Они слабы и навредить способны лишь самым слабым: животным и детям. Мужчины же вынуждены признать, что потомство им тоже нужно. Иначе они потеряют возможность и дальше пользоваться сексуальными услугами своих партнерш. К тому, же многие из них обыкновенные рохли, не имеющего собственного мнения. Они соглашаются с тем, что детей стоит завести, не имея силы возразить своим самкам. Редко кто из них может признаться себе в том, что не видит в детях ничего хорошего. Ребенок постоянно испражняется и орет. Он неприятен на вид и потребляет много ресурсов, не давая ничего взамен. Женщины возразят: «Дети дарят нам тепло и радость!» Так можно сказать про полезный и дешевый обогреватель, но не о детях. Не приходится удивляться, что многие из баб смотрят на потомство, как на инвестиции в свое сытое будущее. Если ребенок достигает каких-либо успехов в жизни и приносит прибыль своей матери, то она счастлива. Некоторые дети не могут отдать вложенный в них капитал, тогда их ждут мамкины проклятия и угрозы».

«Человечество плодится и загаживает собой всю планету. Оно уничтожает огромное количество ресурсов. Большая часть людей совершенно не нужна ни природе, ни мне. Всех этих нищих и грязных тварей следует употребить с большой пользой. Ими можно удобрить поля, из них получится отличное душистое мыло или питательный корм для домашних животных. Это, конечно, далеко не полный перечень того, как стоит употреблять обычного человека в хозяйстве. Звучит довольно утопично. Лучшие из людей пытались осуществить нечто подобное, но им помешали. Так случается с любыми хорошими начинаниями – человечество их не понимает и старается остановить».

«Дети не могут долго сидеть на месте. Они шныряют туда-сюда, словно муравьи. В отличие от этих насекомых им нет нужды искать себе пищу. Детвора любит бесцельно шататься. Я часто уходил далеко от дома за новыми впечатлениями. Мог бродить часами по чужим улицам и районам. Я почти не уставал. У детей много энергии, не зря детский труд такой прибыльный. Они идеальные рабы: безвольны, слабы и тупы. В хозяйстве они лучше любой скотины, поэтому люди и рожают их».

«Мизантропия — какая тоска и скука! Но лучше, чем ненависть к людям, человек еще ничего не придумал. Не понимаю тех, кто считает, что ненависть — это плохо. Так думают только нытики и слабаки. Этим ничтожествам, к тому же, не хватает мозгов, иначе они бы сразу смекнули, что ненавидеть – здорово! Это приятно и полезно. Ненависть бодрит. Она лучшее лекарство против уныния. Если мне вдруг взгрустнулось, то я представляю, как моему жирному соседу отгрызает бошку бродячая собака или его хуярят ржавой арматурой по гениталиям пьяные друзья дальнобойщики. После таких приятных картин во мне снова просыпается желание жить, а для того, чтобы закрепить результат, я включаю телевизор, где показывают то, как люди калечат и убивают друг друга, а природа уничтожает целые города. В такие минуты я бываю по-настоящему счастлив».

«Я ненавижу вегетарианцев. Все они безмозглые кретины. Ими нужно топить печи. Кто в здравом уме откажется от сочной мясной жратвы? Обычно вегетарианцы это либо жалостливые дохляки, которых часто били и унижали в детстве, либо толстухи на диете. Маменькины сынки не едят животных. Сострадательные бабенки тоже не жрут мясо, потому что они любят животных и ненавидят мужиков. Мясо же – еда для настоящих мужиков! Без сомнений, все вегетарианцы завидуют тем, кто ест мясо. Я люблю поглощать животную плоть и не собираюсь отказываться от этой славной привычки. Мясо — это так вкусно!»

«Некоторых людей сильно беспокоит вопрос о смысле жизни. Они посвящают ответу на него много времени. Им что больше заняться нечем? Пусть тогда отремонтируют крышу моего дома, в последнее время она опять стала протекать. Или заработают денег на мою поездку в Таиланд, говорят, что там можно шикарно отдохнуть. Никто из них и не подумает сделать это. Почему-то им кажется, что смысл жизни находится вне материальной сферы. Какая глупость!»

«Я не суеверный человек, но, когда я иду мимо цыганок, пристающих к прохожим, то обязательно прокляну каждую из них. Уверен, что цыганки проклинают тех, кто не остановился для того, чтобы послушать их херню. Я никогда не останавливаюсь, поэтому заранее осыпаю проклятиями свору этих грязных попрошаек. Меня не волнует, что проклинать кого-то глупо и бессмысленно. Тот, кто думает иначе, забывает — главное в проклятиях то, что они содержат в себе большой заряд ненависти. А большего и не надо».

«Когда кто-нибудь чихает, то люди обычно говорят: «Будьте здоровы!». Я никогда не говорю ничего подобного. Чихнувший ждет от меня традиционных слов, но я молчу. Его понурая рожа злобно смотрит на меня. Не дождавшись от меня ответа, человек проникается ко мне ненавистью. Он думает, что я его презираю и не ошибается!»

«Сартр тот еще пустомеля! Хотя, что ожидать от гуманиста? Его знаменитое «Ад — это другие» лишь подтверждает это. Ад не вызывает такого отвращения, как рай. Рай — синоним скуки, а люди разносчики ее. Ад с его ужасами и муками предпочтительнее стагнации рая».

«Не понимаю: от чего все так носятся с инвалидами? Да, среди них есть и смешные экземпляры. У таких обычно рожа кривая или они передвигаются по-дурацки: трясут ручонками или хромают. Я не могу сдержать смех, когда вижу их неумелые попытки сойти за обычных людей. Но в основном все эти инвалиды скучные и бесполезные уродцы. А сколько денег на них тратят? Несметное количество! Я бы хотел видеть, как инвалиды борются за эти миллионы. При чем насмерть! Чтоб это было какое-нибудь шоу. Все-таки пресловутое человеколюбие сильно испортило нашу цивилизацию и телевидение».

«До того, как я полностью переключил свой интеллект на философию, мною было прочитано множество литературных текстов. Это был всякий хлам: различные классики, фантастика, детективы и т. п. Тогда я находил в этом удовольствие. Сейчас я бы отказался от такой бессмысленной траты времени. В литературе много ненужной ерунды: описание предметов и природы, дешевый психологизм, натужные рассуждения и наблюдения, авторская отсебятина. А кое-кто по дурости начинает коверкать язык и думает, что сделал нечто замечательное.

Кинематограф и философия в лёгкую уделывают литературу. Пока прочитаешь описание интерьера и персонажей, то успеешь за это же время посмотреть пол фильма. К тому же в фильмах все намного ярче и полнее, чем в книгах. Тело на экране предпочтительнее тела, состоящее из буковок. Еще важно и то, что хороший фильм снять достаточно просто, а хорошую книгу написать почти невозможно. К примеру, читаю о том, как в средние века европейцы вырезали коренное население Америки, и автор в самый неподходящий момент описывает природу или душевные муки туземцев, или начинает деформировать язык для того, чтобы произвести впечатление умника. Зачем мне все это надо? Я хочу упиться людской жестокостью и телесными страданиями. Таким образом, автор мешает читателю наслаждаться чтением.

Многие писатели начинают усердно философствовать на страницах своих книг. Рассказывают о том, как устроен мир и что есть человек. При этом никто из них не дотягивает до уровня самого захудалого философа. А ведь философом быть достаточно просто! Почитай тексты Хайдеггера или Бердяева и начни пересказывать их своими словами. Если ты не совсем дебил, то у тебя получится стать уважаемым человеком. И не важно, что Хайдеггер и Бердяев скучные и неинтересные ублюдки».

Я из числа тех самых славных малых, которые могут достать все. Абсолютно все, хоть черта из преисподней. Такие ребята водятся в любой федеральной тюрьме Америки. Хотите — импортные сигареты, хотите – бутылочку бренди, чтобы отметить выпускные экзамены сына или дочери, день вашего рождения или Рождество, а может, и просто выпить без особых причин.

Я попал в Шоушенкскую тюрьму, когда мне только исполнилось двадцать, и я из очень немногих людей в нашей маленькой славной семье, кто нисколько не сожалеет о содеянном. Я совершил убийство. Застраховал на солидную сумму свою жену, которая была тремя годами старше меня, а потом заблокировал тормоза на «Шевроле», который ее папенька преподнес нам в подарок. Все было сработано довольно тщательно. Я не рассчитал только, что она решит остановиться на полпути, чтобы подвезти соседку с малолетним сынишкой до Кастл Хилла. Тормоза отказали, и машина полетела с холма, набирая скорость и расталкивая автобусы. Очевидцы утверждали потом, что она неслась со скоростью не меньше восьмидесяти километров в час, когда, врезавшись в подножие монумента героям войны, взорвалась и запылала, как факел.

Я, конечно, не рассчитывал на то, что меня могут поймать. Но это, увы, произошло. И вот я здесь. В Мэне нет смертной казни, но прокурор округа сказал, что я заслуживаю трех смертей, и приговорил к трем пожизненным заключениям. Это исключало для меня любую возможность амнистии. Судья назвал совершенное мною «чудовищным, невиданным по своей гнусности и отвратительности, преступлением». Может, так оно и было на самом деле, но теперь все в прошлом. Вы можете пролистать пожелтевшие подшивки газет Касл Рока, где мне посвящены большие заголовки и фотографии на первой странице, но, ей-богу, все это детские забавы по сравнению с деяниями Гитлера и Муссолини и проказами ФБР.

Искупил ли я свою вину, спросите вы? Реабилитировал ли себя? Я не вполне знаю, что означают эти слова, и какое искупление может быть в тюрьме или колонии. Мне кажется, это слово политиков. Возможно, какой-то смысл и был бы, если бы речь шла о том, что у меня есть шанс выйти на свободу. Но это будущее — одна из тех вещей, о которых заключенные не позволяют себе задумываться. Я был молодой, красивый и из бедного квартала. Я подцепил смазливенькую и неглупую девчонку, жившую в одном из роскошных особняков на Карбин Стрит. Ее папенька согласился на нашу женитьбу при условии, что я стану работать в оптической компании, владельцем которой он является, и «пойду по его стопам». На самом деле старикан хотел держать меня под контролем, как дикую тварь, которая не достаточно приручена и может укусить хозяина. Все это вызывало у меня такую ненависть, что когда она скопилась, я совершил то, о чем теперь не жалею. Хотя если бы у меня был шанс повторить все сначала, возможно, я поступил бы иначе. Но я не уверен, что это значит, что я «реабилитировался» и «осознал свою вину».

Ну да ладно, я хотел рассказать вовсе не о себе, а об одном парне по имени Энди Дюфрейн. Но прежде, чем я вам о нем расскажу, нужно объяснить еще кое-что обо мне. Это не займет много времени. Как я уже говорил, я тот человек, который может достать для вас все в Шоушенке на протяжении этих чертовых сорока лет. Это не означает всяких контрабандных штучек типа травки или сигарет, хотя эти пункты, как правило, возглавляют список заказываемых вещей. Но я достаю и тысячи других вещей для людей, которые проводят здесь время, и некоторые из их заказов не являют собой ничего противозаконного. Они вполне легальные, но просто труднодоступны в том месте, куда их отправляют для наказания. Был один забавный тип, который изнасиловал маленькую девочку и показывал свои мужские достоинства дюжинам остальных. Так вот, я достал для него три кусочка розового мрамора Вермонта. И он сделал три маленькие чудесные скульптурки: младенец, мальчик лет двенадцати и бородатый молодой человек. Парень назвал свои произведения «Три возраста Иисуса», и теперь они украшают гостиную губернатора штата.

А вот имя, которое вы должны были бы помнить хорошо, если вы жили на севере — Роберт Алан Коут. В 1951 году он попытался ограбить Первый Государственный Банк. Его затея вылилась в кровавую бойню — в итоге шесть трупов. Два из них — члены банды, три — посетители, а один — молодой коп, который засунул нос в помещение банка очень не вовремя и получил свою пулю. У Коута была коллекция пенни. Вообще-то говоря, они запретили ему держать коллекцию в тюрьме, но с помощью матушки одного славного малого, который работает шофером и обслуживает нашу прачечную, я смог ему помочь. Я сказал ему: «Бобби, ты должен быть совсем чокнутым, чтобы держать коллекцию монет в каменном мешке, забитом ворами и мошенниками». Он взглянул на меня, улыбнулся, и сказал, что знает, как хранить свое добро. «Все будет в сохранности, — сказал он, — уж за это можешь не беспокоиться». Так оно и вышло. Бобби Коут умер в 1967, но его коллекция не была обнаружена тюремным начальством.

Я доставал шоколад для народа на день Святого Валентина. Я ухитрялся добывать молочные коктейли, которые подают в «МакДональдсе», для абсолютно чокнутого ирландца по имени Меллей. Я даже организовал ночной показ фильмов «Огромная пасть» и «Дьявол в мисс Джонс» для двадцати мужиков, которые скинулись, чтобы заплатить за сеанс… хотя после этого я отдыхал где-то с неделю в одиночке. Ну да ладно, не беда. Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Я доставал политические книги и книги о сексе, и неоднократно пожизненно заключенные и отбывающие длительный срок умоляли добыть трусики своей жены или подружки… и я полагаю, вы догадываетесь, что эти парни делали долгими тюремными ночами, когда время тянется бесконечно медленно. Я не делаю все это за «спасибо», а иногда цена довольно высока. Но я не стал бы стараться и только ради денег — что значат деньги здесь? Я не смогу купить «Кадиллак» или слетать на Ямайку. Пожалуй, я оказываю все эти услуги для того же, для чего хороший мясник всегда присылает вам самое свежее мясо: я заработал себе репутацию и хочу ее поддерживать. Я не занимаюсь только двумя вещами: оружием и сильными наркотиками. Я не хочу помогать убивать ближнего своего. Достаточно с меня убийств, сыт по горло.

Да, я человек дела. И когда Энди Дюфрейн подошел ко мне в 1949 и спросил, нельзя ли добыть ему Риту Хейворт, я ответил: «Нет проблем!».

Тюрьма – особый топос, имеющий собственный уникальный дискурс. Наиболее очевидно это в отношении России. Эта страна – сплошная зона. Здесь тебе порвут фуфло за то, что читаешь книги или носишь очки. Тут тебя натянут на хрящ любви по любой причине, нагнут в толкан и опомоят: будут дрочить и ссать на твои лицо и зад. В России влачат гнусное существование стада терпил и чертей, а кто не мент, тот блатной. Лучше бы этой страны не было, но тогда, вряд ли бы появились на свет замечательные наблюдения Вячеслава Андреевича Майера. Развлеки, почешежопь себя, читая эти заметки.

«Обывателей Сибири лет десять тому назад очень развлек случай с одним каннибалом из Таджикистана, который людоедством боролся много десятков лет с несправедливостью, завлекая и ‘пожирая’, точнее, скармливая другим, ментов-пенсионеров всесоюзного значения, разных орденоносцев и заслуженных работников, у которых самих руки по локти в крови. Слыл очень добрым и гостеприимным человеком. Весной и осенью ездил в сибирские и дальневосточные города, где торговал фруктами и пряностями, а также другими домашними изделиями.

Отличался редчайшей способностью определять в покупателях бывших чекистов, энкэвэдэшников и эмвэдэшников, с ними знакомился так, что они принимали его за своего, бывшего соратника по лагерной и прочей службе.

Из пенсионеров всесоюзного значения изготовлял твердокопченые колбасы — сервелат, салями, имея для этого в саду коптильню. Бывало, закатывал и тушенку под вид кроличьей с лавровым листом и перцем-горошком. Обвалочные кости и лысые головы ментоед использовал как топливо. Людоеды в отличие от писак на тему людоедения, знают, как и охотники-таежники, что кости хорошо горят, долго держат тепло и рассыпаются в чистейший пепел, коим хорошо чистить посуду. Одежду раздавал нищим на вокзалах. Лично изделия из ментов не потреблял, а колбасы и тушенку увозил в Сибирь, продавая в местах расположения лагерей охранникам, которые в драку раскупали и облизывались.»

«Уголовник не относится к категории людей, хотя внешне на них похож. Он ближе к трупам и мумиям, но в отличие от них находится в движении, то есть ‘живет’. Живет так, как живут черви и амебы, поглощая и выбрасывая. Это чучелизированный человек, то бишь, выпотрошенный от всего — души, тела, эмоций.

Так на практике прошедшие сквозь зоны почти все становятся людьми ненормальными, чучеками. Поведение их постепенно трансформируется, упрощается, соответствует стойловому содержанию. Заболевает человек тюремной шизофренией. Речь избавляется от придаточных и распространенных предложений, слова становятся малоосмысленными. Новый набор слов по фене — языку изобилует шизофреническими окончаниями на ‘як’, ‘ак’ — вторяк, первак, ништяк, долняк, голяк, близняк, коммуняк, блатняк, партак. Распространенный набор слов, заменяющих описание, — вкоцан (хорошо одет), бикса (стоящая, симпатичная девушка), гонит (думает о своем деле), крыша поехала, шифер сыпется (человек сходит с ума) и т. д.

Зэк-чучек вступает в половые отношения со всем тем, что движется, течет и изменяется. Насилуют трупы людей и животных; у забредших в зоны собак и кошек выдергивают зубы и приучают сосать и лизать члены, их также насилуют. Подковы лошадей приваривают к сплошному листу железа, и весь отряд блаженствует в дикой сексуальной вакханалии. Используют насекомых — мух, тараканов, шмелей, вшей, клопов, мокриц, муравьев, мошек, червей. Как? На глянцпенис надевают резиновый манжет и его заполняют водой, на не залитую часть пускают насекомых, которые бегают, кусают, раздражая член до эрекции. На это действо собираются любители посмотреть ‘летающий секс’. Поражаешься знанию энтомологии зэками. Домашние мухи редко используются для такого секса, больше подходят осенние, полевые, которых называют жигалками. Они, в отличие от домашних, кусают так же, как и мошки. У летающих мух, жуков отрывают крылья, чтобы не улетели и были злее. Насилуют птиц, мышей, ящериц и змеек; птиц надевают на хрящ любви, а мышек, ящериц и змей потехи ради вставляют в фуфло пидорам. Очень смешно. Видения Иеронимуса Босха бледнеют перед этой чучекской секс-фантазией. Из мяса, сала, резиновых перчаток изготовляются женские половые органы.

Считается в зэковской среде, что переспав с чушкой, избавишься от венерических болезней, полученных от пидоров и блядей. Свиньям такие ухажеры нравятся, они прибавляют в весе и всегда находятся в прекрасном настроении.»

«Зона травмирует человека до основания. Мучительно наблюдать за истощенными людьми, впавшими в жор. Это такое разрушение психики, когда хочется есть, есть, есть — без конца и без начала. Всегда. Жор от слова жрать. Жорный чучек ест все подряд — плесневелый хлеб соседа, протухший маргарин, промасленную бумагу, все, что является съестным или когда было им. Блатные бросают ему свиную шкурку от сала, которой они драили сапоги, она черная, грязная, пыльная. Жорный ее съест. Мужики и блатные еще в состоянии сдержать себя, не впадать в жор. Молодые крепятся. Старики, инвалиды, алкоголики — все в жоре. Черти копаются в мусорных свалках, ищут рыбьи головки от хамсы и кильки, разваренные кости, очистки, выброшенные жабры океанических рыб. Из них варят суп, пьют это вонючее грязное месиво. Им, вроде, и ничего не делается. На то они и черти. Чертей сразу видно — они обмусоленные, одежда в подтеках, облитая помойным супом. От них на расстоянии несет падалью. В их чайниках всегда тысячу раз прокипяченый чайный заварной мусор. Чай такой коричнево-черный, употребление его приводит к отеку ног, они становятся грузными, слоновыми, рыхлыми. Меняется походка, черти не ходят, а передвигаются, раны на их теле не зарубцовываются, они всегда гнойные, открытые. Летом на этих ранах всегда, когда черти спят, сидят мухи. Черти их не чувствуют, кажется, что даже довольны тем, что вызывают интерес у мух. И летают такие жирные мухи по казарме, от одного вида которых наступает тошнота, пропадает аппетит. Черт всегда просит, просит глазами, упершись взглядом в еду, просит отдать ему баночку от консервов минтая: ‘Не выбрасывайте, она мне сгодится’. Черт ее оближет, пальцем грязным впитает оставшиеся жиринки. Черту все можно. Он не кушает, а хавает, то есть глотает, набивает ненасытную утробу. Он умоляюще просит объедки, выпивает пролитое на оцинкованный стол, сгребая сначала в ладони. Черт всегда в жоре. Жор даже на воле не проходит. Идет человек по улице и подбирает все съестное, кладет в карманы, в сумочки. Он, жорный, копается в мусорных корзинах, слизывает сладкое с конфетных бумажек вместе с оставшимися слюнями и плевками.»

«Ни самый ученый специалист по выдумыванию мучений в Древнем Китае, ни самый законченный садист-изувер не в состоянии перещеголять выдумки участников разборки. Виновного привезут в лес и привяжут ноги к согнутым верхушкам берез, которые разорвут человека на части, подвесят за ребра, позвоночник, лопатки на сучья, вскрыв живот; посадят на кол-лом, воткнутый в муравейник — человек погибнет за неделю. Вольют ртуть в желудок и гибель от отравления неизбежна — медицина будет бессильна. Втолкнут в металлическую бочку от солярки, руки и ноги просунут в пробитые отверстия и, закопав в землю, зальют бочку экскрементами. Четвертуют на пробензиненной плахе, приковав обручами-скобами к ней грудь, туловище, руки и ноги, а затем привяжут к машинам и по сигналу вырвут в мгновение руки и ноги, да так, что плаха в воздухе повиснет: крик глушится машинными выхлопами. Останки — плаху с еще живым человеком-корягой, руки и ноги сожгут тут же.

В городах растворяют соляной кислотой в ваннах. В Шелехово на алюминиевом заводе были случаи, когда вталкивали в электролизные камеры — один сизый дымок и табачный запах оставался от бывшего господина Вселенной… Могут запечь, зажарить в собственном соку — свяжут, обмотают веревками, обмажут глиной, и… кладут под костер. Это одна из самых мучительных смертей. Легким исходом считается, когда просто убивают, растворяют в кислотах, сжигают, варят. Обычно перед этим над жертвой изголяются и глумятся, вымещая всю дикость на коллегах-соратниках, нарушивших воровской закон. Чучек правит суд над зэком, применяя свой, воровской кодекс. Во время разборок в районах Тюменского Севера человека загоняют в манессмановские нефтегазовые трубы. Известны случаи, когда, проползая десятки километров по трубам, лежащим в вечной мерзлоте тундр, содрав все ткани на руках, ногах, спине, лице зэк оставался живым, на всю жизнь приобретая страшное психическое заболевание — боязнь закрытости, темноты, металла, ржавчины — закрытых помещений, посуды, окон.

Изверги в Омске, Новосибирске, Хабаровске помещают человека в вентиляционные шахты кинотеатров — сильные воздушные потоки за несколько дней иссушают связанного человека, превращая его в высохшую мумию. Крик не поможет, музыкальное сопровождение фильмов, и шум вентиляторов заглушают стоны погибающих в муках.

Сажают с обнаженным задом в небольшую бочку с голодными крысами, которые через сутки вылезут через живот; мучительна смерть утоплением в горячем парафине или живое захоронение в пластиковом мешке под могильной плитой на старом кладбище. Морозят руки, ноги и на глазах живого человека их отпиливают металлической ножовкой, заставляя обрубок танцевать; зажимают голову тисками, вставляют в прессы, превращая в лепешку, выбрасывают с вертолетов, кладут в рамы, распиливая по частям вместе с бревном; опускают в бетонную смесь площадным вибратором, в лесных зонах Красноярского края на человека валят штабель леса.»

«Многие люди, как ни крутись, воры. Один увел, отбил жену у другого. Как назовешь это явление? Конечно, воровство. Правда, ему нашли другое, поэтическое определение: любовь. Они, дескать, друг для друга созданы. Воровство, осуществляемое повседневно и ежечасно — известное воплощение идеи равенства. Справедливо же — попользовался, отдай другому. Бывает, что и воры отдают что-либо даром, как бы возвышаясь над хозяйкой их души — собственностью. Ни одна профессия не требует такой специализации, как воровство: есть ‘трупники’, занимающиеся изъятием золотых коронок в моргах, ‘корабельные крысы’ — те, кто пасет плавсостав, ‘рэкетиры’ — вымогатели у удачливых кооператоров и дельцов, ‘вооружейники’ — воруют оружие у заводской охраны, в милицейских отделениях. Специализация воровского мира тесно связана со спросом. Требуются иконы — жди грабиловки церквей, монастырей, музеев. Постоянный спрос на мясные продукты заставляет обматываться колбасой мясокомбинатчиков, прижимать к сердцу вырезку вместо грудей и надевать протезные ягодицы из фарша. В продажный вес что угодно можно вогнать — соленую кровяную грязь, перемолотые кости, истертую в порошок щетину. Нарастить вес в сыре и масле можно парафином и туалетной бумагой, в меде — сахарином и сахаром, в коньяке — спиртом, в марганцовке крашенным.

Кидалы — особые воры и это явление отражает новую, более развитую стадию воровства на пути к всеобщему. Начало его — годы Гражданской войны. До этого Россия славилась обманными манипуляциями нищих-’калунов’, которые брали на выкуп больных, калеченных детей и с ними бродили по дорогам и селам, прося милостыню. Иногда для этой цели калечили детей и носили уже мертвых. Кидальство — специфический обман: ‘обернутая материалом чурочка’ делается похожей на ребенка и с ее помощью собирается подаяние, ‘ребенок’ при этом ‘сосет грудь’ — легко и удобно, обошел поезд и выкинул в окно. Само понятие ‘кидальщик’ идет от продавцов семечек и табака, которые тренированным закидом в карман ссыпали не стакан, как положено, а четверть его. Лузгайте, граждане, курите на здоровье! Химичит — значит кидает. Ушлые все пошли, друг друга норовят обмануть. Посмотри, продает чистый, крупный картофель. Покупай. Но он собран с полей, расположенных вокруг хим-олово-свинцовых комбинатов. Для себя продавец там не сажает, это для продажи — гостевой.»

«Люди пьют все, что течет, движется, переливается, мажется, красится, нюхается, тянется, слюнявится, прилипает к телу, губам, ушам; все, что грызется, переваливается на языке, смакуется; все, в чем есть градусы — любые: спиртные, эфирные, кислотные; все, из чего идет балдеж, кайф, цимус, выход в себя и из себя, а так же от всего — ментов, людей, матерей, друзей, корешей; творят спирт из всего — томатной и сапожной пасты, из овощных и рыбных консервов, соков и ростков бамбука; известкуют овес, рожь, ячмень в молочных бидонах и спирт готов — одуряйся, мочись, балдей. Спирт есть везде, даже во вшах, ежели их собрать и перегнать, получится вшивая настойка, пот от которой уничтожит всех живущих на теле и одежде вшей. Спирт есть во всем живом, мертвом, гнилом, здоровом и радостном. Только уметь надо его добыть, выгнать. Хорош спирт из экскрементов, что гонят китайцы, прекрасен хмель из молока, что делают буряты, похож на спирт настой из грибов, что пьют коряки, эвены, ороки, орочи. В этом случае лучше всего пить вторяк после перегонки телом, то есть мочеиспускания этих чудаков. Пьют люди крем сапожный, намазав на кусок хлеба, и откусывая куски, где спирт впитается в мякоть; тянут клей, проболтав его в ведре размочаленным обрубком палки, укрепленной на сверлильном станке; не подыхают, глотая гидролизный спирт в Зиме, Тулуне, Бирюсинке и прочих пунктах. Ты, небось, не знаешь, что человек так пропитывается спиртом, что самовозгорается ‘синим пламенем’ и горит тихо, не делая пожара. Горит, горит и не догорают только рожки да ножки, черепные коробушки, ботинки ЧТЗ и ‘Скороход’, а также втулки-бобушки в половых органах. Хорошо горят, сам видел, как полыхают полные, крикливые и беззубые бабы.»

«Коллективные формы зэковского онанизма распространены широко и повсеместно и называются сеансами. Онанируют большинство зэков, ‘восхищаясь’ актрисами, теле-аэробикой, фильмами, разглядывая журналы, читая сексуальные описания в художественных произведениях. Они устраивают подглядывания за женщинами-вольняшками в туалетах, в школьных классах, забираясь под лестницы, наблюдают за сношениями с педерастами. В Пятой новосибирской зоне, расположенной в густонаселенном районе города, по тайной договоренности с зэками за плату женщины и даже девушки в оговоренное время выходят обнаженными на балконы. При помощи особых переносных эркеров-зеркал в зоне ловится их отражение. Женщины при этом, как в половых плясках зулусов и бушменов, совершают сексуально-пригласительные движения, играют с партнершами, вступают в половое общение с любовниками. Такой ‘балконный стриптиз’ смотрят десятки зэков, при этом онанируют — ‘плывут’ по зоновской терминологии.

В тюрьмах Омска, Иркутска, Новосибирска часто в камерах выбирают генсека параши — генерального секретаря камерного унитаза. Генсек параши всецело отвечает за толкан. Генсеков при этом доводят до состояния ‘шифер сыпется с крыши’, до сумасшествия. Каждый идущий на парашу по большой и малой нужде обязан у генсека взять разрешение, то есть спросить по полной форме: ‘Товарищ генеральный секретарь параши, можно мне посетить парашу?’, Генсек должен ответить полно: ‘Пожалуйста, посетите мою парашу’. Уходя с параши, посетитель спрашивает: ‘Товарищ генеральный секретарь параши, можно мне покинуть парашу?’ Генсек обязан ответить: ‘Спасибо, пожалуйста, покиньте мою парашу’. И так отвечать каждому. Если в камере десять-пятнадцать человек, можно генсеку и поспать ночью пару часиков. А как быть, ежели в камере сто – сто двадцать человек? Вы скажете, что можно и не отвечать. Попробуйте не ответить, за вами следят — в случае уклонения от ответа избивают, душат, помоят. Тяжело таким генсекам.»

«В уголовном мире известно, что банды, группы, шайки, кодлы, в которых задействованы дамы, отличаются особой изощренностью и коварством. Такие Зойки-Золотые ручки, попадая в женские зоны, превращают их в кромешный ад. Сохраняется все, присущие мужчинам группы зэков, точнее зэчек: паханы здесь именуются блатнячками, мужики — работнячками, черти — помойницами, педерасты — ковырялками-лизалками. Каждая блатнячка — кобел имеет на подхвате одну или несколько ковырялок, то есть свой гарем, члены которого обслуживают кобла — варят ей чай, стирают белье, достают продукты, услаждают лесбийскую страсть.

Пахан-кобел, окруженный девочками, настоящий вампир — зависимость помойниц и ковырялок от ее прихотей не знает границ — они даже обязаны менструальные выделения вылизывать, пятки чесать, в груди играть и развлекать ее сеансами от журнальных рассматриваний мужчин до собственного показа. Коблы все время пребывают в ревности и любовных разборках и выдумывают наказания. Одно из самых легких — запрещение говорить с провинившейся ковырялкой и обязанность всеми способами ее ущемлять. Запомоенные ковырялки — ворох лохмотьев, обгаженных, обляпанных. Выход из подобного состояния для падших почти невозможен, так как в женских зонах затруднен переход из-за их разбросанности. Зоновские врачи говорят, что избитого до синевы мужика можно встретить редко, а женщины уродуют женщин до полной синевы, избивая для начала мокрыми полотенцами и валенками, заполненными тяжелыми предметами. Бывает, насильно надевают на голое тело мокрую маломерную рубашку, которая ссыхаясь, со страшной болью корежит грудную клетку. Редко кто из женщин, пройдя зонный ад, может стать женой или матерью.»

Придя в отчаяние и от любви и от целомудрия, я, наконец, решил, что мне еще остается разврат – он прекрасно заменяет любовь, прекращает насмешки людей, водворяет молчание, а главное, дарует бессмертие. Когда ты, еще не потеряв ясности ума, лежишь поздно ночью меж двух проституток, начисто исчерпав вожделение, надежда, знаете ли, уже не мучает тебя – воображаешь, что отныне и впредь, на все времена, в жизни твоей воцарится холодный рассудок, а все страдания навеки канут в прошлое. В известном смысле я всегда погрязал в разврате, никогда не переставая при этом мечтать о бессмертии. Это было свойственно моей натуре и вытекало также из великой моей любви к самому себе, о которой я уже неоднократно говорил вам. Да я просто умирал от жажды бессмертия. Я слишком любил себя и, разумеется, желал, чтобы драгоценный предмет этой любви жил вечно. Но ведь в трезвом состоянии ты, немного зная себя, не видишь достаточных оснований к тому, чтобы бессмертие было даровано какой то похотливой обезьяне, а, следовательно, надо раздобыть себе суррогаты бессмертия. Из-за того, что я жаждал вечной жизни, я и спал с проститутками и пил по ночам. Утром, разумеется, у меня было горько во рту, как оно и подобает смертному. Но долгие часы я реял в небесах. Уж не знаю, как и признаться, я все еще с умилением вспоминаю о некоторых ночах, когда я ходил в подозрительный кабак, поджидая подвизавшуюся там танцовщицу, даровавшую мне свои милости; во славу ее я даже подрался однажды вечером с неким хвастливым щенком. Каждую ночь я трепал языком у стойки бара в этом злачном месте, освещенном багряными огнями и пропитанном пылью, врал, как зубодер на ярмарке, и пил, пил. Дождавшись зари, я попадал, наконец, в вечно не застланную постель моей принцессы, которая машинально предавалась любовным утехам и сразу же засыпала. Потихоньку занимался день, озаряя мое крушение, а я, недвижный, возносился к небесам в лучах славы.

Алкоголь и женщины давали мне, признаюсь, единственное достойное меня облегчение. Открываю вам эту тайну, дорогой друг, не бойтесь воспользоваться ею. Вы сами тогда убедитесь, что настоящий разврат – сущий избавитель, потому что он не налагает никаких обязательств. Распутствуя, думаешь только о самом себе, поэтому то больше всего и развратничают люди, питающие великую любовь к собственной особе. Разврат – это джунгли без будущего и без прошлого, а главное, без обещаний и без немедленной кары. Места, предназначенные для него, отделены от мира. Входя туда, оставь и страх и надежду. Разговаривать там не обязательно, то, зачем пришел, можно получить и без слов, а зачастую даже и без денег – да да. Ах, позвольте уж мне, пожалуйста, воздать хвалу безвестным и позабытым женщинам, которые помогали мне тогда. Еще и до сих пор к воспоминаниям, оставшимся у меня о них, примешивается что то похожее на уважение.

«У каждого человека должно быть хобби!» — Эдвард Гин на вопрос, зачем он грабил могилы и переносил человеческие останки в хозяйственные помещения.

тебя посодют, а ты не воруй! тебя посодют, а ты не нюхай!

Древнерусская тоска — троекратное ура! Мы, гематома Алоиза Шиккльгрубера и непрерывная молитва Наташи Кампуш, — известные поклонники «сада разбегающихся тропок» и малых нарративных форм. Отдайте все ваши святыни псам, бросайте жемчуг ваш перед свиньями! Будущее за текстами, размером с твиттерное сообщение.

Написано в 1997 году Дэвидом, 32-летним умственно отсталым человеком: «Дэвид и Гитлер отправляются на планету Марс. Они видят два огненных шара и пенсильванский ясень. На них обоих надеты защитные очки. Они решают идти искупаться, но понимают, что на Марсе нет воды. Дэвид спрашивает: «Почему? У меня дома есть кока-кола». «Я не знаю», — отвечает Гитлер.

Они идут к космической ракете и отправляются в полет. Ракета крутится в воздухе и разбивается. Они видят еще больше огненных шаров и пенсильванский ясень, они оглушены. Они одни на этой планете. Тут есть только огненные шары. Они спасли из ракеты свои костюмы и снова надели их. Сейчас, в своей огнеупорной одежде, они могут пойти искупаться. Вода брызжет из их ракеты. Они собирают воду в ведра. Они переносят зонды и спутники. Их приходит навестить президент Кеннеди. Кеннеди отказывается дать им денег, так как они сломали космическую ракету. Дэвид и Гитлер рассержены. Дэвид и Гитлер видят каналы и идут к ним, но это всего лишь плоские, сухие каналы без воды. Они грустят, потому что не могут найти воду. Гитлер убивает Кеннеди из-за того, что он ненавидит его, и из-за того, что Кеннеди не принес с собой даже фляжки воды. Дэвид и Гитлер прыгают на спутник и зонд и возвращаются на Землю. Они спрашивают: «Сколько времени?». Затем они идут купить пива и говорят: «Точно, Паки». «Нет, это ты Паки».»

Уильям Сидни Портер: «Шофер закурил и нагнулся над бензобаком, посмотреть много ли осталось бензина. Покойнику было двадцать три года.»

Фредерик Браун, «Кратчайшая страшная история из когда-либо написанных»: «Последний человек на Земле сидел в комнате. В дверь постучались.»

Кевин Смит: «Кирби никогда ранее не ел пальцами.» \\ Роберт Джордан: «Небеса падают на Землю. Подробнее в одиннадцать.» \\ Уильям Гибсон: «Буш сказал правду. Ад замер.» \\ Говард Уолдроп: «Отныне ваш дом принадлежит мне: мягкая революция.» \\ Маргарет Этвуд: «Части тел пропали без вести, зато доктор купил себе яхту.» \\ Брюс Стерлинг: «Это слишком дорого! Остаемся людьми!»

Знаете, что я больше всего люблю в телевидении? Плохие новости. Плохие новости, бедствия, несчастные случаи и катастрофы. Я жажду взрывов и пожаров. Я хочу видеть, как всё взрывается, как вокруг летают тела. Мне плевать на государственный бюджет. Мне плевать, как идут переговоры. Я не хочу знать, в какой стране сейчас ёбаный Папа. Но покажите мне больницу в огне и инвалидов на костылях, прыгающих с крыши — и я счастливый парень. Я хочу видеть взрыв завода по переработке нефти. Хочу видеть взрыв фабрики красок. Хочу видеть, как торнадо сносит церковь во время воскресной службы. Я хочу видеть, как парень бегает по супермаркету с автоматом, стреляя по клеркам. Я хочу видеть, как толпа убивает полицейского. Я хочу слышать о радиоактивных осадках. Я хочу знать, что фондовый рынок упал на 2000 пунктов за один день. Я хочу видеть людей под стрессом. Сирены, пламя, дым, тела, взрывы — вот это моё телевидение. Свежие могилы, рыдающие родители. Вот это моё телевидение. Я всего лишь хочу немного развлечься. Вот такой вот я человек. Знаете что мне нравится больше всего? Когда здоровые куски бетона и горящего дерева рушатся с неба, а люди бегают в панике, пытаясь увернуться. Это завораживает. Вот почему я смотрю автогонки. Это единственная причина, по которой я смотрю автогонки. Я жду аварии, чувак. Я хочу видеть машины в огне. Мне плевать на кучку задротов, наматывающих 500 миль по кругу. 500 миль по кругу? Да нихуя не впечатляет. Это детский лепет. Я хочу видеть очередного идиота с горящими волосами, бьющего себя по голове в попытках их потушить. Я хочу увидеть, как боксы взорвутся. Как машины будут кувыркаться на скорости 200 миль в час. Где же ещё я смогу поглазеть на столкновение 23 машин, не будучи тем самым идиотом? Ну а если пара машин слетит с трека и влетит в трибуны, положив с полсотни зрителей — великолепно! Хуй с ними, со зрителями. Так им и надо. Они заплатили за вход. Пусть рискуют, как и все остальные.

К нам домой часто захаживала одна знакомая моей матери, чтобы поесть и рассказать о боге. Она отличалась толщиной, грубыми манерами, обильным салом в полуседых волосах и желанием попасть в рай. Рассказывала о том, что в раю ее ждут служанки и дорогие вещи. А все что? Главное молиться боженьке и все будет. Ее слезливые глазки в истоме видели живописные картины рая. Сама она любила пожрать у нас конфеты, халву и прочие сладости. Ждала, когда моя мать придет с сумками, полными едой, и заваливалась к нам.

К слову, она была учителем по русскому языку и литературе. Считала, что я даже, если и читал «Войну и мир» Толстого, то все равно не понял. Как все-таки она любила жрать! Урывала самые вкусные куски. Ела обильно и причитала о том, что люди вокруг сволочи, и не верят в бога. Еще она думала, что ее вера самая правильная, за это в раю ее ждет богатый дом. Я был в ее доме. Это барак. Грязь везде. Провонявшие и затхлые комнаты. Кухня вся в жире. Везде воняло тухлым мясом и саками. Темные комнатенки скрывали в себе не только ее жирное тело, но и сыновей. Один из них любил выпить и пошуметь, а другой был тихий и работящий. Сама она считала, что жить в грязи полезно для веры. На уроках любила говорить на языке ангелов абракадабру (в школе ее называли Баклажанихой). Все ее слушали и смеялись, а она говорила, что это язык общения с богом. Она ходила в церковь, редко мыла свое тело, отличалось религиозным фанатизмом и особой склочностью.

Ненавижу курящих людей. Все они невыносимо воняют. Конечно, среди них есть замечательные люди. И все-таки моя ненависть к курильщикам недостаточно сильна. Многие из них помрут от рака в жестоких муках. Что может быть приятнее этого, если ты терпеть не можешь табачного дыма? Уже одна эта мысль извиняет их. Не сомневайтесь, что им уготована судьба сгнить заживо от метастаз. Они будут скулить от боли и молить бога. Я знал одного заядлого курильщика. Он был преподавателем английского языка в школе, где я учился. На переменах этот тщедушный седенький мужичок любил чадить, а на уроках мучительно кашлял. Я никогда не забуду этот жесткий кашель, что кривил его желтый от табака рот. Я желал ему смерти, так как шум кашля был неприятен мне. Однажды он пропал. Оказывается, пошел в больницу обследоваться. Увидел я его снова только через несколько месяцев. Он был в костюме цвета сливочного мороженного. Это был последний раз, когда я его видел. Его убил рак легких. Мне и сейчас это кажется закономерным и правильным. Курильщик должен умереть.

Современные люди не любят педофилов. Они считают любителей детей ужасными монстрами. Я не верю людям, тем более тем, кто имел глупость завести ребенка. Эти людишки распускают чудовищные слухи о педофилах. На самом деле педофилы нежные существа.

Когда мне было около 12 лет, я встретил одного из них. Это было душным летним днем. Он сидел в тени у дороги, прячась от яростного зноя. Недалеко текла речка. Я пошел в ее сторону в поисках прохлады. Пожилой мужчина позвал меня. Он оглянулся по сторонам. Никого кроме нас на улице не было. Его сильное татуированное тело обильно потело, а мускулистая рука мягко гладила мою слабую ручку. Он все время спрашивал у меня: девочка ли я. Дело в том, что из-за моей привлекательной внешности и длинных волос меня многие принимали за девочку. Меня это злило. Я ответил своему собеседнику, что я мальчик. Он не верил мне. Я чувствовал сладострастное волнение в его голосе и движениях. Я испугался настойчивости его ласк и сказал, что мне пора домой. Он просил меня вернуться вечером. Я догадывался о его страсти ко мне, но на свидание не пришел. Больше я его никогда не видел.

Брак необходим для слабого человека. Для успешного существования в этом мире ему нужен партнер. На такие мысли меня навел один мой знакомый. Я знал его еще со школы. Мы учились в параллельных классах. У него была фамилия Горлов, поэтому все его звали Глоткой. Он был злобным горбатым юношей. Горлов старался общаться с теми, кто не отличался особым умом и силой. Его круг общения состоял из тупиц школьников, которые еще зачем-то продолжали посещать учебу. Ради того, чтобы быть частью этой компании он терпел от них насмешки и всяческие унижения. После окончания школы я видел его дважды.

В первый раз я встретился с ним в автобусе. Он поразил меня своим жалким видом. Глотка был грязен и одет в какую-то задрипанную одежонку. Я с ним говорил недолго. На его угрюмой роже сквозь пыльную щетину читалось недовольство жизнью. Когда же он узнал, что я учусь на юриста и нигде не работаю, то его апатичная морда замерцала сильной завистью. Он же много работал на СТО. Мое презрение ко всяким трудягам только укрепилось. Расстался я с ним в презрительном молчании.

В следующий раз я Глотку не узнал. Он был опрятно одет и счастлив. У него выросло бодрое брюшко. Оно сияло довольством и сытой уверенностью в завтрашнем дне. Рыбьи глазенки на отъевшейся и чисто-выбритой ряхе встретили меня равнодушно. Я с ним не успел поговорить, так как сильно спешил на автобус. Чуть позже я узнал, что Горлов женат. Это обстоятельство объясняло все его метаморфозы.

Дорогой Ральф! Я получил твое трагическое послание, в котором ты рассказываешь о своем ужасном, невоспитанном, нюхающем клей сыне. Письмо я читал, завтракая в половине пятого утра в «Ваффл-хаус» на берегу Мобил-бей… тогда же я сделал некоторые заметки, но порядочный человек никогда не выскажет своему другу такие мысли… Поэтому я отложил твое письмо, пока не нашел возможности сосредоточиться на нем и детально проработать вопрос… И я пришел к следующему выводу: пошли этого малолетнего оболтуса в Австралию. Там мы найдем ему работу, пусть выращивает овец где-нибудь в глуши. Это исправит его или, по крайней мере, займет на некоторое время.

Англия — неподходящее место для мальчика, который хочет бить окна. Потому что в этом он прав. Он просто обязан бить окна! Каждый ребенок, который живет в Англии и не испытывает острую потребность бить окна, скорее всего, так глуп, что ему уже невозможно помочь.

Вы там, в Англии, пожинаете бурю, Ральф. С чего ты взял — может, в книжках прочитал? — что сам можешь рисовать сомнительные карикатуры на своего премьер-министра и называть ее гнусной свиньей, а твой собственный сын не возымеет желание бить окна?

Мы не владеем логикой на уровне, который позволил бы доказать такую возможность, Ральф. Такому не учат даже в Оксфорде.

Мой сын, слава Богу, спокойный и практичный мальчик, сейчас как раз заполняет заявления о приеме в Йель, Тафте, Беннингтон и другие элитные школы на Востоке. До сих пор все мои расходы на него сводились к довольно неприятной утечке десяти тысяч долларов в год. Этого было достаточно, чтобы держать его подальше от улицы и проклятых окон…

Почем сейчас окна, Ральф? В то время, когда я сам их бил, они стоили пятьдесят пять долларов за штуку — даже большие, сделанные из листового стекла, — но теперь, полагаю, цена поднялась долларов до трехсот. На самом деле, если подумать, это дешево. За один год свирепый мальчик с сильными руками может разбить около тридцати окон из листового стекла, но в итоге это будет меньше, чем мои ежегодные десять тысяч.

Правильно? Я верно посчитал? Да. Точно. Если Хуан за год разобьет тридцать больших окон, экономия составит тысячу долларов.

Так что присылай мне парня, Ральф, — вместе с чеком на десять тысяч долларов — и я превращу его в ходячую машину, приносящую прибыль.

В самом деле! Присылайте мне столько злобных маленьких английских ублюдков, сколько сможете отловить. Это будет хороший бизнес. Просто загрузите их в самолет — с каждым должен быть чек на десять тонн — и после этого вы сможете со спокойной совестью вернуться к вашему грязному деструктивному бизнесу.

Ваш премьер-министр — действительно гнусная свинья Ральф, и вам следует колотить ее, как боксерскую грушу. Haрисуй страшные карикатуры на эту суку и продай их за xopoшие деньги «Times» или «Private Eye». Только потом не беги ко мне с рыданиями, если у твоего собственного сына возникнет мысль разбить парочку окон.

Ты когда-нибудь разбивал кирпичом большое окно из листового стекла, Ральф? Чертовски красивый звук, а люди внутри помещения начинают бегать, как крысы во время пожара. Это весело, Ральф, за это не жалко любых денег.

Как ты думаешь, чем мы занимались все эти годы? Ты думаешь, тебе платили за твое дебильное искусство? Нет, Ральф. Тебе платили за разбитые окна. Это занятие — само по себе уже искусство. Фокус в том, чтобы получать за него деньги.

Что? Алло? Ральф, ты меня слышишь? Ты, сопливый, лицемерный ублюдок! Если бы у твоего сына были твои инстинкты, он бы застрелил премьер-министра вместо того, чтобы всего-навсего бить окна.

Ты к этому готов? Как ты себя будешь чувствовать, когда проснешься однажды утром у себя в Олд-Луз-корт и включишь свой телевизор как раз во время передачи новостей, в которой сообщат, что премьер-министр убита выстрелом в горло на Пикадилли… а через некоторое время какой-нибудь раздолбай из Би-би-си покажет эксклюзивные снимки грязного урода, который в нее стрелял, и ты увидишь, что это — твой собственный сын?

Подумай об этом, Ральф. И не беспокой меня больше своими пустяковыми проблемами. Просто пришли парня ко мне. Я сломаю его дух на земляных работах, а потом, когда истечет срок его разрешения на пребывание в США, мы отправим его в Австралию. А через пять лет ты получишь приглашение на свадьбу с овечьего ранчо в Перте…

Довольно об этом, Ральф. У нас есть свои проблемы. Обращайся с детьми как с телевизором. Если с ними что-то не в порядке, тресни их между глаз большим ботинком с резиновой подметкой.

Как насчет здравого смысла? Что-то неправильно? Нет. Не думаю. Сегодня — окна, завтра — сюжет Би-би-си. Держи это в голове, и ты не ошибешься. Просто присылай мальчиков и чеки…

Надеюсь, ты понимаешь мою мысль. Что будет, если все увидят по телевизору, как сын известного английского художника с дымящимся пистолетом в руках стоит рядом с дергающимся в конвульсиях телом премьер-министра?

Потом от этого не убежишь и не спрячешься, Ральф. Так что если ты допускаешь возможность такого поворота, все, что я могу тебе посоветовать, — запастись виски и кодеином. Это поможет тебе перенести потрясение, когда твой спятивший от клея малолетний наркоман, в конце концов, сделает свое дело…

Реакция общества на убийство премьера станет кошмаром. Но не волнуйся — за тобой будут стоять твои друзья. Я сяду на один из рейсов, следующих из Денвера через Северный полюс, и через восемь часов буду у тебя. Нам придется собрать гигантскую пресс-конференцию в… холле отеля «Браунс».

Ничего не говори, пока я туда не доберусь. Даже не признавай родственную связь с мальчиком. Молчи! С прессой буду говорить я — ведь это, в конце концов, моя профессия.

Твой старый друг, ХСТ

P.S. Боже мой, Ральф, я вспомнил, что оговорился, когда сказал, что десяти тысяч хватит, чтобы покрыть расходы на маленького кровожадного ублюдка. Нет. Давай договоримся о тридцати, Ральф. У тебя на руках — настоящий монстр. Я даже не дотронусь до него меньше, чем за тридцать тысяч.
21 апреля 1986 года

Правила жизни: Геннадий Канищенко

Учитель биологии, 54 года, Могилёв

Я бы точно просрал свой открытый урок — мой лучший урок в прошлом году, если бы не моя ученица Катя, с которой я спал тогда. Георгий Соколов (специалист в районе Могилева. — Esquire) подошёл ко мне в кабаке в пять утра и спросил, смогу ли я засадить Кате перед комиссией. Строго говоря, я послал его на хуй. А потом позвонил Кате и рассказал об этом. «Знаешь, что, — сказала она. — А давай».

Когда я лежал в психушке, главврач дал мне совет, которым я часто пользуюсь. Он сказал: «Прежде чем трахаться с пятнадцатилетней ученицей, подумай, сможешь ли ты из этого выбраться». Хорошая мораль для нашего времени. Этот совет принес мне много пользы.

В школьном туалете я ссу довольно редко. Я почти всегда ссу на заднем дворе школы или в кабинете физики, потому что мне нравится ссать на чужой собственности.

Да, знаю, я выгляжу как сраный отморозок. Но у меня одна нога короче другой, и мне тут недавно сказали, что если я не начну все выравнивать, меня ждут большие проблемы в жизни.

Я уж лучше поговорю с пидором, чем с коллегой-учителем.

Жирный, короткий, грязный ублюдок. Что еще можно про меня сказать? Ничего!

Все меняется. Раньше биологию преподавали не больше 20 ребят — Боря Вайсбейн, Дима Марфин, я, еще парочка, и все. А сегодня любой думает, что может быть учителем биологии.

Я не люблю, когда люди, измеряя пенис, считают и яйца. Ненавижу это жульничество!

Я не Владимир Мулявин.

По материалам журнала «Эсквайр».

Рецензия

Тёлка трахает бомжа, а потом ссыт на него

Режиссёр: Чаки Трихорн. В ролях: Ванилла Шарло, Рэкс Луговски. Продолжительность: 120 мин. Возрастное ограничение: до 21 года.

Все всегда и везде хоть раз мечтали видеть жизнь сказкой. «Тёлка трахает бомжа, а потом ссыт на него» — та самая мимолетная сказка. Теплая, мягкая, искренняя, нежная и удивительно настоящая.

Кинокартина порадует любителей вдумчивого, красивого, доброго кино. Здесь нет динамичного сюжета, нет непредсказуемых резких поворотов. Но, ощутив сначала эту неуютную «непривычность», вскоре пропитываешься атмосферой этого фильма, его скрытным молчанием, пронизывающими душу простыми фразами.

Кинокартина завораживает какой-то чистотой и наивностью, в ней нет ни тени сарказма или цинизма.

Здесь красота, которая есть в каждом моменте — в развевающихся на ветру волосах главной героини, в пересекающихся взглядах, в руках, робко тянущихся навстречу друг другу. Красота в морском шторме, в необычном человеке с собакой, у которых «одинаковая походка». Во внутренних диалогах героя с самим собой и в музыке, которая так гармонично связана с картиной, что кажется неотделимой. И конечно же добрая, светлая музыка, знакомая нам с юности.

Это восхитительная картина, дарящая вдохновение и легкую светлую грусть.

По материалам сайта «Кинопоиск».

О Юре

На Юрия Куклачёва насрал снегирь. Но улыбка любимца детей осталась на прежнем месте, и привычный огонёк не погас в добрых глазах.

юрий куклачев да школа доброты by 04_

Дерьмо (быль)

Я проснулся около четырёх часов утра. Шаркая тапочками подошёл к холодильнику и распахнул дверцу. Взял с нижней полки пакет с дерьмом, купленный накануне и осторожно раскрыл по верхнему шву. В лицо ударило зловоние и смрад. Я заглянул внутрь — мерзкая коричневая жижа хлюпала внутри пакета.

Промелькнула догадка. Я посмотрел на дно пакета — точно: срок годности истёк три дня тому назад. Я опешил, но идти ругаться в гипермаркет не было сил. Поставив пакет обратно в холодильник, я отправился спать.

До работы оставалось четыре часа.

Волшебные игрушки

Неслышно ступая приходит ночь. Тебя укутывают гирлянды красочных волшебных снов. Далеко-далеко загораются прохладные огоньки звёзд. Ты спишь, тихонечко посапывая носом. Тебе улыбается похожая на большой надкушенный кусок сыра луна.

А в это время твои игрушки оживают.

Вот бежит важная Анальная пробка, выполненная в виде лисьего хвоста, она опаздывает в магазин, чтобы купить своему супругу — Искусственному анусу, изготовленному из мягких эластичных материалов, свежих булочек к чаю.

А вот катятся шустрые сорванцы и озорники Вагинальные шарики из пластика. По их хитрым глазам видно, что ребята уже где-то набедокурили.

А кто же это? Это не спеша прогуливаются надувные красавицы Секс-куклы. Среди них твоя любимица — латексная кукла Анжела. Анжеле скучно и она с нетерпением ждёт утра, чтобы начать играть с тобой.

На этой полке кто-то тяжело вздыхает. Это тётушка Вакуумная помпа. Она очень устала за день, стимулируя пещеристые тела, и теперь вышла посидеть на скамье перед своим маленьким домиком. У неё трудная работа, и все прохожие почтительно кивают ей, приветствуя.

Но где же самая уважаемая игрушка? Где же строгий Дядюшка Страпон из силиконового геля? А Дядюшка Страпон распрягает свою игрушечную лошадь, поблескивая на Солнце своей новенькой кожаной сбруей. Строгий, но добрый, он с прищуром смотрит на молодые игрушки, не позволяя им расшалиться.

Но вот приходит утро и игрушки разбегаются по своим коробкам. А ты просыпаешься, вскакиваешь с постели и бежишь вниз, к завтраку, на встречу новому дню. Тебя ждёт внизу бенто-ланч.

Хендгам

Рано или поздно ты вырастешь из бесформенных синих туфель и капроновой комбинации старшей сестры. А строгая и красивая мама оценит твой мужественный взгляд и светлые вьющиеся усики a la Louis XIV. Перед тобой раскроется удивительный книжный мир, полный алкоголей, мулаток и удовольствий.

Но, всё равно, ты станешь бесформенным резиновым хендгамом-милиционером на основе кремнийорганического полимера. Тебе дадут красивый пакет из крафт-бумаги, куда ты положишь свой миниатюрный мозг, а взамен подарят много «Южного Бутово» и «Школы» , очень много.

Ты перестанешь быть токсичным, у тебя исчезнет запах и вкус, ты перестанешь прилипать к рукам и пачкаться, ты станешь удобным для всех хендгамом-милиционером. Мягким и приятным на ощупь.

Ты станешь одним из самых удивительных людей — жидких и твёрдых одновременно. Иногда ты будешь проявлять свои сверхчеловеческие способности и вести себя подобно жидкости: капать, растекаться и превращаться в лужицу на паркетном полу. А иногда (не часто) ты будешь становится похожим на твёрдое тело, и тобой будут забивать гвозди.

Ты будешь самым хорошим, самым мягким, самым жидким, самым легко заменимым.

После карнавала

Подойди к куче дерьма, отсчитай от неё двадцать шагов — ты увидишь вторую кучу дерьма. Отсчитай от второй кучи пятнадцать шагов и жди меня.

Патриарх моей мечты

Ему 63, а мне 17. И мне хорошо с ним. Я не стесняюсь его. Он мой, он только мой. Забавный, смешной и самый близкий человечек. С ним хорошо, с ним я всегда чувствую себя, как дома.

С ним хорошо. Если мы не вместе, я могу позвонить ему в два часа ночи, чтобы просто задать глупый вопрос и услышать его негромкий голос. «Помнишь, какого цвета была рубашка у Джулса в „Криминальном чтиве“?» — сначала он что-то недовольно бормочет, а потом я слышу как он улыбается в родные пушистые усы. — «Голубая? Где ты?». И мы снова близко. Я в солнечном Гоа, он в заснеженной Москве.

Если мы вместе, он встаёт раньше меня и готовит завтрак, слушая свою любимую Бъёрк, слегка пританцовывая в такт пульсирующего ритма. Сегодня брусничный смузи и шоколадные маффины с банановым кремом. Подходит ближе, нежно касается седой бородой. Доброе утро. Мне хорошо с ним.

Я знаю, сказка не будет длится вечно. Когда-нибудь мы разлетимся, словно большие и красивые тропические птицы. Но ни один день, ни одна минута времени проведённого с ним не исчезнут без следа из моей памяти.

Я хочу

Я хочу, чтобы я умер, а она жила вечно.

Палиндром

Самый загадочный в мире палиндром:

Тебе не стать бразильским королём.

На протяжении более чем восьмидесяти лет его существования (изобретение традиционно приписывается Вирджинии Вульф) ни один человек не смог прочитать его одинаково в обоих направлениях ни на одном из известных науке языков.

Каждые два года, во второе воскресенье января в валлийском городке Бри́дженде проводятся Гламорга́нские чтения знаменитого палиндрома.

Блендер счастья

Первые упоминания о блендере счастья относятся к 1976 году, когда житель города Глиндейл в Аризоне Ричард Туско́н получил в подарок на день рождения блендер торговой марки «Зельмер». Спустя две недели он подарил его своему двоюродному брату Саймону Тускону из городка Флагстафф, и обрёл счастье, сэкономив 35 долларов.

Около полугода пылился блендер на верхней полке в гараже Саймона Тускона, пока он не нашел способ как спихнуть его. Завернув блендер в фольгу он подбросил его к дверям своего тестя Нормана То́ркуэлла в Лейк-Хавасу-Сити. И обрел счастья, впервые за шесть месяцев.

Тесть Саймона Тускона подарил блендер счастья своей слепой сестре Джине Ха́йбелл на годовщину со дня свадьба, та, угрожая ружьём, подарила его своей тётке на Рождество, которая подарила его своему пьяному мужу на День благодарения. А её супруг, в свою очередь, взяв семь заложников…

Вот так, в течение сорока лет блендер счастья торговой марки «Зельмер» побывал у, почти, трёхсот семидесяти шести людей и каждому принёс счастье в день расставания с ним. С каждым годом счастье, приносимое блендером только росло, потому что он безнадёжно старел и ржавел.

Ты слышишь шорох за окном — это блендер счастья идёт к тебе на ржавых ножках.

tumblr-r-r-r-r!
twitter-r-r-r-r!

]]> http://chewbakka.com/fiction/dermetfak/feed 0 http://chewbakka.com/fiction/leonard_cohen http://chewbakka.com/fiction/leonard_cohen#comments Tue, 11 Jan 2011 20:50:55 +0000 chewbakka http://www.chewbakka.com/?p=3604 Благословен ты, щит падающего. Обернутый своим паденьем, скрытый в своем падении, он отыскивает место, он вбирается в него. Я слышал, как душа моя поет за листиком, сорвал листик, но тут услышал, как поет она за пологом. Я разорвал полог, но услышал, как она поет за стеной. Я разрушил стену, как душа поет против меня. Я возвел стену снова, заштопал полог, но лист обратно посадить не смог. Я держал его в руке и слышал, как душа моя поет могуче против меня.

Мне дали бесплатного адвоката. Как прошлый раз. Молодой мудила. Белый. Красивый костюм.

Сказал, что меня взяли потому, что это общество расистское.

Инспектор по условному освобождению — старик. Лет сорок, может. Усталый белый старик. Теряет волосы на лбу. Жалкий старый костюм, даже не по размеру.

Я сказал ему, что эта девушка проезжала через парк на велосипеде. Сказала что-то оскорбительное, так что я бросил в нее бутылку. Даже не попал. Она позвала копов. Когда они появились, я был там.

Инспектор сказал, девушка говорит, что ничего мне не говорила. Я сказал ему — врет, пизда.

Инспектор ничего на это не ответил.

Девушка ехала через парк на своем красивом красном велосипеде. Даже не взглянула на меня, но я понял, что внутри она надсмехается. Я сказал ей: привет, но она проехала мимо, будто меня и не было. Налегала на руль, а жопа ее перекатывалась в воздухе, будто говорила — поцелуй меня. Я запустил в нее бутылкой. Изо всех сил. Прямо в ебанную ее башку.

Женщины так все время нaсмехаются надо мной.

Завтра я должен увидеть судью. Какого-то старика в черном костюме. На меня он даже не взглянет.

Скажу ему, я не хотел. Скажу, я очень извиняюсь за все эту историю. Много времени это не займет.

Может, они снова пошлют меня на терапию.

Как-нибудь ночью я заловлю одну из этих сук!

Парамоныч всхлипнул. Похоже было, что он просто коротко, поспешно набрал немного воздуха в горло. Это всхлипывание было его давней привычкой — им выражалось возбуждение его тонко настроенных чувств. Люди, поверхностно знакомые с Парамонычем, считали его бесчувственным подонком, тем более что внешний вид его соответствовал такому мнению. Парамоныч был высок и костист, и при этом что-то сложилось в нём неверно, не от рождения, а после, с годами, сразу можно было заметить: это злость, — будь то злобная зависть, злобная нелюдимость или просто беспричинная ненависть ко всему доброму, — изуродовала тело Парамоныча, засела внутри тела, можно выразиться, сделала себе из него скворешник, и там жила. Злость Парамоныча была хитра: она внешне не выдавала своего присутствия, и Парамоныч никогда не корчил рож, он был всегда спокоен, даже если ему специально наступали на ногу или дёргали за рукав, даже если его в открытую называли сволочью, на лице его не отражалось ничего — просто пустота, будто лицо это сделано было из камня и олицетворяло что-то абстрактное, например, убитую справедливость. Иногда у меня возникало даже сомнение: а потратил ли бы Парамоныч на меня пулю, если бы был пулемётом? Или просто молчал бы, глядя холодным дулом мне в лоб, чтобы я сдох, падло, сам собой.

Дело в том, что Парамоныч и в самом деле был гадом, земноводным подонком, атавизмом той древней эпохи, когда вся земля представляла собой бесплодную, тоскливую пустыню, и только такие неуклюжие, рогатые, ненавидящие землю гады таскались по ней, хрипя от ужаса и бешенства, разворачивая обрубками конечностей пустоту тверди и задыхаясь от отравленного кислородом воздуха. Вокруг Парамоныча зияла пустота ядовитого пространства, и люди были для него хуже всякой погани — они были небытием, злой, докучливой формой небытия. Они олицетворяли смерть.

Однако на самом деле Парамоныч не был совершенным гадом. В нём было что-то ещё более примитивное, более древнее, в нём было что-то от растения, или, скорее, от гриба. Целая сеть тоненьких, крошащих бытие корней пронизывала его, она была непонятной, чужой в его теле, эта сеть, и жила по своим законам: когда она цвела — Парамоныч дрожал и всхлипывал, когда съёживалась — трясся и сипел, ослино поматывая своей вытянутой земноводной головой.

Цвела она, когда Парамонычу попадались девочки, обыкновенные маленькие девочки, от семи до десяти лет, тогда грибница колюче прорастала, лезла куда-то ввысь, к облакам, грозясь безжалостно разорвать самого Парамоныча на старые, трухлявые куски.

Вот сейчас она как раз цвела, и Парамоныч дрожал, засунув руки в карманы брюк и привалившись плечом к вертикальному поручню у двери, чтобы не упасть, если троллейбус вдруг дёрнет. Девочка стояла у афиши цирка и рассматривала нарисованных там слонов. Слонов Парамоныч считал своими родственниками, они тоже земноводные, у них есть жабры ушей и дыхательный хобот, кроме того, они — глухие, толстокожие и безжалостные, они — огромные, какими и должны быть настоящие выродки, уродливые и злые скоты.

«Я тебе покажу слонов», — подумал Парамоныч и снова всхлипнул. Девочка была одна. Собственно, Парамоныч ехал в троллейбусе не просто так — он ехал к музыкальной школе, чтобы найти там себе хорошенькую девочку и проследить, где она живёт. Но теперь он уже не мог никуда ехать. Троллейбус тяжело полз к недалёкой остановке, на которой светились в вечерних сумерках огни журнальных ларьков, и стояла тёмная группа старух. При виде старух Парамоныч перестал всхлипывать, и лицо его потеряло выражение, снова превратившись в маску земноводного гада. Парамоныч представил себе, как из переулка выходит стадо слонов и топчет старух, беззвучно ломая их ветхие, хворостяные тела, из которых растекается по асфальту тёмная кровь, как химическая жидкость из треснувших батареек. Троллейбус увяз на перекрёстке, перед гранатовым светофором. Перед фарами троллейбуса пошли пешеходы, все с тупыми, оскаленными лицами. Лицо одной женщины было похоже на морду безволосой крысы. Сзади на Парамоныча стал кто-то напирать, кто-то стал скрестись ему в спину, и чей-то рот глухо мычал, толкая голову Парамоныча исторгаемым тягучим звуком. Но Парамоныч уже снова думал о девочке, она была в зелёной курточке, худенькая и с косой. Парамоныч всхлипнул, и стоявшая под ним, уже на ступеньках троллейбуса, женщина, которая больше всех торопилась выйти, поморщилась, полагая, что он пьян. Кожа была плохо пришита на её лице, швы виднелись из-под волос, а где-то над ухом всё расходилось дырявым углом, и в дыре той существовала только тьма.

Наконец троллейбус снова пополз, покачиваясь и хрипя от тяжести набивших его пассажиров, двери открылись даже раньше, чем перестали вращаться колёса, женщина вывалилась, шаркнув по камню, и Парамоныч вывалился вслед за ней, упал в толпу отвердевших старух, отшвырнул кого-то, кто был раза в два меньше его, в сторону, мотнулся вдоль покрытого толстым слоем грязи борта троллейбуса, с размаху ляпнулся ботинком по луже. Он совершал последовательность нужных движений, даже не думая о них, будто плясал, выбрасывая то руку, то ногу в необходимом направлении. Это был танец слона, и он вывел Парамоныча на свободный тротуар, и тогда Парамоныч поскакал, грузно, накренясь в одну сторону, тяжело ударяя ботинками в асфальт, он дрожал, вытаращив нижнюю челюсть, словно на ней росли бивни, кабаньи клыки, он дрожал и всхлипывал, перейдя в безудержный галоп, неодолимая сила швырнула его за угол дома, понесла вдоль стены, попадались обёртки и целлофановые кульки, попадались развороченные кучи опавших листьев, а впереди уже виднелась афиша, и девочка, всё ещё стояла у неё, её очаровали нелепые тени поднявшихся на тумбы слонов, я тебе покажу слонов, хрипел сам себе Парамоныч, не шевеля для этого ртом, а, только дёргая мозгами, выдавливая хрип из мозгов, я тебе покажу слонов.

Она была в туфельках, в чёрных колготках, в тёмно-серой юбке, она читала афишу, повернув лицо кверху, губы её шевелились, одной рукой она крутила завязку капюшона, вторую держала в кармане куртки. Девочка повернулась и посмотрела на Парамоныча, который уже встал позади неё, у фонарного столба, всей широтой своих огромных глаз. Взгляд её длился лишь мгновение, но за это мгновение Парамоныч понял, как хрупко существо девочки, будто нежный цветок, расцветший морозной ещё ранней весною.

Девочка отвернулась к афише. Парамоныч храпливо всхлипнул. Волосы девочки, заплетённые в косу расходились пробором, просвечивая голой кожей головы. Уши были маленькие и такие нежные, каким не бывает ничто на свете. Парамоныч мысленно заставил девочку нагнуться перед собой вперёд, коса свалилась набок, обнажая чистый и тонкий затылок. Я тебе покажу слонов, безгласно простонал Парамоныч, давясь откуда-то взявшейся слюной. Глаза его стали наливаться кровью.

Девочка повернулась и пошла по тротуару, против хода троллейбусов, растворившись в чёрной древесной тени, иногда, правда, её освещали фары проносящихся навстречу машин. Парамоныч шёл сзади неё, под самыми стенами домов, покачиваясь, как сухопутный ящер. Девочка торопилась, ведь уже было поздно, и ей, наверное, хотелось домой. Парамоныч знал, что она живёт где-нибудь неподалёку, и все жизненные соки сгустились внутри него в тяжёлую творожную массу от предчувствия конца истекающему времени. Слоны хрипло ревели в своих ямах. Слоны шарили хоботами по земле, превращая её в удушающую, ломающую ноги грязь.

Не дойдя до перекрёстка со светофорами, девочка стала переходить улицу и остановилась посередине, чтобы пропустить несколько автомобилей. Её чёрные колготки становились белыми от света фар, будто оставляя ноги голыми. Парамоныч знал, что скоро снимет с девочки колготки и посмотрит, какие у неё пальчики, и что нарисовано на вытянутых ладошках ступней. Земноводный язык его затрепетал во рту, имитируя звуки несуществующей речи. Девочка вспрыгнула на противоположный тротуар, промелькнула мимо светлых витрин гастронома и направилась к провалу двора. Парамоныч понёсся поперёк проезжей части. Его чуть не ударило мини-автобусом. В провале двора, куда вошла девочка, было тихо и темно. Девочка шла посередине пространства, обнесённого с одной стороны забором стройки, а с другой — длинной кирпичной стеной. На стене были чёрные, наглухо закрытые окна. Далеко, метрах в пятидесяти впереди, над забором горел белый фонарь, здесь же улица освещалась только прожектором, установленном на подъёмном кране, таком высоком, что прожектор можно было считать небесным светилом. Парамоныч оглянулся, и, не увидев на тёмной улице ни души, побежал вперёд.

Девочка, услышав его шаги, коротко обернулась и сразу тоже бросилась бежать. Парамоныч нагнал её прыжками и, схватив за куртку, отшвырнул в сторону, на бетонный забор. Наваливаясь на её сползающее тело, он вытащил из кармана складной нож и привычно раскрыл его пальцем.

— Ты здесь живёшь? — шёпотом спросил он её, беря рукой с ножом за волосы и нагибая лицом к земле.

— Нет, — прошептала девочка.

— А зачем ты сюда пошла? Зачем сюда пришла? — спрашивал Парамоныч, грубо хватая её свободной рукой сквозь колготки за ноги. Девочка стонала от боли и вяло вырывалась, стараясь меньше двигать головой, потому что Парамоныч цепко держал её за волосы.

Наконец он отпустил их, тяжело дыша. Девочка поползла было куда-то в сторону, но Парамоныч схватил её за плечо, дёрнул вверх и со всей силы ударил ножом в открывшуюся грудь, куда-то возле соска. Быстро вытащив, он ударил ещё раз. Девочка завизжала и задёргалась. Рука Парамоныча, которой он держал нож, намокла от её крови. Он бросил девочку на землю, посмотрел и топнул её подошвой ботинка, как копытом, в лицо, сверху, будто давил таракана. Она перестала визжать, заныла от боли. Парамоныч топнул ещё раз, целясь каблуком в висок. Тут она затихла, только продолжала немного подёргиваться на земле.

Парамоныч, всхлипывая от избытка чувств, присел рядом, вытер её юбкой лезвие ножа и пальцы державшей его руки.

— Ну что, посмотрела слонов? — спросил он девочку.

Той было так плохо, что она не могла отвечать. Парамоныч погладил волосы девочки, задрал на ней окровавленную юбку и стащил чёрные колготки за резинку, сорвал их со ступней вместе с туфельками. Ноги у девочки были тёплые. Она уже перестала вздрагивать и совсем не дышала. Парамоныч, действуя по заранее намеченному плану, осмотрел пальцы на ногах девочки и разрезал ей продольно ножом ступни. Потом он вытащил правую руку девочки из куртки, распорол ножом рукав кофточки и стал резать предплечье, от ладони к локтю. Полилась кровь. Она закрасила всю руку девочки и стала падать ей на живот, а Парамоныч, покончив с одной рукой, взялся за вторую. Работал он неспешно, поглядывая на лицо своей жертвы, закинутое назад, голова девочки валялась просто на грязной земле, и своими широко разинутыми, как у куклы, глазами, она смотрела вдоль улицы, туда, куда раньше шла.

— Ну что, посмотрела слонов? — снова спросил Парамоныч.

Впрочем, вопросом это трудно было назвать. Просто губы его бессмысленно двигались, смыкаясь и размыкаясь в определённой последовательности, а вопрошающей мысли не было. Зарезанная девочка стала мыслями Парамоныча, мало сказать, что он не мог думать ни о чём, кроме неё, он именно думал ею, её руками, глазами, губами. Может быть, для этого она была ему и нужна: чтобы думать её трупом, потому что иначе думать Парамоныч не умел. И этот процесс мышления был таким же счастьем Парамоныча, как цветение может быть счастьем дерева, при условии, что у дерева в принципе может быть какое-то своё счастье.

Мысли Парамоныча длились до тех пор, пока острие ножа не упёрлось во что-то на своём пути, при этом раздался тихий звук, словно вилка задела дно тарелки. Парамоныч сразу перестал думать и начал знать. Он знал, что это не может быть кость, но всё равно бросил нож на землю, и принялся вытряхивать из разрезанной руки девочки кровь, чтобы посмотреть, что же там такое. В свете прожектора, далёкой и пыльной электрической луны, он увидел, как тонко засветился в распоротой плоти презренный металл. Парамоныч забулькал, захрюкал и стал отирать ладонью непрерывно сочащуюся кровь, выворачивая девочке руку, чтобы разглядеть получше, хотя он уже знал, что это такое, это были золотые браслетики, тонкие, резные, с бирюзовыми камушками, надетые прямо на кость, эти наивные, трогательные украшения, какие так любят мёртвые.

— Проститутка! — слабо завыл Парамоныч, нащупав пальцами холодящие, твёрдые полоски металла. — Проститутка проклятая!

Он не мог поверить, всё существо его отказывалось поверить, что такое произошло именно с ним. Долго длилась его страшная, земноводная жизнь, ещё дольше, чем он сам помнил, но теперь ей настал конец. Так глупо, так подло. Страх, огромный, как бездонное море, покрыл Парамоныча ледяными иглами, так что он перестал быть собою, а превратился в некое подобие крупного арктического ежа. Парамоныч с ужасом ощутил, что снова думает, и при этом думает он смертью, её телом, её запахом, её сырой, космической тенью, постепенно покрывающей всё бытие. Он поднял голову и увидел саму смерть — она полетела к нему вдоль дороги, оттуда, куда смотрели широко раскрытые глаза девочки, смерть понеслась ему навстречу, как чёрный ком газет, и не ветер нёс её, а она несла с собой ветер.

— Аааа! — дико завыл Парамоныч, дрожа и закрываясь рукой.

Он знал, что проститутку встречают только раз, в самом конце жизни. И за неё надо платить собой.

Перед ударом у Парамоныча в голове осталась только одна, да и то совсем кромешная, непостижимая мысль. Зато она была огромна.

Как это ни покажется странным, слово «онанизм» на всех наречиях и во всех странах имеет один и тот же филологический корень. Когда мужчина раздражает внешние половые органы, вызывая излияние семени — мы это называем онанизмом. У женщин это половое повышение, путем раздражения руками, либо вспомогательными средствами, вызывается также искусственно и ведет к физическому удовлетворению. И те, и другие сопровождают свои действия искусственно разогреваемой фантазией, дающей воображению соответствующую картинность. У женщин этот акт проходит значительно острее, чем акт совокупления, т.е. тот акт, который сопровождается согласованным трением мужских и женских половых органов, и естественно, что при онанизме у женщин фантазия играет направляющую роль. И тот, и другой виды онанизма у мужчин и у женщин, порождающие сладострастные воображения, условимся называть «умственным онанизмом». Таким образом, мы устанавливаем, что онанизм бывает умственный и телесный.

На этом определение онанизма не кончается, так как мы знаем, что бывают случаи раздражения половых органов органами субъекта того же пола, и в этой части мы будем считать, что тут акт дополняется умственным онанизмом, т.е. воображаемым, так как люди одинакового пола искусственно вызывают друг у друга необходимое раздражение для удовлетворения. Это и есть половая психопатология. В древнем завете, где речь идет об Онане Сильном, сказано: Онан стремился к тому, чтобы, совокупляясь с женой своего брата, не утрачивать своего семени. Он заставлял семя изливаться вне полового общения. Под этим видом совокупления мы, конечно, не подразумеваем онанизма, это скорее «недоконченное совокупление», а не онанизм и не рукоблудие (мастурбация), трение рукой (manus — рука).

Сам Вольтер, знаменитый поэт и один из виднейших энциклопедистов, написал для одного философского словаря статью «Об онанизме», в которой он дает оригинальное толкование рассказа об Онане. Вольтер устанавливает, что рукоблудию одинаково подвержены и люди, и обезьяны. В дальнейшем я укажу, что умозаключение Вольтера будто только обезьяны предаются онанизму — ложное и что онанизм является весьма распространенным актом среди многих животных.

Наиболее точным определением, что такое онанизм — я считаю определение Пуллета, который говорит, что онанизм — это противоестественный акт, выполняемый рукой или языком, или помощью какого-либо футляра или другого инструмента и вызывающий судорогу половых органов, т.е. сокращение их. Этот акт может быть выполнен лично, т.е. одним человеком, либо в сотрудничестве с другим.

РАЗЛИЧНЫЕ ФОРМЫ ОНАНИЗМА

Как у мужчин, так и у женщин мы наблюдаем четыре формы онанизма:

1. Онанизм обыкновенный (аутоонанизм), проводимый пациентом собственными руками.
2. Взаимный онанизм, выполняемый несколькими лицами взаимно.
3. Умственный онанизм, разжигающий фантастику.
4. Инструментальный онанизм, совершаемый путем раздражения половых органов посторонними инструментами.

О первом случае онанизма мы говорили выше. Взаимный онанизм — чрезвычайно распространенная форма, наиболее практикуемая среди учащихся школ, в пансионах, в гимназиях и других пунктах, где дети и юноши изолированы от вмешательства старших. Доктор Молль сообщает факт, где некий артист, проникший в одну из берлинских школ, вовлек во взаимный онанизм огромный круг учеников одного за другим, причем действия его принимали настолько угрожающий характер, что явление это было отмечено, как эпидемическое. За последнее время, однако, мне приходилось наблюдать редкие случаи взаимного онанизма, так как индивидуумы, подвергавшие друг друга этим сладострастным манипуляциям, ощущали какую-то неловкость и стыд и переходили к субъективному (личному) онанизму.

Умственный онанизм — наиболее вредная форма, изнуряющая и пагубная для здоровья тех, кто одержим ею. Заключается она в том, что, разгорячая свою фантазию, люди представляют себе извращенные позы знакомых и даже близких, вызывают в своем воображении порнографические представления и доводят чувственное раздражение до кипящей степени возбуждаемости и, таким образом, семяизлияние происходит вне манипуляций руками.

Нетрудно представить себе, какую огромную работу должна совершать человеческая фантазия, обременяя мозг и нервные ткани его колоссальной тратой энергии. Между тем больные, вовлеченные в эту область фантастики, каждый раз требуют все большего и большего напряжения, ибо порнографические изображения вчерашнего дня не удовлетворяют его сегодня, а изобразительность сегодняшнего дня не достаточно действенна завтра. И когда воображаемые виды и картины перестают влиять и возбуждать — субъект пытается присоединить к этому мастурбацию чувствительной части головки полового члена, а женщина — вход во влагалище, обращаясь в то же время к умственному онанизму. И недаром у таких больных отмечается исключительная слабость как психическая, так и умственная.

О данной форме онанизма Жан Жак Руссо говорит следующее: «Умственный онанизм углубляется в зависимости от пылкости своей фантазии, и это дает возможность субъекту широко и неограниченно пользоваться и распоряжаться своим полом».

Фурье рассказывает о таком случае умственного онанизма: один из учителей школы замечал у себя непроизвольное семяизвержение всякий раз когда он видел, как пороли учеников, главным образом, в момент когда они спускали брюки. Эти явления принимали у него все более острый характер, а под конец он заболел непроизвольным извержением семени при виде случайных картин, напоминающих ему те или иные моменты.

Инструментальный онанизм. Когда речь идет об указанном в заголовке виде онанизма, то следует помнить, что пациенты подвергают раздражению начальные части внутренних половых органов: слизистую оболочку мужского члена и ту же оболочку влагалища. Не трудно представить себе, какой вред приносит эта форма полового извращения, когда больному приходится таким путем возбуждать себя, механически раздражая слизистую оболочку. Эта форма онанизма наблюдалась мною, большей частью, у лиц, настолько рафинированных, что для них руки, губы, язык и прочие части тела, которыми они пользовались для поднятия своей чувствительности, перестали играть роль. У римлян и греков мы встречаем различные инструменты, которые у них назывались penis (половой мужской член), представляющие различных размеров мужские половые органы в процессе эрекции (возбуждения). Все эти приспособления изготовлялись из различных материалов, даже золота, и были всевозможных размеров. Женщины носили их, как украшение, а мужчины дарили их женщинам, как художественные произведения, так что среди некоторых племен этот низменный подарок принимал характер особого культа. Мастурбация женщинами подобного рода инструментами продолжается и доныне с той только разницей, что сейчас эти приспособления более совершенны и портативны. Таким образом, успехи нашей культуры сказались в этом отношении на цивилизации значительно хуже. В целом ряде буржуазных газет мы встречаем ежедневные публикации, рекомендующие наиболее изощренные предметы резиновых изделий для женщин…

Я вкратце приведу перечень инструментов, которые в различных хирургических больницах приходилось обнаруживать в половых органах мужчин и женщин.

В канале мужского органа находили ручки, вязальные иглы, колосья, карандаши, катетеры, зубочистки, у детей мужского пола — горошинки, бобы. Все это вводилось в половой орган с целью раздражения и мастурбации. И нередки были случаи, когда извлечь обратно инородное тело мастурбирующему не удавалось. Тогда они прибегали к вспомогательным инструментам и только глубже проталкивали попавшие в половой орган предметы, отчего получалось пробуравливание мочевого пузыря, воспаление прямой кишки и — смерть, тяжелая мучительная смерть.

Знаменитый доктор Каценаве рассказывает об одном случае, где мужчина в пьяном виде ввел себе в член колос, длиною в 5 дюймов и, раздражая слизистую оболочку, протолкнул его в мочевой пузырь. В Пражском Анатомическом Музее хранится большая вязальная игла, введенная юношей, занимавшимся онанизмом, в мочеиспускательный канал. Игла облепилась известью, вызвала нагноение тазовых органов, а также общий перетонит и жестокую, по мучениям, смерть юноши.

Знаменитый Дипутрен передает случай об одном юноше, который в искании более утонченных ощущений, продел свой половой член через трубку и не мог его оттуда извлечь. Больному угрожала гангрена, и только при помощи щипцов и других вспомогательных инструментов удалось освободить половой орган юноши, не поранив его.

Другой случай произошел с юношей во время мастурбации, когда он, купаясь в ванной, воткнул свой орган в отверстие сточной трубы и, когда орган его пришел в состояние эрекции, то несчастный, напрягая все свои усилия, не мог никак освободить его. Величайших трудов потребовалось для того, чтобы избавить юношу от мук.

Растительные стебли играют огромную роль у очень многих онаников, пользующихся ими для введения в половой орган.

Весь этот каталог пользуемых мужчинами инструментов должен быть удесятерен пря перечисление инородных тел, вводимых женщинами в половую область. У женщин, например, находили бутылки из-под одеколона, кисточки для бритья, морковь, головные шпильки, бокал — шириною в 3 и длиною в 4 дюйма. Доктор Мавель сообщает о случае введения одной беременной женщиной, расположенной к онанизму, в свою половую область деревянной перечницы, футляр которой сломался, и рассыпавшийся перец вызвал такое воспаление, что женщина смертельно заболела вульвовагенитом.

У женщин порок онанирования особенно протекает остро еще вследствие того, что наружные половые части ее органа очень удобны для мастурбации. Женщины зачастую онанируют не всю половую часть, а только клитор, другие онанируют половую щель.

ОНАНИРОВАНИЕ КЛИТОРА

Этот отросток у некоторых женщин принимает размеры, напоминающие собою мужской член, и тогда женщины прибегают к онанированию с другими женщинами, так как клитор по строению своему, в медицинском смысле слова, и является миниатюрным мужским половым членом. Этот орган имеет головку, крайнюю плоть, мышцы и обладает всеми функциями мужского члена в случаях возбудимости (эрекция).

У абиссинских женщин, до введения христианства, производилось обрезание женщин (в центральной Африке). Доктор Бартавинус отмечает, что ему довелось видеть у женщин клитор, толщиной в палец и длиною в 6 дюймов. Все эти сведения укрепляют в женщине стремление онанировать клитором, который дает желательный для них эффект.

Не приходится доказывать, что грудные железы и половые органы имеют между собой связь. Мы это наблюдаем у женщин в периоде беременности, когда груди набухают, а дальше в периоде кормления. Многие врачи называют грудные железы в своих трудах — половыми железами. Однако, случаи возбуждения, главным образом, онанирования женщинами грудных желез наблюдаются не так часто. Онанирование происходит, путем раздражения одной грудной железы или обеих, этот способ ведет к крайнему половому возбуждению и дает соответствующий эффект.

Известно также, что многие женщины онанировали одновременно половые части свои и железы. Все эти формы ведут, конечно, к тяжелым явлениям, и вот об этой части мы поговорим в следующей главе.

ПОЛОВАЯ ПСИХОПАТИЯ

Целый ряд авторов специальных трудов по онанизму определяет ряд половых аномалий, как например, совокупление в рот, онанирование бедрами, мастурбацию грудей, как онанизм. Я не согласен с ними, потому что нельзя отнести к психическим явлениям, к каковым я причисляю упомянутые случаи, указанные формы извращения, так как они влекут за собою психическую развращенность и поэтому правильней отнести их к половой психопатии.

Наиболее распространены случаи совокупления через задний проход (педерастия). Я сторонник того, чтобы и эту форму не относить к онанизму, ибо она не возникает у вполне нормальных людей, расположенных к онанизму. Я останавливаюсь на этих формах только потому, чтобы доказать человечеству, к какой разнузданности может привести его половой инстинкт и в какую безграничную сферу разврата он ввергает его. По общим наблюдениям и статистике можно с уверенностью свидетельствовать, что пороку этому в значительно большей степени предаются женщины, чем мужчины.

Сафо (известная лесбосская поэтесса), жившая в VII веке до рождения Христова, онанировала с молодыми лесбийками, проявляя инициативу в том, чтобы половую страсть удовлетворить языком, причем делалось это в присутствии мужчин. Мы знаем множество таких случаев у греков, когда одни женщины вызывают половое возбуждение у других, путем лизания языком половых частей другой женщины. Эта форма извращенности наблюдалась у женщин всех классов.

В ЧЕМ СУЩНОСТЬ ОНАНИЗМА?

Все изложенное выше почти исчерпывающе отвечает на поставленный здесь заголовок. Под словом онанизм мы понимаем неестественное удовлетворение половых инстинктов. Эта противоестественность как будто бы дает аналогичный эффект, как при совокуплении: и в первом, и во втором случае наивысшее напряжение влечет за собою семяизвержение; однако, онанизм оказывает на нервную систему губительное действие, так как непосредственно связан с искусственным разжиганием фантазии и воображения.

Во время рукоблудия и у мужчин, и у женщин лицо пылает, возникает общая напряженность и тела, и взора, появляется дрожание рук, сердечная деятельность особенно повышена, дыхание учащено, черты лица бессмысленно торжественны; субъект в каком-то трансе и естественно, что все это вызывается наивысшим напряжением всей нервной системы, результатом чего бывает функциональное ослабление мышц и всех органов, принимавших участие в этом акте. Мозговая ткань ослаблена и, следовательно, умственное ослабление у пациента прогрессирует (развивается).

Совокупление же проходит более нормально: нет необходимости разжигать свое воображение, ибо воображаемый субъект, противоположный пол с вами, необходимые манипуляции заменены большим темпераментным согреванием двух тел и трением половых органов, которые при нормальном взаимоотношении дают необходимый эффект весьма быстро.

Половое влечение вообще зависит от целого ряда индивидуальных особенностей тех или иных лиц, и, конечно, оно стоит в прямой зависимости от особенностей народа, расы, климата, образа жизни и всего окружения отдельных лиц. Следовательно, и отклонения в отношении половых извращений также зависят от указанных особенностей.

Эти наблюдения с большей яркостью выпирают в животном мире, там, где актив принадлежит самцу, а самка подчинена настойчивости самца. У людей мы наблюдаем обратные явления, когда женщина значительно активнее в этом процессе мужчин. Легендарными кажутся повествования древних авторов о Семирамиде, Клеопатре, Мессалине и других женщинах различных эпох, отмеченных исключительными ненормальностями половых своих инстинктов. Невольно вспоминаешь Людовика XV, Маркиза Помпадур, а вместе с ними и все те оргии, которые существовали при дворах, среди довольных жизнью людей, сытых, властных, никакими заботами не обремененных. История упоминает о случаях, когда мужчины на полуострове Маллаке (в Патани) вынуждены были защищать свой половой орган от натиска женщин специальным поясом.

Медициной отмечено, что женщины не столь легко возбудимы, как мужчины, но раз они в такое состояние пришли, они менее способны владеть собою, нежели их противники; и здесь, конечно, огромную роль играет строение нервной системы женщин. Мы можем отнестись с достаточным доверием к заключению Шарля, который говорит, что темперамент женщин награждает их желаниями гораздо более резко, чем мужчин. В то время когда одни из них низводят свой темперамент до нуля, желание и похоть у других принимает неимоверные размеры.

Данный автор имел много наблюдений и считается знатоком жизни половой сферы женщин. Его гипотеза, что женщины как в отношении половых инстинктов, так и характера чрезвычайно разнообразны, может служить нам разгадкой многих явлений природы женщин и неестественных отклонений в сторону извращенности. Вот почему, если женщина онанирует, то она вкладывает в этот акт такую огромную фантазию, такую активную жертвенность, перед которой действия мужчин блекнут. Следует, конечно, понимать, что выводы наши не являются статистикой цифр, а только наблюдениями практической жизни.

СТЕПЕНЬ РАСПРОСТРАНЕНИЯ ОНАНИЗМА

Точной статистики в этом вопросе не существует, но мне думается, что мир и не нуждается в ней, так как существуют вполне понятные препятствия. Делались попытки в сторону получения анкетных ответов на опросные листы, на основании воспоминаний школьного периода, но они ни к чему не привели. Аналогичные анкеты предпринимались для выяснения количества сифилитиков и естественно, что результаты могли бы быть такие же, как и при исследовании онаников. Однако, здесь на помощь пришла регистрация специалистов врачей, и, благодаря этому, мы располагаем более или менее точными данными. Однако, отсутствие статистики не мешает нам, врачам, утверждать, что онанизм— самая распространенная болезнь.

Численность онанистов — 90%, и здесь я не только не преувеличил, но, быть может, даже преуменьшил это число, и никто из массы не подозревает, каких эпидемических размеров приняла эта болезнь. Конечно, не следует становиться на точку зрения врачей, утверждающих, что почти все сто процентов людей — онаники, хотя я допускаю, что почти каждый человек, быть может, случайно и недолго онанировал. Все авторы солидарны со мною в том, что к моменту половой зрелости у многих людей склонность к онанизму падает и вытесняется она окончательно правильным совокуплением. Еще в доисторические времена, в глубочайшей древности, как мы указывали выше, у греков и римлян, а главное у иудеев, где онанизм проводился вне всякого стыда, он проникал во все уголки земного шара.

Там, где климат не особенно располагает к половой деятельности — онанизм менее распространен. Холодный северянин гораздо реже доступен этому пороку, чем южанин. Тут, конечно, играют роль флегматичность, темперамент, вопросы питания, социальная разновидность и т. п. Не лишено интереса наше наблюдение за распространением онанизма среди животных.

ОНАНИЗМ У ЖИВОТНЫХ

Утверждение Вольтера, что онанизм наблюдается исключительно среди обезьян, как я указал выше, неправильно. Среди животных, как и среди ребят, зоологи отмечают склонность к онанистическим манипуляциям или, вернее говоря, стремление искусственным трением согреть свои половые части и удовлетвориться. Это особенно можно наблюдать среди собак, которые ложатся на спину и задними лапами пытаются ударять себя по половым органам. Нередко можно наблюдать, как одна собака лижет другой или себе самой член. Очень жестокие последствия дает онанизм у лошадей; и это отмечают многие коннозаводчики и любители породистых жеребцов. Лошади выполняют свои действия, путем манипулирования животом полового органа. Мне известен случай, когда жеребец долго тер напряженный член 3—4 раза на день передними ногами, вызывая семяизвержение. Эту ценную лошадь пытались лечить холодными обливаниями, и, таким образом, животное удалось отучить от этого порока. В Париже демонстрировали слона, который определенными движениями достигал большого полового возбуждения и так часто прибегал к этому, что лечившие его ветеринары считали столь частое семяизвержение причиной его смерти.

Те, кто хотят убедиться в правильности наших наблюдений, могут в любом зоологическом саду, проследив за времяпрепровождением животных, получить подтверждения изложенных здесь фактов.

ОНАНИЗМ В РАЗНЫЕ ПЕРИОДЫ ЖИЗНИ

Здесь, главным образом, мы должны отметить формы онанизма у грудных детей, у детей школьного возраста, у юношей и девиц, в период полового развития, онанизм в зрелые годы и онанизм в старости.

У грудных детей, как мы указали выше, этот порок является бессознательным и более походит в осуществлении его на аналогичное явление у животных. К этому надо прибавить бессознательное движение детской ручки о грудь кормилицы.

Фьюрбингер опубликовал случай наблюдения онанистических склонностей у ребенка 4—5 мес. Он же указывает на очень редкий случай припадков у 13-тимесячной девочки, страдавшей ими до 9-тилетнего возраста. Врачи не могли определить причин, вызвавших это явление, но наблюдавшиеся во время припадков моменты колоссального общего возбуждения заставили обратиться медиков, пользовавших эту больную, в сторону подозрения половой заболеваемости. И, действительно, было установлено, что эта девочка бессознательно в припадке переживала глубокое половое наслаждение.

Дальше у 3-хлетней девочки (наследственность — душевнобольная) наблюдалось онанирование даже в процессе крепкого сна.

Профессор Фогель рассказывает, что он знал мальчика, который проявлял склонность к онанизму, будучи годовалым ребенком, причем он этого достигал трением одного бедра о другое, от чего получался такой половой эффект, что конвульсии приводили к истечению из члена жидкости, а после этого ребенок впадал в глубокий сон. Доктор Бланш передает случай с 17-тимесячным ребенком, девочкой, которая предавалась онанизму, обращаясь к услугам своей руки и трению бедер. Это так долго продолжалось, что у ребенка появилась повышенная раздражительность всей нервной системы, апатия, отсутствие аппетита и т. п. характерные признаки, сопровождающие этот порок.

На этом мы можем кончить наши наблюдения над онанизмом у маленьких детей. Но раньше, чем перейти к новой главе, в которой я собираюсь осветить вопрос развития этой болезни у детей школьного возраста, я несколько наблюдений посвящу еще одной весьма родственной онанизму форме.

СОСАТЕЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ

С самого раннего детства услужливые няньки, матери и мамки суют ребенку в рот соску, пытаясь таким путем унять орущего младенца. По наблюдениям многих врачей, это есть первая стадия, располагающая младенца к сосательным процессам, удовлетворяющим его. Отсюда и возникает у ребенка бессознательное влечение к сосательным навыкам.

Мне приходилось наблюдать детей, которые сосут свой собственный язык, пальцы, губы, случайные предметы, руку, ладонь, бутылки из-под сосок, но все это можно отнести к бессознательным, замаскированным процессам, порождающим у детей влечение к соске. Однако, эта дурная привычка служит весьма серьезным моментом, располагающим к онанизму.

В подтверждение этих наблюдений я могу привести факты, когда пытались лишать детей возможности сосания, и они заполняли это лишение бессознательными движениями бедер и толканиями рукой половых органов. Все, кому надлежит заботиться о судьбе детей, должны следить за тем, чтобы соска была совершенно искоренена из обихода младенца, это необходимо не только с точки зрения эстетического воспитания ребенка, но и со стороны нормального развития всех функций его.

ОНАНИЗМ У ДЕТЕЙ СТАРШЕГО ВОЗРАСТА

Все то, что я излагал до сих пор, может служить предметом обсуждения, как материалы теоретических выводов с тем, однако, что явления эти имеют своей исходной точкой врожденное предрасположение к онанизму и постепенное развитие этого порока. Эту главу я должен назвать главой трагического повествования, ибо речь идет о целом поколении и о поколениях сотен тысяч и десятков тысяч детей, скошенных извращенностью, как весенняя трава к осени. Когда мне доводилось читать поэтическое описание садов, парков, зеленых всходов, я каждый раз мысленно останавливался на процессе роста и развития детей и мысленно подводил печальные итоги их существованию. И, читая эту главу, вдумайтесь в то, что вам сообщает человек, на чьих глазах увяла и потухла не одна молодая жизнь.

Говоря об онанизме среди детей школьного возраста, нам не приходится подчеркивать предрасположения, так как в большинстве случаев этот порок наступает, как мотив к подражанию другим. Мы наблюдаем в народных школах, гимназиях, лицеях и других учебных заведениях, как дети, подражая товарищам, начинают заниматься рукоблудием. Мы знаем множество случаев, когда одни вначале с отвращением отходят от этого сладострастия, но тут же, под влиянием угроз товарищей, вынуждены возвратиться к онанизму, предаваясь ему все с большим и большим желанием. Самый опасный в этом отношении возраст — это период развития мальчика от 12—14 лет. Еще доктор Петер Франк в 1780 г. писал по этому поводу: «С каким ужасом я просматриваю сообщения о результатах эпидемии онанизма во многих школах разных стран; здесь учителя бессильны чем-нибудь помочь, так как они не успевают проследить за всеми детьми, а по статистике до 40 детей на один класс занимаются онанизмом. Жутко от этих ужасных фактов и учета последствий его».

В английских народных школах (1893 год) наблюдались случаи повального онанизма среди учащихся. Здесь дети различных возрастов дошли до того, что пороки их напоминали собою худшие времена древней Греции и коронованного Рима, когда оргии и разврат вытесняли культуру и цивилизацию.

Фурнье сообщает потрясающие сведения об онанизме во Франции. Здесь в общественных институтах старшие ученики всячески развращают младших, сожительствуя с ними различными приемами и утонченными способами.

Профессор Шиллер в специальном труде, посвященном наблюдениям над онаниками, за 34-х летнюю свою деятельность приводит потрясающие материалы развития этой болезни в германских школах, среди учащихся от 6-го до 1-го классов. Я лично знаю одну гимназию в Саксонии, в которой онанизм практиковался среди учеников, начиная с 3-го класса, причем он принимал такую скрытую форму, что ученики умудрялись прибегать к онанизму во время занятий, совершенно незаметно для взоров учительского персонала.

Один из учеников сознался доктору Коху и заявил: «Сверху мы держали книжку Цезаря, прикрывая ею наши действия, а внизу через брюки друг друга ласкали». Многие из учеников прорывали карманы своих брюк и, засовывая туда руки, во время уроков онанировали. Я думаю, что достаточно вышеприведенных фактов, чтобы внушить всем заинтересованным в сохранении гигиены школ и здоровья детей лицам и учреждениям, что необходимо усилить надзор за подрастающим поколением, отвлекая их разумными замятиями, вовлекая их в общественность, в круговорот жизни, и создавая, таким образом, то окружение, которое изолирует детей от этого порока.

ОНАНИЗМ СРЕДИ ЮНОШЕСТВА

Жгучий вопрос, который задет мною в этой книге, принимает все более и более острые формы выражения его с переходом к оценке этого порока у детей старшего возраста, и в особенности у юношей обоего пола. К величайшему нашему утешению, мы можем засвидетельствовать, что в этом возрасте онанизм несколько понижается, ибо повышается умственная работа, которая господствует над желаниями и страстями. Есть врачи, со значительным опытом, «читающие, однако, что у мужчин до 24 лет, а у женщин до 20 занятия онанизмом принимают все более и более распространенный характер и что понижение склонностей к онанизму идет у этих лиц замедленным темпом.

Надо принять во внимание, что этот возраст сопровождается полным пробуждением человеческой страсти. Темперамент получает полное развитие к 25 годам у мужчин и к 20-тилетнему возрасту у девушек и женщин, и вполне естественно, что те и другие не в состоянии полностью удовлетворить тот запас энергии и зовущих к полу токов нормальным путем. Малокровие и бледная немочь женщин подтверждает как бы приведенное выше мнение врачей, но я утверждаю, что контроль разума ослабляет онанистические тенденции у юношества. Однако, пагубность их сказывается и тут, в виде истощенности физических и умственных функций человека.

Есть возможность бороться с этим злом и именно среди юношей: эта возможность коренится в умелом использовании умственных запросов, исканий общественности, в вовлечении в круговорот государственных функций этого нарождающегося поколения. В этом долг каждого из нас, а успехи — очевидны.

ОНАНИЗМ В ЗРЕЛОМ ПЕРИОДЕ

Среди так называемых «старых дев» онанизм имеет, конечно, неоспоримо большой процент. Объясняется это тем, что мужчинам наиболее доступны совокупления и поэтому они избавлены от обращения к низменному пороку.

Фьюрбингер утверждает, что ему известны случаи, где отцы значительного семейства не могли никак отказаться от своей страсти к дурным увлечениям, несмотря на то, что свободное совокупление представляло для них широкие возможности. «Мы знаем случай,— утверждает Фьюрбингер,— когда один очень богатый человек, банкир, по своему социальному положению, над которым я имел наблюдение во время его путешествий, имея возможность свободно удовлетворять свою страсть нормальным путем — охотнее онанировал».

Конечно, алкоголь имеет свое положительное для онанистов влияние, и в большинстве случаев, люди, расположенные к потреблению напитков, чаще всего и являются специфическими онанистами. Во-первых, потому, что с момента наступления опьянения утрачивается у этих лиц нравственный контроль над собственными действиями, а половая сфера так естественно отзывается на алкогольный дурман, что здесь вполне обеспечены жертвы от взаимной связи алкоголя и половой страсти.

ОНАНИЗМ В СТАРОСТИ

Естественно, что в старости все зовущие к извращенностям функции, падают, природа ослабляет половую деятельность, желания угасают и говорить здесь о противоестественных удовлетворениях, путем онанизма, как будто бы не приходится.

Но я имею неопровержимые данные, дающие мне право утверждать, что склонность к онанизму наблюдается в возрасте до 60—70 лет. Конечно, напряжение мужского члена далеко не отвечает той эрекции, которая является как бы необходимым условием для онанизма, но ничего нет удивительного в том, что старики и старухи пытаются обострять свои половые искания, утончая их рукоблудием.

Профессор Бех сообщает о повышенном онанизме у 66-тилетней старухи, который прогрессировал, вследствие болезни старухи глистами. В общем, онанизм на старости лет явление, конечно, редкое. Я упомянул об этом, чтобы доказать, что все возрасты расположены к удовлетворению своей страсти каким угодно путем.
перевод: С. Раева

1. Почему не удавили детской шапочкой, почему не вытянули тонкую, в пушистых иглах, нить, не накинули петельку на бледное горлышко? Мама дорогая, я рождался с такими трудностями, что доктора в один голос сказали: «Ебанутым будет!»

Меня тащили, как сорняк, и щипцы с акульим лязгом соскакивали с младенческой головки. Я родился переношенным и желтушным, страдал круглосуточным энурезом. Семья-то конфликтная, неблагополучная – вот и сдали в ясли. Все, что помню, – так это няньку, Оксаной звали. О ней скажу, английски мысля: я хотел иметь ее ноги, отрезанными, у себя в шкафу. Чтобы играть.

Вы даже не представляете, как хорошо можно играть отрезанными ногами, я бы всю ночь играл отрезанными ногами. Ведь ни братика, ни сестрички – все детство в одиночестве.

И не было никакого энуреза! Ложь, какая ложь! Провокация! Жидовская собака Эмма, спаниель! Она пару раз нассала в мою кроватку, а родители, умники херовы, нет чтоб обследовать сынишку, говорят:

– Раз обсыкается – так мы его в ясли, пусть и другие с ним помучаются!

Я вот что думаю: не Эмма – они сами бы мне в постель нассали. Меня только бабушка и любила. Мы целое лето проводили вместе – и в церковь ходили, и на кладбище. Бабушка непременно останавливалась возле детских могилок и читала вслух имя похороненного ребенка:

– Анечка Мельниченко… десять годиков прожила…

Я, задыхаясь, сжимал бабушкину ладонь и лихорадочно бормотал:

– Покажи, покажи про Анечку.

Лицедействуя, бабушка преображалась, говорила на два голоса: душным басом и слабеньким писком:

– Вышла вот однажды Анечка погулять без спросу, зашла в незнакомый двор и в яму глубокую упала. Заплакала Анечка, стала маму звать, а земелька в яму сыплется. Засыпало Анечке ножки по коленки.

Бабушка тоненько причитала Анечкиным голоском, и сердце мое бралось сладкой изморозью, и в животе шелестело и смеялось.

– Проходит мимо ямы дяденька, заглянул туда и спрашивает: «А что ты, Анечка, здесь делаешь?» – «Я из дома без спросу ушла, в яму упала, помогите, дяденька миленький!» – «Не буду я помогать тебе, Анечка, ты не слушалась мамочку!» – и ушел дяденька. А земля-то сыплется, по пояс засыпало Анечку. Тут проходит мимо тетенька: «Что ты, Анечка, в яме делаешь?» А Анечка плачет: «Я из дома без спросу ушла и упала в яму». А тетенька как рассердится: «Раз ты такая непослушная девочка, пусть тебя совсем землей засыплет!» И засыпало землей Анечке глазки, ротик, носик, ушки. Умерла Анечка.

К концу бабушкиного спектакля я был совершенно невменяемый, потный, трепещущий.

Помню стихи, что читал на могильных плитах. Моя хрестоматия.

Ветка тихо шелестит.
Наша дочка крепко спит.
Но не вечно наше горе,
Подожди – придем мы вскоре.

Или вот несказанный плач по Илюше Гарцу:

К твоей безвременной могиле
Моя тропа не зарастет.
Сыночек мой, твой образ милый
Всегда сюда меня зовет.

Пошел Илюша на речку купаться. Я изображал тонущего мальчика, заклинающего смерть-бабушку о жизни. Смерть неумолима, как бабушка.

Когда она умерла, я зажил тревожно и мнительно, все плакал и хворал, точно что-то тлело во мне. Однажды сквозь зыбкую дрему я услышал затаенный стук в окошко, открыл глаза и увидел прильнувшее к стеклу лунное бабушкино лицо. Я вытянул к ней во всю длину руки, и бабушка оказалась рядом.

– Что ж ты не спишь, чего плачешь, внучек?

Я возбужденно исцеловал ей пахнущие землей и грибами босые венозные ноги:

– Бабушка, покажи про меня, сил нет!

Бабушка смешно, как маятник, качала головой. Из кармана своего загробного халата она вытащила
комочек глины, ловко скатала пальцами две пуговички и положила на мои бессонные глаза:

– Угомон на правый бочок… угомон на левый бочок, чтоб не плакал мой внучок, – и я, послушный, как Илюша Гарц, заснул, и не плакал, и не болел больше.

Как мало хорошего написано о старушках, об их повадках, привязанностях, местах обитания! Во мне давно зреет нобелевский сюжетец: олигофрен в степени легкой дебильности привел к себе в дом симпатичную старуху и изнасиловал. С целью сокрытия преступления он связал ей руки и принялся душить, но старуха заплакала, тогда он пожалел ее и отпустил. Олигофрена звали Ромео, а старуху – Джульетта.

А я блестяще-таки учился. Я был в классе первый ученик. На уроках мог смеяться, бегать по партам, хулиганить и пакостничать – мне все прощалось. Учителя только говорили:

– Иди лучше в коридоре погуляй, не мешай менее способным детям заниматься.

Никто так не знал ботанику и зоологию. У меня были лучшие гербарии и коллекции бабочек. Я раздобыл набор медицинских инструментов – скальпели, пилы, иглы, самостоятельно препарировал мертвых птиц и животных, мастерил чучела, иных хоронил в прелестных гробиках. Соседского кота я зарыл в цветочном горшке. Потом эксгумировал раз двести, постигая процесс разложения. Если бы вы зашли в мою комнату, то замерли бы в научном восхищении: шикарно выполненное чучело спаниеля, скелет баклана, как живая, кобылья голова у изголовья, склянки с заморенными на спирту пернатыми и земноводными и, конечно же, книги, книги, книги…

2. Вы оглушены свежестью и богатством моего рассказа. Ждали, признайтесь, литературного курьеза – совокупился с овцой, пренебрег пьяной шлюхой, по предложению незнакомого мужчины в сортире дрочили друг другу… Какая чушь! Хочу одного, чтобы прочли вы и сказали: «Вот как хорошо! Мой кругозор расширился».

Болезненная черта моей психики – страсть к поэтизации всего сущего. Но пусть вас не смущает, что талантливый рассказчик – душевно здоровый человек.

Я дегенерат высшего порядка. По лаконичности мысли, тут уж никуда не денешься, я китаец. По концентрации тоскующе-обиженного либидо – малоросская мать-девица, обольщенная в вишневом садочке красавцем москалем. Хожу, плетусь по дорогам с тяжелым пузом, веночек на голове, и чуть что – бегу топиться.

У меня ленивые ладони, вместо сердца – спившаяся скрипка, плаксивый рот, вдовьи морщины, лицо сморщенное, как изюм. Путь мой неведом, я бреду дальше чем на хуй. Передо мной избитый пыльный шлях, и мысли катятся шумнее цыган, полуголые и красивые, как Будды.

Я произошел от страха, живу погоней за впечатлениями, за свежим ужасом попрусь в любой конец города. Я лелею мой страх, культивирую его, желтого.

Вообразите, было семеро мужчин, и самый главный – в мерцающих, как слезы Господни, доспехах. Он опирался на широкий меч, заменявший ему костыль. В окрестных полях, что вокруг мшистого замка скандинавских предков, они устраивали ночные облавы на недоумков пастушков.

В просторных каменных покоях после успешного набега богохульствовали, пидерили напропалую, вспарывали пойманным подпаскам худые животы и насиловали в зияющие раны, усаживались верхом на умирающих и похотливо елозили узловатыми чреслами по скользким от крови телам.

Тысяча бледных факелов сомкнулась в сплошное огневое кольцо вокруг мшистого замка в ночь на черную среду. Восемь жестоких товарищей предстали перед судом Божьим и человеческим по обвинению в ереси и убийствах. Моя публичная исповедь, глумливая, на коленях, оставила на бронзовом лице распятого божества гримасу ужаса и отвращения. Щетинистый епископ, председатель трибунала, только и мог, что вздымать толстые пальцы для крестного знамения. Я обратился к справедливому суду с просьбой о недельном молении добрых прихожан за упокой грешной души. В назначенный день нас торжественно вздернули на городской площади, к неуемной радости вонючих крестьян, съехавшихся за сорок верст поглазеть на казнь. После повешения наши бездыханные тела предали всеочищающему огню, а пепел свалили в сточную канаву. С тех пор я всегда и везде. Это называют ложной памятью.

3. Неприкаянный я, ох неприкаянный. Мне трудно говорить, сбиваюсь на патетику. Я задыхаюсь, я смущен. Читайте эти строки через вуаль.

У меня постоянная девушка. Ее зовут Анжела. С ней я беспомощный и чудовищно капризный. Она носит меня в ванную на руках, моет, как маленького, детским мылом, без мочалки, одной ладонью, вверх-вниз, между ягодиц, и говорит, сжимая в горсти:

– Ты хер когда в последний раз мыл?

Я млею от бесстыдной постановки вопроса, я розовею – какой конфуз! – и шлепаю по воде, забрызгивая ей халат.

– А потом этим хером немытым в меня полезешь. – Анжела кутает меня махровым полотенцем и вынимает из ванны, я болтаю ногами и делаю все, чтобы она меня уронила. – Не вертись! Ну, кто-нибудь еще возился так с тобой, дурачок?

Ташка! Ташенька! Я скучаю по тебе, блядь моя солнечная.

Я помнил всех ее любовников, помнил лучше, чем она, знал их поименно, имел представление об анатомических особенностях их пенисов, ночами сходил с ума и в слезливой немощи грыз худенькую свою подушечку, дошел до полного маразма и завел что-то вроде двух колод карт. Первую, объемистую, пригодную для игры в покер, составляли Ташкины мужики. Вторую, тощенькую, составляли мои женщины – я «бился» ими, карт катастрофически не хватало. Я не считал минет за полноценный половой акт, но тогда – «подержалась за член» я относил к упрощенному соитию, заводил новую карту, случал и получившуюся парочку откладывал в отбой.

Я сбежал от нее в ноябре, когда гинеколог, брезгливый и быстрый, шарил, как вор, между ног моей душеньки, вычищая нашу совместную оплошность. Через месяц я затосковал и решил воротиться. Но меня забыли – она успела снюхаться с другим. Меня поставили в известность:

– У него, в отличие от тебя, всегда под рукой гондоны.

– Гондоны, – умилился я.

– Он таксист. Представь, полный бардачок гондонов.

Полный бардачок… Невесомыми пальцами коснулся ее плеча, но услышал лошадиное фырканье:

– Я спешу! – и потрусила, покачивая жопой, как авоськой.

Чутьем хирурга я уловил: еще мгновение – и потеряю. Я предпочел не слушать чушь: «подлец» и «руки убери». Опыт подсказывал, что женщине не нужно затыкать рот. Достаточно заткнуть пизду. В сущности, изнасилование – это тот же самый половой акт, с той разницей, что первые минуты женщина не очень хочет.

Бесчувственная! В разлуке я сошелся с гордой мудаковатой женщиной Ульяной. Она иногда приходила ко мне по утрам, и на кухне по-семейному гремели кастрюли, яичница взрывалась на сковородке, как порох.

Недавно встретились в метро: плащик, платочек, похожа на козочку. Я сказал:

– Ульяна, я жрать хочу, – и подумал, что, как ни скажи, а звучит хреново: Ульяна, Уля, Яна, Ляна…

Пригласила домой, поставила на стол жестянку со шпротами и думала, что расщедрилась. Я, как пеликан, заглотнул рыбку-другую, от жадности подавился, звонко раскашлялся, расплевал жирные шпроты по всей кухне.

– Ничего страшного, зайчик, не смущайся, – сказала эта дура, – все естественное прекрасно, – и как бы между делом прибрала жестянку в холодильник. Дескать, вырыгал я свою порцию. Больше не положено.

Вот ей-богу, найду общественный сортир и на сахарной от свежей побелки стене напишу разборчиво, печатными буквами: «Я выебал куда хотел Ульяну Савченко, верную жену и заботливую мать», – и подпишусь, а лет через тридцать престарелый, но ревнивый Савченко ненароком забредет в тот сортир, прочтет надпись да и пристрелит меня из дробовика. Но раньше я напишу правду обо всех замужних стервах. Поджимайте хвостики, сучки! Иду в сортир. Разоблачать!

А пойду-ка я лучше на заседание к христианам, возьму самую красивую христианку и начну подминать под себя на глазах у паствы. Какой-нибудь юноша, истово верующий, ткнет мне в мошонку чугунным распятьем, но я, не потеряв самообладания, скажу, что сила в силе, а не в слабости, и все смазливые девки-христианки соблазнятся мной, и в течение многих лет мне будет кому позвонить, а не состоять в звании почетного поллюционера.

Неудачи стали преследовать меня даже в эротических снах. Бабы из грез моих, некрасивые и вульгарные, ведут себя отвратительно, не даются до самого последнего момента, я кончаю, не успев овладеть строптивой дрянью, просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и раздавленной в сперму мечтой.

В реальной жизни девки меня боятся, я их здорово подавляю. Мне всегда казалось, что пока я смотрю женщине в глаза, могу делать с ней все, что захочу. Теперь это не всегда получается. Как правило, никогда.

Официально заявляю: девственницы – мировое зло. По моему глубокому убеждению, младенцев женского пола сразу же после рожденья надо лишать плевы хирургическим путем. Скальпель хирурга спасет мир. Девственность как идеологический фетиш должна прекратить существование. Я полгода транжирил обморочные поцелуи на склочную девственницу с тельцем канарейки. Не уступая мольбам, она мочилась на персидские ковры моей души, и хитрые реснички дрожали, как крылышки осы. Я плакал по ночам, целуя собственные плечи и запястья, гладил стонущими пальцами бедра, шепча наивные слова любви самому себе.

Впрочем, моя внешность подталкивает даже самых отпетых шлюх к порядочности и половой бдительности. Иногда я чувствую, что на мне зарабатываются местечки в Раю.

4. Оправившись, стараемся подтереться так, чтоб не испачкать большого пальца, черепашьи втягиваем его, поджимаем, сознавая – надо бы без сердца, с холодным умом, иначе указательным бумагу насквозь, – вечно экономим, а надо бы в три слоя. А после с тревогой принюхиваемся, тщательно моем руки, опять принюхиваемся – приучены с детства. Потом за туалетный освежитель: примешать к запаху дерьма нежный цитрусовый запах. Дерьмо с цитрусом.

Сквозь небесное сито лезут солнечные пальцы. Что за шелковое затишье вокруг, и сердце не бредит бедой… В борще пластинки разваренного лука, точно туда остригли ногти. В левую руку, как отрубленную голову, государственное яйцо с розовым штампом, в правую – ножик. Резко надсекаем яичко, и оно улыбается широко. Но, взяв улыбку за края, вываливаем содержимое на сковородку. Шипи, шипи, досмеялось, горюшко!

В медовой безмятежности сквозь стены приходят посторонние образы, их инородность чарует: верещит младенец – не покормили, у юной матери перегорело молоко, она безуспешно цедится, цедится, мнет разжеванные соски и возбуждается. Я, симпатичный, гладенький, завернувшись в свежую, только из прачечной простыню, разглядываю собственный член, торчащий, как мухомор, из накрахмаленных складок.

Выйду на улицу, куплю рыдающие гладиолусы – и давай поджидать самую некрасивую, в дутой куртке, с серым шарфиком. С такой лучше всего. Каждую ночь перед сном говорит:

– Как ты можешь любить меня, такую некрасивую, – а глазенки счастливые, рыбьи, так и горят.

Но я уже не прошу женской привязанности. Пусть это будут запорожские казаки, мифические великаны с медными спинами. Они защитят меня от блевотного мира, нарекут Стебельком, или Соколиком, или как-нибудь еще ласково, с ними я воспряну, стану носить нож в крепком кожаном сапоге, смеяться с грохотом днепровских порогов, накручивая на палец ус, широкий, как лист папоротника.

На дворе вечер майской Победы, тлеющий уголек народной гордости в огненных потрохах фейерверка. Хоть вы, ветераны, примите меня! Быть может, сжалится седой орденоносец, зазовет домой. Меня напоят липовым чаем, покажут вылинявшие снимки сгинувших фронтовых товарищей, и я, угодливый внучек, с душой затяну балладу о синем платочке, и расчувствовавшийся дед подарит мне припрятанный с войны парабеллум.

Сеня, бывший фронтовик, кавалер ордена Красного Знамени. Сеня – эротическая ностальгия по моему отрочеству, сон издалека. Сытые летние вечера, бледная шпана из окрестных многоэтажек, одна на всех бутылка портвейна «Таврида», кто-нибудь лукаво предлагает:

– Может, к Сене завернем, – и остальные, смущаясь и хихикая, соглашаются, что да, действительно, иного выхода нет.

Толпа снималась со скамеек и шла в гости к Сене. Старик радовался немыслимо, поил ораву чаем или компотом, а после у всех желающих отсасывал.

5. А вот кто мне нравится, так это Гизлер. На днях заявился и над чашкой чая вспоминал, как бабушку хоронили:

– Дает мне папа два червонца для шофера, я думаю – одним обойдется. Шофер ни слова не сказал, но поджал губы. – Гизлер уморительно показал, как шофер поджал губы. – Поехали в крематорий, и все ямки на дороге были наши. На самой глубокой ямке бабушка выскочила из гроба, и ее ловили по всему автобусу!

Я смеялся до икоты. Гизлер по-доброму щурил глаза и, как и всякий рассказчик, чувствующий, что анекдот удался, на «бис» повторял с различными фиоритурами:

– Колесо в ямку, бабка из гроба. И поскакала, и поскакала. Мама кричит: «Лови-и-и бабушку!» – И смущенно хохотал, лучисто морща лоб.

Гизлер принципиально одинок, но страстен. «Дай, – говорит, – Бог денег. Тогда познакомлюсь с девушкой, приглашу в кафе, угощу шампанским, заговорю, свожу в парк, задушу и буду трахать, трахать, трахать!»

6. Прочь, прочь! Мартовское возбуждение-наваждение. Что-то необыкновенно скверное, злое.

Если я хочу охарактеризовать женщину, я говорю: «Она уродлива, как Рябунова!»

Верьте мне! Вы не знаете Рябунову, но я-то знаю! Я расскажу о ней чуть позже, а пока скажу другое.

Все собачники – копрофилы! Приглядитесь повнимательней. Как жадно пялятся они на собачий кал. Вид испражняющегося питомца взрывает канатные жилы на их висках: какой на этот раз? Цвета вяленой дыни или пористый, с зеленцой? Больные, настороженные люди.

А теперь, умоляю, о Рябуновой: рост метр шестьдесят, волосы – прелая солома, разваренные родимопятные уши, лоб скособоченный, маленький, в морщинах, два шрама – на виске и подбородке, брови – медвежьих лап объятия, глаза дистиллированные, нос сам по себе, кончик носа тоже сам по себе, скулы – широкие, якутские, она мордастенькая, эта Рябунова, рот кривой, зубы пломбированные, шея в чирьях, грудь – как мошонка, живот – гряда барханов, пятки – раздавленные персики. Боже, Боже, Боже! И не я ли в сумрачном детстве видел дворовую бабу, вправлявшую себе выпавшую матку?

Ее руки были в крови. Вагина искусала их не хуже бультерьера.

Ведь согласитесь, в женских половых органах есть нечто омерзительное, требующее наказания. Это – помойная яма, прорва, черная дыра. Звучит почти что как «please» и «да» – вкрадчивая просьба, приглашение, мол, пожалуйста, мистер, вот ребрышко, вот ляжка, а вот еще кусочек мяска, вы изумленно переспрашиваете: «Неужели эта пакость для меня?» – и слышите в ответ раскатистое, брызжущее венерическими соками, на все согласное: «Да!»

Женское начало, точнее, конец, таит в себе анархию и разруху, хаос и революции. Семантическая суть раскрывается в сочетании с предлогом «до». «Мне до пизды» – это значит: мне все равно, мне безразлична ваша судьба, это отчуждение, презрение, высокомерие, ханжество.

«До хуя» – отметим в первую очередь исчезновение личного местоимения как эгоистического элемента. Идиома безличностна, точнее, всеобщна, всемирна, космична. «До хуя» – это всегда множество, приятное количество, достаток, урожай. То есть, говоря языком математики: Пизда – это минус, а Хуй – это плюс.

Хуй – предмет деликатный. «Не на помойке нашел», – с юмором скажет хозяйственный, практичный обыватель, обертывая член целлофаном…

Презерватив создан с мыслью об охране члена, но не влагалища. Оберегается всегда нечто более ценное, а пизда пусть бурьяном зарастет. Вдумайтесь, чего только в ней не побывало: клизмы, лампочки, стройматериалы, бутылки, шланги, плечики для одежды, огурцы, цветные карандаши, полное собрание сочинений Достоевского и проч.

Пизда – это бессмысленная агрессия, «дать пизды» – отнюдь не миролюбивый акт мужской солидарности, полового угощения. Нет. Это горький, черный символ избиения себе подобного.

«Накрыться пиздой» – ничего общего с приобретением крова. Наоборот, фразеологический эквивалент термина «апокалипсис».

А вот Хуй – это Мона Лиза. Послать на хуй частенько означает отсыл к идеальному. Так молодых художников отсылают взглянуть на шедевры античности или эпохи Ренессанса. Наконец, хуем можно творить. Пример: В. Гизлер, «Этюд в багровых тонах». Простыня, хуй, менструальная кровь. 0,76 на 0,95.

Снова подвернулся Гизлер. Душенька Гизлер, мой Ги-Ги. Радость моя, муза моя, скорбь моя. Где ты сейчас, малыш, когда время истекает, жизнь истекает? Я это шкурой чувствую…

Все мужчины – герои.

Мой Ги-Ги. Обделаться можно. Ги-Ги. Охуеть.

7. В ожидании женщины я не могу заняться чем-нибудь еще. Я только жду. Гляжу в окно, сижу у телефона, прислушиваюсь к уличным шагам. Я истязаю член, как рядового. Лечь-встать. Когда появится она и, спустя лихорадочную минуту, размажет по бедру мой половой плевок: «Ты что, уже?» – я попытаюсь объяснить, что мы вдвоем с начала ожиданья.

Немногим известно: телефон – от сатаны. Шесть циферок-люциферок (чем хороша провинция!). Звонок. В трубке девичий голос, кто такая – не говорит. Договорились встретиться у метро, вечером, в половине десятого. Я для порядка спросил:

– А что мы будем делать в такое время?

Она смеется:

– Что-нибудь придумаем.

Иду к метро на встречу, не зная с кем. Жду. Кто-то дергает меня за рукав. Я оборачиваюсь и, спустя мгновение, извиваюсь в пыли, сбитый с ног оправленным в железо кулаком. Я еще могу подняться, но притворяюсь мертвым.

Мне не доверяют. Серая фигура присаживается на корточки. Рука в черной перчатке приподнимает мою поникшую голову за подбородок.

– Сомлел, пидор? – Рука превращается в пощечину. – Теперь говори: спасибо за ремонт.

Я цежу сквозь битый рот:

– Спасибо, только я здесь ни при чем. Я не пидор.

На них для конспирации надеты маски персонажей русских народных сказок. У зайца коротко купированы уши, лисица полностью закрашена в черный цвет, у медведя облупилась морда. В детстве у меня была маска волка с оторванной челюстью. Я вспоминаю, как двоюродный брат Саша, деловито раздиравший маску на части, беззаботно убеждал: «Дедушка закрасит, ничего видно не будет».

Заяц по-домашнему шепчет:

– Дите, совсем еще дите…

Что делает со мной простое звериное участие… Глаза выходят из берегов, я шумно дышу сквозь слипшиеся ноздри и рыдаю. У меня горячие и пористые щеки, и в каждой поре успела высохнуть слезинка.

Медведь, спекулируя отцовскими интонациями на вытянутых в трубочку губах, вздыхает:

– Ну кто ж дите так ногами хуячит, а?! – Он дует мне в лицо. – Цюньчик-то хоть цел? – и прыскает жидким смехом.

Моя тряпичная душа не жаждет романтической гибели.

Дивная космогоническая сцена на рынке. Маленький истертый алкашик говорит бульдожьего вида мяснику:

– Тебе Вова привет передавал…

– Рот закрой, падла, – отвечает огромный, в фартуке, мясник. Чавкает топор, врезаясь в тушу. Мясо брызжет во все стороны. На щеке алкашика повисает розовый, как пиявка, говяжий червячок.

8. Что же вы за люди такие?! Да вы замучили меня своим: «В тот день он выбрался на улицу с мыслью кого-нибудь убить. В рюкзаке у него были топор и нож. Навстречу женщина, топором ее по голове, труп в кусты. Отрезал груди и давай жрать – в каждой руке по арбузному ломтю, попеременно откусывает от каждого – хорошо!.. Но они, груди, жирные! „Сплюнь, сплюнь немедленно!“ Выплюнул! А во влагалище ветку засунул».

Совсем не так. Мужчина в старом драповом пальто и облезлой ушанке. На вид – взрослый, а лицо – детское, в редкой щетине. Я, семилетний, иду и монетками в варежке звеню. Он за мной как увязался, а я, строго-настрого предупрежденный, побежал… Куда?! От себя не убежишь.

9. Истинно говорю: мир катится к концу. Митрополит обрел дар речи и произнес по радио имя Божье в извращенной форме. В трамвай 12-го маршрута ввалился неопрятный клочкобородый старик с хозяйственной сумкой, прихваченной с боков изоляционной лентой, и вызвал жалость. Старику предложили почетное сиденье под компостером, но он отказался зловещими словами:

– Это место покойника.

Трамвай причалил к остановке, и не успел приятнейший мужчина с тубусом под мышкой присесть на злополучное кресло, как захрипел, ухватился за нагрудный карман, потом посинел и затих, выронив тубус. Все, кто стояли возле, отшатнулись, но одна прозорливая баба бросилась старику в ноги:

– Скажи, что ждет!

И тот, не задумываясь, предрек:

– Зима будет снежная, а весна – кровавая, – и вышел, грохоча бутылками.

По вагону прокатилось:

– Николай Угодник…

Очевидцы рассказывали, как на шестом этаже дома № 3 по улице Коржановской, на сияющем свежим цинком подоконнике стоял юноша в белых тряпках вокруг бедер и звонко возвещал:

– Я забираю мой космос с собой!

Сердобольная толпа уговаривала в одно горло:

– Кому он на хер нужен, космос твой! Оставляй себе и слезай, сорвешься, неровен час!

Юноша, с нарастающим звоном, в котором слились вызов с угрозой, возвестил вторично:

– Я забираю мой космос с собой! – лягнул пяткой кровельный лист, стрельнувший, как пистон. Юноша сдернул тряпки и показался толпе полностью обнаженным.

Народ так и ахнул:

– У мыша яйца больше!

Страшно закричал юноша, изо рта его вылетели кинжальные языки синего пламени, он притопнул, взмыл в воздух и штопором ввинтился в мутно-бирюзовую бездну небес.

10. Выбрался к морю, и солнце, воздух и вода в три дня сделали из меня кромешного урода. Обгорел, облез.

Волосы свалялись и закурчавились, желваки под глазами налились плодовой тяжестью. Вдобавок я обильно покрылся ватрушкообразными прыщами: розовый пухлый шанкр, величиной с крупную горошину, в середине ссохшаяся сукровица.

Поначалу меня даже принимали за местного наркомана, и не особо чванливые приезжие добродушно расспрашивали, почем в поселке анаша и где самый дешевый портвейн. А потом я вовсе загнил, и люди избегали обращаться ко мне за советами.

Я пытался противиться заразе, покупал щадящие кишечник ананасовые йогурты, но паршивел и шелушился. На теле проявились экземолишаеподобные разводы и зудящие наросты.

Аптекарша, не поднимая головы, выудила откуда-то снизу «Трихопол» и презрительно швырнула на прилавок. Я прямо-таки сник от обиды и пояснил:

– Это что-то вроде грибка. Мне нужна какая-нибудь протирка на спирту или эмульсия, – и сунул ей под нос узорчатую, как удав, руку.

Аптекарша брезгливо отпрянула.

– Протирка тут не поможет. – Она умно скривилась и надела очки в толстой оправе. – Вам, молодой человек, к врачу надо. Может, у вас инфекция в крови…

– Псориаз?! – гадливо охнул я.

– Похоже на псориаз. Или хуже… К врачу! В Алушту!

На улице ко мне подошел развязный испитой мужик, похожий на ведущего «Клуба кинопутешественников» Юрия Сенкевича. Он сказал сундучным голосом:

– Когда я пацаном работал в далеком северном порту Ванино, в механическом цеху случилось несчастье. Женщина попала волосами в токарный станок, и ей сломало шею.

– А у меня, – я пальцем потыкал в свои болячки, – горе. Что делать – не знаю. Подохну скоро! – задорно так сказал.

«Сенкевич» послюнил ноготь и сковырнул с моего плечевого прыща подсохшую гнойную накипь.

– Ты знаешь, что такое урина?

– Урина – это моча…

– Ты простудил кожу. – «Сенкевич» назидательно напряг указательный палец. – Когда заходишь в сортир, чем пахнет? Пахнет так, что глаза дерет? Это аммиак. Думаешь, хирурги перед операцией дезинфицируют руки спиртом?

Я молчал, раздавленный невежеством.

– Знаешь, что такое – родная урина?

– Урина – это моча.

– Она все может, родная урина.

Так я стал каждое утро обливаться золотистой мочой. Солнце выпаривало ее до кристаллов, и я сверкал, как соляной столб. Соседи потаенно вздыхали. Я подслушал их глухие голоса:

– Мальчик нездоров. Стульчак бы надо обрабатывать после него. Хлорной известью.

Я перестал оправляться в нашем уютном фанерном сортирчике. Таясь, я поднимался чуть свет и уходил в далекие камыши лимана, срал там, осторожный, как степной байбак, потом брел на дикий пляж, подальше от пансионатов и пионерских лагерей.

Я бросался в море и уплывал на одинокий утес, чтоб в уединении праздновать закат моего тела. В шторм вокруг утеса всегда бились тяжелые волны. Неудобный сам по себе, ребристый, скользкий утес постоянно захлестывало, и поверхность камня украшалась размозженными медузами и скальпами водорослей. На нем я холил, жалел свое больное тело, скоблил жесткой мочалкой, ссал в пригоршню, обливался, обсыхал – и опять терся мочалкой.

От скуки я вылавливал быстрых крабиков, целовал им клешенки, крабики щипались, и я раскусывал их пополам. Когда на скрипучих, с рыжими полозьями, катамаранах проплывали счастливые семьи, я распластывался на камне, сжимался, как анус, и с ненавистью бормотал:

– Прокаженный, прокаженный!

Я жил на камне весь день, питаясь сырыми злаками и похищенными фруктами. Если становилось невыносимо жарко, я сползал в широкую расщелину у воды. Каменный выступ защищал меня от прямых солнечных лучей, я лежал не шевелясь, разглядывая свои длинные белые ноги, ранящие сходством с дохлыми рыбинами.

Но вечер густел, напитывался ночью, и я выплывал на берег. Я подбирался к сумасшедшим огням дискотек и, хоронясь в тени треугольных кипарисов, созерцал танцующее людство, пахнущее дымом, сосисками, алкоголем, молоками. Я вгрызался глазами в каждую танцующую пару, вбирал их запах, примерял их чистые тела. Недобрым пастухом, завистливым, наблюдал я вверенное мне стадо, пас до последнего аккорда, а после, в тишине, уходил на ночлег в свою конурку и спал там до рассвета чутким собачьим сном.

Однажды ранним утром с моего утеса я увидел бредущую по берегу пару: тощий брюнет и блондинка. Они, бедняжечки, шептались вполголоса, а я слышал каждое слово. Тощего звали Глеб, безымянная блондинка называла его так. Они шли в бухту Любви. На крымском побережье много таких бухт. Собственно говоря, так называют все труднодоступные местечки, куда можно попасть только вплавь или по крутой, в ладонь шириной, тропинке.

Любовники заметили меня, стоящего на камне, но не придали значения моему существованию. Я был для них заурядной деталью ландшафта: «Когда бы вы ни вышли к морю, всегда на камне будет этот странный йог-полудурок».

Последний шторм, как ловкий шулер, перетасовал водяные пласты, и вместо теплой, как суп, воды, пришла ледяная зелень из самых глубин. В такой воде не купались даже дети. Только я, презирающий донельзя собственную плоть, плыл к моему убежищу.

Они решили пробираться в бухту по тропинке. У Глеба под худой спиной просвечивали ребра, блондинка шла, гримасничая ягодицами. Мой взгляд упал на них и задержался, но тут же был пережеван, растерт безжалостными, точно жернова, словами, которые шептали ягодицы.

Я привычно напоил мочалку, обтерся и озяб, с отвращением глянул в мутно-промозглый омут, куда мне предстояло прыгнуть через мгновение. Ледяная вода будто содрала кожу. Со мной чуть не случился приступ удушья, но я не позволил себе утонуть.

Глеб и блондинка осторожно карабкались от глаз подальше. Я полз за ними по обрывистой стене, проворный, как таракан.

Парочка сидела на одеяле, придавленном в четырех углах похожими на голые черепа камнями.

Огромный кулек с продуктами щелкал на ветру. Любовники уже подняли веселую возню, и тут, с отвесной стороны, явился незнакомец отвратительного вида, сухой и жилистый, в кровавых язвах. Он, не проронив ни слова, уселся ждать.

Уныло переглядываясь, любовники доели фрукты, свернули одеяло. Незнакомец встал во весь свой, как оказалось, исполинский, рост и закружился в стремительном туземном танце. Извиваясь червивым телом, он плясал, и страшная тишина, что сопутствовала танцу, приближала чувствительных любовников к обмороку. Им было бы достаточно выразительно воскликнуть: «П-шел вон, гнилье!» – и облезлый тиран сгинул бы и разложился в прах.

Сердце урода грохотало первобытным тамтамом. Сердца любовников мелко стучали, как скальная осыпь. Урод стянул плавки. Затравленным их лицам предстал жабьего цвета треугольник с черным гнездом, и из гнезда морщинистое горло.

Глеб вскочил на ноги, и раскаяние черным флером упало на его лицо. Он пятился, осторожно переставляя ноги, пока не сделал шаг в пустоту. Потом был крик. Тощий Глеб падал на острые камни, торчащие из воды, как обломки гигантской вставной челюсти.

Я спал около суток и проснулся совершенно исцеленным. Ни прыщика, ни пятнышка. Гладенький, как античная статуэтка. А когда вымыл голову, стал такая лапочка, что жена моего хозяина вздохнула мне вслед:

– Господи, и хорошенький же какой… Прямо – артистка, и все тут!

На пляже мне довелось быть свидетелем отвратительной сцены: компания подростков морально истязала взрослого юношу Борю. Особенно усердствовал один, именовавший себя Иннокентием.

Жестокие играли в волейбол, и Боря, толстый, застенчивый и прекрасный, в легких сандалиях, пытался втиснуться в их круг, топтался в песке, руками призывая мяч, покрикивал, шутил. Но Иннокентий, а вслед за ним другие, злословили сперва иносказательно, потом открыто, и вся эта картина была настолько невыносима, что я отправился домой с осадком в сердце.

«Как же я иногда завидую личностям, которые, приезжая в какую-нибудь страну и не зная местного наречия, могут спокойно созерцать красоты природы и архитектуры, абсолютно не отвлекаясь на то, что говорят вокруг них люди. Таким образом, они возвращают себе райское бытие, когда человеческие голоса становятся практически неотличимы от щебетания порхающих вокруг птиц. <…> В человеческом языке вообще слишком много слов. К родному языку, правда, с годами начинаешь относиться как к неизбежному злу, но даже еще один — это уже слишком. Ибо тогда ты вынужден употреблять, как минимум, в два раза больше слов. Тогда как мне кажется, что, общаясь между собой, люди вполне могли бы обойтись без большинства из них, а может быть даже, им вполне хватило бы щебетанья или мычанья. С этой точки зрения я никогда не понимала философов, которые не только не чувствуют избыточность языка, но и по сей день продолжают захламлять его все новыми и новыми терминами, предназначенными для обозначения каких-то совершенно невероятных тонкостей и сложностей, якобы присущих этому миру. Писатели хотя бы пользуются уже существующими словами, с наличием которых, опять-таки, еще как-то можно смириться как с неизбежным злом. Но придумывать еще и новые? Для чего? Однозначно у этих людей не все в порядке с головой, поскольку они не замечают таких простых и очевидных вещей. Какая-то своеобразная форма недоразвитости. Стоит только кого-нибудь из представителей этой профессии спросить о том, что такое, к примеру, добро, как он тут же, как ученый попугай, подробнейшим образом изложит вам, что это понятие восходит к очень древней традиции, и совершая его, человеку надлежит полностью от себя отречься, совсем не ждать благодарности и т.д., и т.п.. И так по любому поводу и на любую тему. Поэтому я, наверное, не совсем права. Философы являются достаточно умными представителями разнообразного животного мира. Странно, что их до сих пор не показывают в цирке».

«Обидно, но только с годами начинаешь понимать глубокую мудрость многих евангельских изречений. Про «возлюби ближнего», например. Как это все-таки важно совершенно искренне и непосредственно любить тех, с кем тебе приходится сталкиваться в жизни, особенно, конечно, начальство и прочих нужных людей. В принципе можно и всех, потому что никогда ведь не знаешь точно, кто тебе может пригодиться. Любить и, не стесняясь, высказывать свои восторги вслух. И людям приятно, и для тебя – залог успеха во всех начинаниях. Можно, конечно, и прикидываться. Но циничному субъекту всегда будет хоть чуть-чуть, но не хватать спонтанности, поэтому рано или поздно он начнет отставать от личностей, способных на неподдельные чувства. Всего ведь не предусмотришь, а непосредственному человеку и предвидеть ничего не надо, так как он всегда ко всему готов, и никакой самый совершенный детектор лжи его не расколет. Поэтому тому, кто всерьез рассчитывает на успех в этом мире, необходимо с юных лет воспитывать в себе способность любить окружающих. Ибо со временем, когда в твоей душе накопится злоба и раздражение на людей, никакие сознательные усилия и ухищрения тебе уже не помогут».

«Первую половину своей жизни ты посвящаешь чтению книг, изучению классики и вообще стараешься стать как можно умнее, чтобы потом на протяжении многих лет постоянно сталкиваться с самыми разнообразными проявлениями слабоумия и маразма. И так до тех пор, пока ты, наконец, не осознаешь, что и в начале жизни у тебя перед глазами тоже были исключительно примеры человеческого идиотизма, ну разве что чуть менее разнообразные, однако по молодости и глупости ты их просто неправильно понимаешь, считая образцом для подражания».

«Жизнь не так длинна, а людям чаще всего вообще некогда думать — приходится работать, стирать, готовить, ездить в командировки, на научные конференции, защищать диссертации, писать статьи, книги, свободного времени едва хватает на какой-нибудь сериал. Про шахтеров и сантехников я вообще молчу. Думать ни о чем серьезном большинство просто не в состоянии. Ну а тот, кто все-таки достаточно много времени проводит погрузившись в размышления, обычно почти не живет, поэтому крайне плохо осведомлен о происходящем вокруг. Что толку от таких мыслей? Вот и получается, что за множество тысячелетий человечество так и не смогло оставить ныне живущим ничего более утешительного, кроме нескольких наспех состряпанных религий, относиться к которым всерьез практически невозможно. Тысячелетия тут никого не должны вводить в заблуждение — реально ведь речь идет где-то в среднем о пятидесяти- шестидесяти годах, из которых на осмысление фактов типа хождения по воде и вознесения на небеса было потрачено от силы минуть пять, ну, может быть, несколько часов, максимум — пара дней. С остальной культурой дела обстоят приблизительно так же».

«Люди обычно склонны преувеличивать достоинства своих кумиров вместо того, чтобы просто ниже оценивать собственные. Многие из тех, кто говорят об уродстве старости, чаще всего почему-то забывают о куда более очевидном уродстве молодости. В этом мире все относительно. Важны пропорции».

«Нельзя писателям брать имена, которые моментально вылетают из головы. Помню, был такой — то ли Дмитрий Андреев, то ли Андрей Сергеев, то ли Сергей Дмитриев, то ли Андрей Дмитриев — до сих пор не могу с уверенностью сказать. <…> У писателя должно быть имя звучное и выразительное, типа Мамонт Дальский, Васисуалий Лоханкин или же Иегудил Хламида, такое, чтобы читатель сразу настраивался на романтический лад и, самое главное, раз услышав, уже не мог никогда забыть. Или же, на худой конец, как у Айн Рэнд: полностью повторяющее на уровне артикуляции рвотные позывы. Тоже своего рода мнемоническое правило. Правда, я до сих пор так и не смогла заставить себя открыть ни одну ее книгу. Но известность важнее, в конце концов».

«Не знаю, учат ли этому в Литинституте и других творческих вузах, но у каждого писателя обязательно должна быть хотя бы одна неудачная книга. Лучше всего – вторая. А у режиссера, соответственно — фильм. Порядковый номер, впрочем, тут не так важен. Главное, чтобы плохие книги и фильмы следовали непосредственно за теми произведениями, которые имели наибольший успех. Человеческая психология устроена таким образом, что критикам, да и зрителям с читателями, непременно нужно максимально «опустить» того, кого они недавно превозносили. И не только психология: такая реакция вполне соответствует еще и закону сохранения энергии, который распространяется вообще на все объекты физического мира. Поэтому творческим личностям следует относиться к созданию своих неудачных творений абсолютно сознательно и не тратить на них лишних сил. Просто надо чувствовать наступление момента, когда необходимо «кинуть кость» всем тем субъектам, которые, поддавшись стихийному порыву, их похвалили и теперь ищут случая реализоваться. Тогда и публика будет удовлетворена, и сам творец останется доволен собой. Никто ведь не догадается, что произведение, которое все готовы буквально растерзать, его создателю абсолютно по барабану».

«Я не очень верю, когда люди рассказывают свои сны. Чаще всего они их выдумывают. Просто это один из наиболее удобных способов сказать окружающим какую-нибудь гадость, не опасаясь за последствия – ведь тот, кому что-то привиделось, в этом не виноват…»

«Мозг большинства людей не в состоянии самостоятельно осмыслить окружающую действительность подобно тому, как их желудок чаще всего бывает не способен переварить сырое мясо. Среднестатистическому индивидууму необходимо, чтобы кто-нибудь за него все заранее определил и классифицировал. Продолжая аналогию с пищей, можно сказать, что люди нуждаются в том, чтобы потребляемые ими продукты были подвергнуты тепловой обработке, а в некоторых случаях еще и тщательно разжеваны. С этой точки зрения широко распространенная среди обывателей неприязнь к современному искусству не только понятна, но и может быть достаточно точно просчитана, ибо находится в прямо пропорциональной зависимости все от того же страха перед вечно ускользающей от определения реальностью. Путем несложных расчетов, опросов и исследований, наверняка, можно было бы даже построить наглядный график, который бы убедительно продемонстрировал возрастание художественной значимости того или иного произведения для подавляющего большинства населения планеты по мере его удаления в прошлое».

«Я всегда с интересом наблюдаю, как на экране люди пытают и убивают друг друга. Но совершено не могу видеть, когда бьют лошадей, как в «Анне Карениной», или тычут пиками в слонов».

«Многие сериалы уже сейчас превосходят по качеству привычные двухчасовые фильмы. А в недалеком будущем они будут длиться десятилетия и полностью вытеснят традиционное кино, которое, наряду с бумажными книгами и виниловыми пластинками, окончательно станет достоянием немногочисленных чудаков и оригиналов. Следует учесть также, что продолжительность сериалов никак не связана с длительностью жизни конкретных режиссеров, так как обычно они являются плодом их коллективного труда. Поэтому уже в недалеком будущем вполне вероятно создание фильмов длиной с человеческую жизнь, который можно будет начинать смотреть прямо с утра, прерываясь только на сон. Все остальные бытовые проблемы и дела несложно обойти хотя бы при помощи мобильных видеоустройств. Таким образом, я не исключаю появления целого поколения зрителей, которые полностью проведут свою жизнь за просмотром какого-нибудь фильма. Главной трагедией этих людей станет слишком ранняя смерть, поскольку она лишит их возможности узнать, как сложится судьба их любимых персонажей. Кончина же самих персонажей, наоборот, будет пробуждать в их душе чувства тайного злорадства и превосходства, которые, правда, они постараются тщательно скрыть за внешними проявлениями скорби. Если же представить, что подобный фильм будет длиться бесконечно, то сознание невозможности досмотреть его до конца уже с самого детства будет повергать зрителей в отчаяние и сделает глубоко несчастными. Зато преждевременное окончание собственной жизни не будет казаться им таким несправедливым. Однако момент, когда продюсерская компания, отвечающая за создание сериала «длиной в жизнь», объявит о его продлении до бесконечности, переживут далеко не все. По миру прокатится волна массовых самоубийств.»

«Вежливость – это, наверное, единственное, что позволяет человеку почувствовать себя по-настоящему одиноким в этом мире».

Они пришли с пеплом летней луны — мохилиане, огромные члены татуированы чернилами каракатиц, мощные сферы мошонок в кровавых румянах и рыбных очистках, шипастые стрелы в тугих колчанах из подбрюшного сала, засохшего в полдень. Их шевелюры болтались окоченевшими киноварными космами, грязными от запеченного солнцем говнища, и примитивные вилки, ножи и лопаты лязгали на поясах в такт их бегу. Из ниоткуда послышались туш, лай и хохот священников-леопардов, бульканье человечьего сала в только что разожженных тиглях. Бесас построил голландцев плечом к плечу на песчаном валу вокруг нашего временного редута, и по его команде те грянули веером молний из легких мушкетов; мясо взорвалось жгутами жгучей кровищи; первые мохилиане подохли, но сородичи их перепрыгнули через блюющие трупы и пилозубыми тесаками вырвали сердце всем, кто замешкался и не успел перезарядиться и выстрелить. Тысячи каннибалов свалились с деревьев; когда Караччоли вывел собратьев, гремящая голова пожрала последний проблеск луны, погрузив нас в ушной звон тамтамов, улюлюкающих леопардов, мушкетной пальбы и собачьего визга, лязгающих абордажных сабель и воплей на множестве языков. Тут Фурре кинул факелом в саклю, и в секундной масляной вспышке я увидал, как Пьер потерял потроха, а Ля Рош выбил выстрелом в глаз мозги одного из чертей в рот другому. Людоеды орали мандрилами, жаркое мясо наматывалось на хуи, одни кончалив фатальные раны, другие срали во рты умирающих, жутко тряся кровавые ребра туго сжатыми кулаками. Их пулеголовые охотничьи псы катались по лужам коричневой рвоты. Из некой забытой коптильни вывалились Смитфилдские мясники со слоновьими бивнями наперевес, ревя, словно свиньи, под масками жирных жоп поварят, в передниках, вышитых видами Ада. Они были похожи на минотавров, сбежавших из неких клинических лабиринтов, подслеповатых, строгающих воздух, как будто любой финт мачете распарывал швы ночных шрамов. Заполыхало еще где-то с дюжину хижин. Тут Караччоли прогнал уцелевших бойцов на покрытую сажей периферию, и мясники с каннибалами встали лицом к лицу посредине огненного кольца; налетчики взвыли от страха при виде химер, с рыком вставших из красной грязи: Короля Селезенки, махавшего молотами, словно кузнец в канун конца света, его правой руки Сердцеморда, зловещего потрошителя с шерстью гориллы на ляжках, Кровавого Билла и Джонни Деккера, карлика-мясника, чья кувалда крушила коленные чашечки; они растоптали врага, как чудовищная нога, выбили души телячьими тушами, в коих кипело жужжание насекомых; потом началась какофония размозженья, летающей костной муки и кремневых палиц, обрушивших легочный ливень, спаривавшийся со спермой богов, пока ночь не иссякла с радужным воплем.

К рассвету дымящийся лагерь преобразился в гигантскую скотобойню, лишенную стен, дюжины мохилиан четвертованы и разделаны тяжко труждающимися мясниками, что пели и пили рисовую настойку, не прекращая работы, повсюду радостными кострами горели головы, руки и ноги, а потроха сверкали на плетеных щитах. Деликатесные части были развешаны на бамбуковых козлах и лениво коптились над основаниями догорающих хижин, пенисы жарились на трезубых шомполах. Старейшины острова утопили тринадцать охапок собачьих кишок в трясине и были застуканы за некроманским гаданьем; их дочери между тем преклонили колени, чтоб вылизать крайнюю плоть победителей, грифы каркали над головой, каждый страстный субстрат был пропитан топленым телесным жиром, облеплен хищными насекомыми. Вымывшись кровью, Король Селезенка махал головой горгоны, с глазами, подобными залпам в могиле. Он злобно оскалился за мясистым забралом. Бедная вонь изо рта не знала, что ждет ее завтра. Пища для кошки, пища для обезьяны. Он швырнул ее в погребальный костер.

Мясники вскрыли каждый адский желудок, вытащили оттуда начавшие растворяться огрызки наших друзей и собрали мортальные головоломки их трупов. Мы утопили их под мандалами пальм, пока Караччоли творил свою мессу. Он заявил, что, низвергнув мохилиан, мы были обязаны вновь испытать фортуну, взмахнуть головнею свободы над самыми вороными тупиками земли. Мясники снизошли до того, чтобы сшить паруса из людской сыромятной кожи. Та ночь увидала, как пляжи взбугрили барханы пурпурных крабовых панцирей, что почернели по веленью востока, и под этим гибельным катехизисом Драгоценность вздыбила паруса к Занзибару.

* * *

РЫЖЕМИР

Жил да был как-то раз юный лорд по имени Рыжерож, и был он рыжий, как ржавчина, от рожи до жопы. Все у него было рыжее — рыжие волосы, рыжая кожа, рыжие кости, рыжая кровь, рыжие уши, рыжий язык, рыжий нос — даже глаза у него были рыжие. И из-за того, что глаза у него были рыжие, все, что Рыжерож видел, было рыжее тоже — сплошная ржа — так что он вечно жил в мире ржи.Этот ржавый рыжий мир был как рыжий рыбий жир. Рыжемир.

ЛИХОРАДКА РЫЖЕГО МЯСА

Ночь осела на рыжемир, как тяжелый осел. Лорд Рыжерож вышел в рожь, одинокий как конь, и в тоске уставился на лживые небеса.»Я Король этого Мира Ржи», — сказал Рыжерож, — «И Луна будет моей Новоржачной Принцессой».

РЫЖЕРОЖ И ЩЕЛКУНЧИК

Щелкунчик был Рыжерожевым мальчиком-побегунчиком. Порой Рыжерож посылал Щелкунчика в лес чудес, надрать рыжиков к ужину. Если Щелкунчик приносил в дом поганки, Рыжерож жестоко порол его жопу роскошными локонами своих рыжих волос, обрамлявших рыжую рожу. Поганки кушать нельзя. Однажды Рыжерож испек пирог с поганками и послал его своему врагу — ведьме по имени Каргажо Пойваду. Но Каргажо Пойваду поставила посылку на стол остывать, и ее кот Пухомуд взял и слопал пирог. Пухомуда вывернуло наизнанку, так ему обожгло кишки.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ РЫЖЕРОЖА

Внутренний двор Рыжезамка был жутко оживлен; борцы уже сошлись, матч начался, большущая толпа ржала, жуя гнилые сливы; Троллей Бутс, узник замка, вошел в клинч с Джонни-Медовым-Краником; прямо у ринга стояли Щелкунчик и его подлизунчик Пачкуха.

«Спорим, старый Рыжерож опять поперся в лес чудес по свои долбанные грыжики», — цинично прощелкал Щелкунчик. — «Я так и вижу эту рыжую жопу в траве-мураве, он ползет на карачках, его рыжий вонючий хвост болтается в воздухе».

«И он ржет рыжим ржавым огнем сквозь свое жирное рыжее рыло».

«И шипы протыкают бесстыжие рыжие зыркалки».

«И вороны клюют и блюют в его рыжие шамкалки».

«И уховертки ввернулись в рыжие ушки на рыжей макушке».

Троллей Бутс жестко вышвырнул Джонни-Медового-Краника с ринга — прямо в рыжую рвоту.

ЗОЛОТО РЫЖЕРОЖА

Лорд Рыжерож имел вшивую рыжую гриву — как у лживого зверя; и, в натуре, Щелкунчик частенько встречал его в рыжем лесу-чудесу — Рыжерож подло ползал на ржачных карачках, задрав свою рыжую жопу, и вынюхивал ржавую почву, как выживший из умишка Нахуйдоносер. «Рыжерож ебанулся», — ласково щелкал Щелкунчик. Рыжерож же в натуре считал, что может унюхать, где растут мандрагоры. Мандрагоры — это такие вкусные корешки, похожие на людишек.

Каргажо Пойваду, та — тоже туда же: любила рвать и мариновать мандрагоры. Она их держала в мензурках, и если они, придурки, не слушались, она поджигала под мензуркой спиртовку (чертовка), чтоб они прыгали — ножками дрыгали.

У Каргажо Пойваду еще была жуткая мазь — от нее деревенские олухи очумевали, и, сморщившись, перлись в замочные скважины — и большущие банки со скиснувшим сливовым соком.

Однажды две шестерки Рыжерожа, Стенополз и Птицедав, пошли в лес чудес — подслушать пиздеж поганок. Когда они, с превеликим трудом, дотащились до дома тем вечером, на них было жутко смотреть: бедняга Стенополз был вывернут наизнанку, а Птицедав представлял собой просто башку, из-под которой торчали две мощные ступни. «Это все Каргажо Пойваду», — прокрякал последний, косясь снизу вверх на Щелкунчика, — «Каргажо Пойваду совершила сей грязный поступок». Щелкунчик решил было выпнуть урода за крепостные валы, будто мячик для регби, но передумал, глумливо оскалился и произнес свысока: «Все крахмал, Птицедав, я прикажу Троллей Бутсу исправить твой ростик на дыбе. А что до тебя, Стенополз — соберись, да и все».

НИКАКИХ ОРЕШКОВ РЫЖЕРОЖУ

В Рыжемире был Предрыждественский День.

«Разыщите мне наиушлейших шестерок», — приказал Рыжерож; «Злобушку, Дровоссука, старпера Пачкуху, Недорохля, Малыша-Опарыша, Гадюшку Клизмуса, Гняву, Гвоздиллу, Пидора Пенку, Боливара-Блевара и Ферди Брюггера. Пошлите их в лес чудес, пусть поищут орешков к моему Рыждественскому Чаебитью».

Щелкунчик прогнулся и отправил шестерок. Спустя два часа Пачкуха приперся обратно — один и с пустыми клешнями.

«В чем дело?» — прощелкал Щелкунчик.

«Ну, это…» — промямлил Пачкуха, — «В лесу-чудесу было десять щелей, в которых лежали орешки на донышке. Злобушка, Дровоссук, Недорохль, Малыш-Опарыш, Гадюшка Клизмус, Гнява, Гвоздилла, Пидор Пенка, Боливар-Блевар и Ферди Брюггер втиснулись в эти десять щелей, чтоб надыбать орешков к Рыжерожеву Чаебитью, но застряли внутри и задохлись на месте».

«Ну и что ты решил предпринять?»

«Я рванул оттудова так, что протезы дымятся».

«Если бы ты был орешком, я разгрыз бы тебя и подал тебя на стол Рыжерожу», — грозно гаркнул Щелкунчик и щелкнул железными жвалами.

- Конские хвосты! – выложил он с видом победителя.
- Ну и парень! – Капитан шумно хлопнул себя по бедру. – Вот уж поистине – ученик превзошел учителя. – Его голубые глаза заблестели одобрением…

Багровых свет двух светил достигает, наконец, скромного убежища из выкрашенного в болотный цвет картона. Эта коробка, в которой тихо сидит человек, установлена на крыше исполинского небоскреба, что венчает тупик Пятой авеню. Величественная тишина сковала мир в преддверии следующей воздушной атаки. Уолесс Игуанович достает из кармана портсигар, вытряхивает из него папироску и прищуривается на слепящие солнца. За спиной командира раздаются торопливые шаги, тяжелое сбитое дыхание и вот рядом плюхается молодой боец Пекта: румяный, бесшабашный и совсем еще необстрелянный.
- Волос Ганыч, я на дозор!
- А и верно, Пектуша. Садись, гостем будешь!
Пекта смущен: знать есть, чем поделиться. Помявшись, он расстегивает синтепоновый камзол. На груди краснеет свежая наколка: сердце, а в нем портрет девушки, набросанный простыми линиями.
- Я вот, того… Жениться надумал…
- Ну что же, Пекта, это дело серьезное-лихое. И кто твоя Дульсинея, позволь поинтересоваться?
- Зипка, из пятого гипномедбатальона. Ее сейчас откомандировали в Харлем, на аэробусы. Вернется в потницу, мы в даунтауне и сочтемся браком законным.
- А сердешко решил заранее наколотить?
- Так оно надежней как-то. На душе спокойнее будет… А вы-то, Волос Ганыч, поди много чаго про наколки знаете?
Уоллес Игуанович чуть заметно улыбается: топорщатся густые усы, качается седой чуб. Быстрым движением старый солдат стягивает гипностерку, потом парчовую рубаху, что снял на 28-й стрит с афроамериканца-языка. Обнажается могучий, во многих шрамах, торс. Пекта, конечно, слышал, как бойцы трепались: мол, у командира картинки разные на груди, и прусалки там, и мехонизмы и значки разные, но такого добра не ожидал увидеть. По всей спине крыла расстелил огроменный гипертопырь, а в пузе у него шестеренки, подшипники всякие и эти… микрочипсы, что ли… Присмотрелся Пекта – а на груди-то, на груди! Баба, заголенная аки камень, перед киберэкраном сидит-тащится, а над ней знак, на паука со сломанными лапками похожий, и весь в лучах! Пекта такого знака никогда не видел, но в сердце что-то сжимается опасно. Уоллес Игуанович доволен произведенным эффектом, ждет, пока Пекта все рассмотрит хорошенько, подивится. Потом молвит:
- Когда речь идет о решении, о событии, об образе, который надо запечатлеть на максимально долгий срок (пожизненно) и предельно близко к себе (на собственном теле), татуировка является самым адекватным способом фиксации такого решения во внутренней вселенной человека.
Пекта чешет репу, смеется неловко. Потом подобострастно заглядывая Уоллесу Игуановичу в лицо, спрашивает тихо:
- Волос Ганыч, а можно то же, только по-нашему, по-эт-русскому?
- А я по эт-русскому и толковал, Пекта, только по тому эт-русскому, на которым твои дед с бабкой говорили. Да ладно, повторю попроще. Вот ты Зипку за что любишь?
- Ну как… Добрая, она… Мягкая… Молчит много…
- Вот… Мягкая, молчаливая – это все качества тела, физические, значит. Сечешь?
- Ну, понятно вроде…
- А то, что добрая – это уже из души прет. Это греки метафизикой называют.
- Греки – это те, что с корейской угрозой на 19-й окопались?
- Нет, те – арабы. Да неважно! Ты сейчас думай, что с тобой происходит! Это же великое дело – жанитьба! Это же твое счастье и ответственность на все годы жизни! Война – она как ветер осенний пролетит. А жанитьба – она там (Уоллес Игуанович заскорузлым пальцем тычет в пурпурное небо) деется! Высшее командование, так сказать, приказы отпускает!
- Легко сказать: «война пролетит». А ежели такая летяга мне башку снесет, как я тогда с Зипкой детей клепать буду?
- А вот чтоб не снесла, надо верить, Пекта! Для этого тату и делают.
- Чо делают?
- Эх ты, деревня олимпийская! У тебя на груди что красуется?
- Наколка…
- Наколки у этих, из Гарлема и у японцев даунтауновских, а у нас с тобой тату! Та-ту-и-ровка! История бескрайне суриозная, а не вошь на ниточке возить! А это, кумекакешь, просто так навешано? (Командир щелкает пальцами по бронзовым кольцам, что прошили его густые брови. Такие же кольца висят у воинственного старика в ноздрях и мочках поросших мхом ушей. А самые большие, со смарагдом каждое, болтаются на кончиках раздвоенного, черного от табака языка). Это все персинг. От персов к нам пришло!
- Персы? Эт те, шо першинг придумали (хочет блеснуть умом Пекта)?
- Тьфу, мудрак ты посконный! Это типа греков, только нищие, как Ёбо. И почему нельзя для забавы личной эгосистолы такое на себе творить, разумеешь?
- Разъясните, батько!
- Потому как языческие мистерии, парадоксальным образом, не обесцениваются, как и всё, что находится вне зоны поверхностного материализма!
- А почему так, батько?
- А потому что потому и кончается на «У»! Хватит болтанку болтать, Пекта, давай-ка помолчим, харэ шуршать!
Молчат мужики, смотрят в недоброе небо, о своем думу думают. Внизу редкие выстрелы, выкрики, иногда проносится аэробус со скрежетом, но свой – конфедератский. Уоллес Игуанович кряхтит немного, потом толкает закемарившего Пекту:
- Эй, Суропка бедный! А ну-как иузыкой взбодрица не хотим, пехота перхотная?
Командир из перекидного планшета аккуратно извлекает титановый кругляш контейнера. Нажимает секретный кнопок, и выдвигается бесшумно прозрачный подносик со сверкающим диском!
- Ё******т, — восклицает Пекта, ослепленный такой красотухой. Это ж ЦД, е**** его в с****!
- ЦД, ЦД, а х*** ты думал?! Тут тебе не дришко-пышко сидит! Это командирский френдхолдер, б***, припи***ния не******ная, е***!
- Ваще п****!
- Это б**** такая симфония распада, что ты, Пекта щас мослами стену вскроешь! Иди, впердоль его в консоль!
Пекта благоговейно берет пластинку и проходит вглубь лофта. Здесь, по всему судя, жили ентелегенты гнилостные. Звукостенка пасть раззявила в темноте над кроватью и Пекта с опасочкой подает ей на язык кругалёк. И через секунду плывет из говорильников сладкая иузыка. Тихая-тихая, а ведь в тихом омуте понятно, что водица непроста. Уоллес Игуанович извлекает самокрутку, ловко облизывает змеиными своими жалами и подпаливает. Затягивается с шумом, аж до слез и передает малому. Пекта тянет жадно, потом хлопает глазищами, улыбается как гарила из Центрального Парка. Потом плачет мелко, бьет себя по коленам, трясется.
- Ты чего Пекта барышню давишь?
- Иузыка душевная, батько!
- Так ё***! Это ж Вильям Басински, голова-картошка! «Помирающие петли». Это ж *******ть какое *****!
- ******! Она как ****** ** ***** ***!
- ****!
- *** ******* *** ****!
- ****!
- Ну так ****!
Оба хохочут: Пекта — высоко и дребезгом, Уоллес Игуанович — басовито, правильно. Еще молчат, а вокруг петли осыпаются и гибнут под натиском Большой Пустоты. Потом командир щурится и выдает:
- А Зипка твоя хороша… Видал ее на конькодроме, когда резервные гуляли.
- Да…, тянет Пекта, расплываясь лицом.
- Я тебе про тату разъяснял, помнишь?
- Ну…
- Так это у тебя не тату, Пекта, это у тебя того, поважнее…
- А чё?
- Это у тебя… ПЕКТАГРАММА!
И тут – грохот, огонь нездешний в глаза сыпет. Чуть снизу вражеская тарелка черная вздымается и лупит из базук по гнезду россейскому. Уоллес Игуанович в мильонный раз отпрыгивает от смертельного молоха, хватает бластер и пиздошит по иллюминаторам окаянным. Левой руки не чувствует, да и хоть бы с ней. Дым ядучий, тарелка отлетает и командир еще раз хуярит наугад. Потом взрыв и темнота, тьма…

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Ох, голова тяжелая. Чугунок, чугунок как и есть… Дымище, ни стен, ни крыши в лофте… В полу дыротень, сапога одного нет… На втором винил расплавился…
- Пекта, Пекта! Живой, братко? Башка, живой? Тыт, тыт…
Старый вояка разбирает груду металла покореженного и всякой сифозы поплавленной. Видит — ноги пораненные в мусоре торчат, обмирает. Волосы дерет седые, кривится. Кулаком грозит этому Вавилону губительному, кричит с 27-го этажа:
- ***** * **** ** **** ********** *** ****!!!
А музыка все играет. И грустные петли, в разладе с прошлой жизнью, осыпаются на бледные ноги Пекты, с тонким плачем…

= = = = = = = = = = = = = = = = = = = =

Зипа проходит по широкому пандусу вниз. Сегодня перемирие. Вокруг толпа-толпой. И детишки из бомбоубежищ повысыпали и старички. Детей Зипа любит. И ей все улыбаются – а как такой ладненькой аэровафлистке не улыбнуться? Уж больно пригожа – волосы, что лучи от Ярила! В сумочке, из мохнотыря пошитой, лежит новая вафля дигитальная, с дарственной от Интенданта. Весна идет! Война закончена! Теперь только зот-доги на барбекю рваться будут! Искры кругом, оркестро лупит! А там, там – у катка ее должен ждать чувачок родимый. Стучит Зипка каблучками, спешит к суженому. И – видит: командир Пектин, страшенный дядька, весь в бинтах да кольцах, стоит… А на лице, на лице… Все Зипа на лице его каменном читает и перехватывает в горлышке и слезы как потоп всемирный. А командир, Уоллес Игуанович мудрый, берет ее руку крепко и кусочек кожи вкладывает решительно… Потом кланяется и в сторону Мудзона поспешает, не оглядываясь. Старик бормочет…
- Вот она вам и тату-3000, ешкин-корень… Эх, молодежь! Домой пора… Домой! К деткам, на Льюльяйльяко…

Интервью писателя Чарльза Буковски актеру Шону Пенну для уорхоловского журнала «Interview» (Сентябрь, 1987).

О БАРАХ

Хватит с меня всех этих барных штучек. Вычеркните это из моего списка дел. Сейчас, когда я иду в бар, меня тошнит, я захожу в двери и начинаю блевать. Я повидал слишком много баров, чертовски много. Понимаешь, всё это больше подходит, когда ты помоложе. Когда тебе нравится помахаться кулаками с кем-нибудь, поиграть в мачо, пытаясь подцепить шлюху. В моем возрасте всё это уже не нужно. Теперь я захожу в бар, чтобы просто помочиться. Слишком много лет я там провел.

ОБ АЛКОГОЛЕ

Алкоголь, возможно, одна из величайших вещей на земле, и мы неплохо ладим. Он разрушителен для большинства людей, но не для меня. Все то, что я создаю, я делаю пока пьян. Даже с женщинами. Понимаешь, я всегда был сдержан во время секса, а алкоголь сделал меня более свободным, сексуально свободным. Это облегчение, потому что я, в общем-то, довольно робок и замкнут, а алкоголь позволяет мне быть этаким героем, широко шагающим сквозь время и пространство, совершая все эти геройские поступки… Так что я люблю его… да!

О КУРЕНИИ

Я люблю курить. Сигареты и алкоголь уравновешивают друг друга. Я курю, чтобы очнуться от пьянства и, знаешь, курю так много, что обе ладони становятся желтыми. Видишь, как будто перчатки надел… почти коричневые… и тогда ты говоришь: «Вот дерьмо, на что же похожи мои легкие? Боже мой!».

О ДРАКАХ

Самое приятное, когда ты уделываешь парня, которого и не предполагал уделать. Однажды я имел дело с одним таким, он наговорил мне кучу всего. Тогда я сказал: «Окей, выйдем». С ним совсем не было проблем – я легко его уложил. Он валялся на земле с разбитым носом — полный комплект, в общем. «Черт возьми, ты двигался медленно, я думал быстро с тобой разделаюсь, а когда началась эта драка, я вообще не видел твоих рук, ты был охуенно быстр. Что случилось?» — на что я ответил: «Чувак, я не знаю. Все было как обычно».

О КОТАХ

Хорошо иметь целую кучу котов вокруг. Если чувствуешь себя плохо — посмотри на кошек, тогда тебе станет лучше, потому что они всё знают, знают таким, какое оно есть на самом деле. Их ничем не удивишь. Они просто знают. Они — спасители. Чем больше у тебя котов, тем дольше ты проживешь. Если у тебя сто котов, то ты проживешь в десять раз дольше, чем если бы у тебя было только десять. Однажды это обнаружится, и люди станут заводить по тысяче кошек и жить вечно. Это в самом деле смешно.

О ЖЕНЩИНАХ И СЕКСЕ

Женщины… Скажешь пару слов, схватишь за руку: «Пойдем, детка!», затащишь в спальню и оттрахаешь. И они идут! Попав в этот ритм однажды, ты должен продолжать двигаться. Парень, вокруг столько одиноких женщин! Они хорошо выглядят, только надо законтачить. Они сидят все такие одинокие, ходят на работу, с работы… Для них многое значит иметь какого-нибудь парня, который всовывает им. Если он сидит рядом, пьет и разговаривает – вот оно, удовольствие. Дааа… все было круто… и я был счастлив. Современные женщины… они не будут штопать тебе карманы, забудь об этом! Я называю их машинками для нытья. Всё всегда идет не так, когда смываешься от них. И послушай, когда ты проходишь сквозь эту истерию… забудь это. Я выхожу, сажусь в машину и валю. Куда угодно. Заказываю где-нибудь чашку кофе. Где угодно. Что угодно, кроме еще одной женщины. Я полагаю, они только выглядят по-разному, а? Истерия начинается… они разорены. Ты уходишь — они не понимают. «КУДА ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ?» — «Детка, я поищу бордель в другом месте!». Они думают я женоненавистник, но нет. Это все слухи. Они только и слышали, мол: «Буковски — шовинистская свинья», но они не удосуживаются проверить первоисточник. Конечно, временами я выставляю их не с лучшей стороны, но я также поступаю и с мужчинами. Я и с собой так поступаю. Если я действительно думаю, что что-то хреново, то я говорю, что это хреново, неважно кто передо мной – мужчина, женщина, ребенок ли, собака. Женщины такие обидчивые, думают они особенные. В этом их проблема.

«ПЕРВЫЙ РАЗ»

Первый, он же и самый странный – она научила меня как лизать «киску» и всем этим дерьмовым штучкам. Я ни черта не знал. Она сказала: «Знаешь, Хэнк, ты великий писатель, но ты ни черта не знаешь о женщинах!» — «Что ты имеешь в виду? Я многих перетрахал» — «Нет, ты не понимаешь. Дай-ка я научу тебя кое-чему» — «Окей». «Ты хороший ученик, схватываешь на лету». Вот и все. Всё это дерьмо типа «eatin’ pussy» — своего рода средство. Мне нравится доставлять им удовольствие, но… Послушай, всё это переоценено. Секс великая вещь только тогда, когда больше нечем заняться.

О СОЧИНИТЕЛЬСТВЕ

Я написал один рассказ с точки зрения насильника, изнасиловавшего маленькую девочку. За это люди обвиняют меня. Однажды меня спросили: «Вам нравится насиловать маленьких девочек?», на что я ответил: «Конечно, нет. Я фотографирую жизнь». У меня бывали неприятности со многими моими произведениями. С одной стороны, поэтому продается сколько-то книг, но с другой — когда я пишу, то я пишу для себя… (*затягивается сигаретой*)… Я люблю это. Затянуться – это по мне, а пепел – для пепельницы… Я никогда не пишу днём. Это как голым пробежать по магазину. Каждый может увидеть тебя. А ночью… Вот тогда ты можешь потрюкачить…

О ПОЭЗИИ

Я всегда вспоминаю среднюю школу — когда раздавались слова «поэт» или «поэзия», все начинали смеяться и подтрунивать. И я могу объяснить почему, потому что поэзия — это фальшивка. Она слишком переоценена. Это куча хлама. Почти все стихи это чепуха. Это надувательство, подделка. Но не пойми меня неправильно, было несколько хороших поэтов. Один из них китаец, его звали Ли По. Он мог вложить больше чувств, реальности и переживаний в четыре или пять строчек, в то время как большинству поэтов для этого надо исписать двенадцать или четырнадцать страниц чепухи. И он тоже пил вино. Он клал свои стихи в костер, спускал вниз по реке и пил вино. Императоры любили его, они понимали, что он писал… Конечно, он сжигал только плохие стихи (*смеется*). Что я пытался сделать, прощу прощения, так это внести частичку жизни рабочего с фабрики… вопящая жена, когда он возвращается домой… реальности существования каждого… то, что так редко рассматривается в стихах. Так и запиши, что я говорю — поэзия это дерьмо, позорище.

О CЕЛИНЕ

Впервые я прочитал Селина лёжа в кровати с большой коробкой крекеров «Ритц». Я начал его читать и есть эти крекеры, и смеялся, и ел крекеры. Я прочитал весь роман за один присест, опустошив всю коробку «Ритца». И потом попытался встать за водой. Ты должен был на это посмотреть — я не мог пошевелиться. Вот, что делает с тобой хороший писатель. Он чертовски близок к тому, чтобы прикончить тебя… впрочем, с плохим тоже самое.

О ШЕКСПИРЕ

Он нечитабелен и переоценен. Но люди даже не хотят этого слышать. Понимаешь, ты не можешь покуситься на святое. Шекспира пронесли сквозь века. Ты можешь сказать: «Вон тот сукин сын — вшивый актеришка!», но ты не можешь сказать, что Шекспир — дерьмо. Если что-то существует с давних пор, то все эти снобы так и прирастают к нему, как прилипалы. Если снобы чувствуют, что что-то защищено… то они прилипают к этому. И когда в этот момент ты говоришь правду, они бесятся. Они не могут этого вынести. Ты нападаешь на их мышление. Мне это противно.

О ЛЮБИМОМ МАТЕРИАЛЕ ДЛЯ ЧТЕНИЯ

Я прочитал в The National Enquirer статью под названием «Ваш муж гомосексуалист?». Бывало, Линда говорила мне: «У тебя голос, как у гомика!», на что я: «Ага, сам всегда удивляюсь» (*смеется*). Так вот, там было написано: «Выщипывает ли он брови?». Я подумал, что за херня? Я всё время это делаю. И только сейчас узнаю, кто я. Я выщипываю брови… — Я гомик! Окей. Неплохо для The National Enquirer, который сообщает тебе, что ты из себя представляешь.

О ЮМОРЕ И СМЕРТИ

Последним хорошим юмористом был парень по имени Джэймс Тёрбер . Его юмор был так крут, что его просто проглядели. Сейчас таких называют психологами/психиатрами на все времена. Он просекал все эти штучки между мужчиной и женщиной – и люди это понимают. Он был панацеей. Его юмор был настолько реален, что ты почти кричал от смеха. Помимо Тёрбера я не могу думать о ком-либо еще… У меня есть чуточку от него… но он слишком далёк для меня. То, что есть у меня, я не могу назвать юмором по-настоящему. Могу назвать это «забавной остротой». Я почти помешан на ней. Не имеет значения, что произошло — это смешно. Почти всё – смешно. Мы срём каждый день — это смешно. Ты так не думаешь, а? Мы писаем, едим, в наших ушах скапливается сера, жир на волосах. Мы должны себя скрести. Действительно мерзко и тупо, а? И сиськи бесполезны, бесполезны… Знаешь, мы чудовищны. Если мы сможем это понять, то сможем полюбить себя… пойми, насколько мы нелепы, с нашими кишками болтающимися повсюду, по которым гавно так и течет, как только мы смотрим в глаза друг другу и говорим «Я люблю тебя». Всё внутри нас каменеет, превращается в гавно, но мы никогда не пукнем рядом друг с другом. Тут есть над чем посмеяться. А потом мы умираем. Но смерть не заслужила нас. Она не предъявляет никаких доказательств – мы предъявляем. А рождение — что, мы заслужили жизнь? В самом деле, нет, однако ж прочно мы засели в ублюдке… Меня это возмущает. Меня возмущает смерть. Меня возмущает жизнь. Я возмущен тем, что цепляюсь между ними. Ты знаешь, сколько раз я пытался кончить жизнь самоубийством? (*Линда спрашивает: «Пытался?»*) — Не торопи меня, мне только 66 лет, и я ещё работаю. Когда у тебя комплекс самоубийцы, тебя ничто не беспокоит… только не сбиться с пути. Так или иначе, но это беспокоит тебя. Почему? — Потому что для этого ты используешь свой разум, а не сердце.

ОБ ИППОДРОМЕ

Я никогда не ездил верхом. Я не интересуюсь лошадьми, так же как и тем, как поступить — правильно или нет… избирательно. Я пытался когда-то зарабатывать на ипподроме. Это тяжело. Но это и восхитительно. Всё на кону – деньги на жильё – всё. Но обычно ты слишком осмотрителен… и это уже не то. Как-то раз я сидел в первых рядах, на повороте. В забеге было двенадцать лошадей, и все они сбились в кучу. Они смотрелись как большущий снаряд. Все, что я видел, так это здоровенные лошадиные задницы, которые двигались вверх и вниз. Дикое зрелище. А я смотрел на эти лошадиные задницы и думал: «Это сумасшествие, это полное безумие!». Но вот потом бывают дни, когда ты выигрываешь четыреста или пятьсот долларов, ты угадываешь восемь или девять гонок подряд и чувствуешь себя Богом, ты знаешь всё. Всё сходится.

О ЛЮДЯХ

Я не слишком-то смотрю на людей. Это мешает. Если долго смотришь на кого-то, то начинаешь становиться похожим на него. Люди… По большей части я могу обойтись и без них. Они опустошают меня, а не наоборот. Я не испытываю уважения ни к одному человеку. Из-за этого у меня бывают проблемы… Я вру, но поверь мне, это правда.

ОБ УЗНАВАЕМОСТИ

Недавно сижу там, и чувствую, что на меня пялятся. А я знаю, что будет дальше, поэтому встаю, чтобы уйти, понимаешь, да? И тут начинается: «Извините…», и я отвечаю: «Да, в чем дело?», он спрашивает: «Вы Буковски?», я говорю: «Нет!», на что он: «Думаю, люди спрашивают у вас это каждый раз, не так ли?», и я: «Да!» и ухожу. Впрочем, мы уже это обсуждали. Частная жизнь бесценна. Знаешь, мне нравятся люди. Это замечательно, что они любят мои книги и всё такое… но я не книга, понимаешь? Я тот парень, который их пишет, но я не хочу, чтобы меня осыпали розами и так далее… Я хочу, чтобы они дали мне спокойно подышать. А им хочется пообщаться со мной. Они ожидают, что я притащу несколько шлюх, поставлю дикую музыку и врежу кому-нибудь… а? Но они-то читают рассказы! Мать вашу, всё это произошло 20-30 лет назад!

О СЛАВЕ

Она разрушительна. Она шлюха и сука, разрушитель на все времена. Мне выпала самая сладкая слава, потому что я знаменит в Европе и неизвестен здесь. Я счастливчик. Слава по-настоящему ужасна. Она меряет тебя по общему знаменателю, и от этого мозги работают уровнем ниже. Никуда не годится. Выбирать публику куда лучше.

ОБ ОДИНОЧЕСТВЕ

Я никогда не был одинок. Бывает, я сидел в комнате и чувствовал себя убийственно, я был в депрессии, мне было так херово, что хуже просто некуда, но я никогда не допускал мысли, что кто-то может зайти в комнату и помочь мне… то есть вообще возможность того, что какое-то количество людей может зайти в комнату. Другими словами, одиночество это что-то, что никогда меня не беспокоило, потому что я всегда чувствую этот ужасный зуд одиночества. Он присутствует на вечеринке, на стадионе полном радостного народу — так что и там я ощущаю одиночество. Цитируя Ибсена: «Сильнейший всегда самый одинокий». Меня никогда не посещали мысли, типа: «Так, сюда придет симпатичная блондика, потрахается со мной, потрет мне яйца, и я буду себя прекрасно чувствовать» — это не поможет. Ну, ты знаешь, как это обычно бывает с людьми: «Вау, сегодня вечер пятницы, а ты что делаешь? Просто сидишь тут?» — «Да». Потому что снаружи ничего нету. Только тупость. Тупые люди собираются с тупыми людьми. Пускай отупляют себя. Я никогда не страдал от необходимости пойти куда-нибудь вечером. Я прятался в барах, потому что не хотел прятаться на фабриках. Вот и всё. Приношу извинения миллионам, но я никогда не был одинок. Я люблю себя. Я — самое лучшее развлечение из того, что у меня есть. Давайте пить больше вина!

О СВОБОДНОМ ВРЕМЕНИ

Это очень важно – уметь отдыхать. Темп — это главное. Но без остановок и длительного ничегонеделания – так ты можешь всё потерять. Будь ты актер, домохозяйка, кто-угодно… должны быть долгие перерывы между пиками, когда ты ничего не делаешь. Ты просто лежишь в кровати и смотришь в потолок. Это очень, очень важно… Просто совсем ничего не делать — очень и очень важно. И сколько людей в современном обществе так поступают? Очень немногие. Поэтому вокруг так много сумасшедших, разочарованных, сердитых и полных ненависти людей. Давно, ещё до того как я познакомился с множеством женщин и поженился, я закрывал все шторы и ложился в кровать на три или четыре дня. Вставал только посрать. Я съедал банку бобов и возвращался обратно в кровать. Потом я одевался и выходил наружу. И солнечный свет был восхитителен, и звуки были обалденные. Я чувствовал себя полным сил, словно перезаряженная батарейка. Но знаешь, что ставило на место? Первое человеческое лицо, которое мне попадалось, — и я сразу терял половину своего заряда. Отвратительное, пустое, бессмысленное, бесчувственное лицо, наполненное капитализмом. «Ооо! Половины как не бывало». Но все равно — это того стоило, ведь половина еще оставалась. Так что да, свободное время. Но я не имею в виду какие-то глубокие размышления, я имею в виду никаких мыслей вообще. Без раздумий о прогрессе, о самом себе. Просто… как слизняк. Это прекрасно.

О КРАСОТЕ

Нет такой вещи как красота, особенно в человеческом лице, в том, что мы называем физиономией. Это все подсчитанная и воображаемая подгонка. Мол если нос не слишком торчит, бока в порядке, если уши не слишком большие, если волосы длинные… Это мираж обобщения. Люди думают, что определенные лица красивы, но, на самом деле, они таковыми не являются, математически равны нулю. Настоящая «красота», конечно, исходит от характера, а не от того, какой формы брови. Большинство женщин, которым я говорил, что они красивы… ужас, они выглядели как супницы.

ОБ УРОДСТВЕ

Не существует такой вещи как уродство. Есть вещь, называемая недостатком или дефектом, но внешнего «уродства» не существует…

ПОПКОРН И ОБЛОМ

Была зима, я умирал с голоду, пытаясь стать писателем в Нью-Йорке. Я не ел три или четыре дня. В конце концов, я сказал: «Куплю себе здоровый пакет попкорна». О Господи, я не ел так долго, что это было истинным наслаждением. Каждое зернышко, понимаешь, каждое зернышко было как стейк! Я жевал, а попкорн падал в мой пустой желудок. И мой желудок говорил: «СПАСИБО! СПАСИБО! СПАСИБО!» Я был в раю. И тут мне повстречались двое: «Черт возьми!» — сказал один другому, «Что это было?» — «Ты видел как вон тот парень ест попкорн? Это ужасно!». Так мне не дали насладиться оставшимся попкорном. Я задумался, что он имел в виду, говоря, что «это ужасно»? – Мне было райски хорошо. Может, я был немного грязноват… Они всегда могут обломать тебе кайф, ляпнув что-нибудь.

O ПРЕССЕ

Я из тех, на кого любят понападать. «Буковски омерзителен!» — это веселит меня, «Он ужасный писатель!» — и я улыбаюсь еще больше. Мне это нравится, я как бы кормлюсь на этом. Однажды кто-то сказал мне: «А знаешь, они преподают тебя в таком-то и таком-то университете» — у меня челюсть отвисла. Не знаю… быть настолько распространенным — это ужасно. Чувствуешь, что сделал что-то не так. Я наслаждаюсь плохими вещами сказанными обо мне. Это увеличивает продажи и злит меня. Я не люблю, когда все хорошо, потому что я сам хороший. А злоба? Да, она дает дополнительное пространство. (*Поднимает вверх палец на левой руке…*) Ты когда-нибудь видел этот палец? (*Палец выглядит застывшим в форме буквы «L»*). Однажды ночью я сломал его, когда был пьян. Я не знаю как так получилось, но… я думаю, он разве что в неправильном положении. Но он классно работает с клавишей «а» на печатной машинке…

О СМЕЛОСТИ

Большинство так называемых смелых людей лишены воображения. Они не могут себе представить, что произойдет, если что-то вдруг пойдет не так. Настоящая отвага подавляет воображение, и заставляет людей делать то, что они должны делать.

О СТРАХЕ

Я ничего не знаю об этом. (*Смеется*)

О ЖЕСТОКОСТИ

Думаю, что жестокость часто неверно толкуется. Определенная жестокость нужна. В каждом из нас есть энергия, которая просится наружу. Думаю, что если эту энергию зажать, то мы сойдем с ума. Мир во всем мире, которого мы все так хотим, на самом деле не есть желанная цель. Что-то в нашем устройстве не позволяет этому осуществиться. Поэтому я люблю смотреть бокс, и поэтому в молодости я любил помахать кулаками в подворотнях. Жестокость иногда называют «достойным выплеском энергии», существуют «привлекательное сумасшествие» и «отвратительное сумасшествие». Жестокость существует в хороших и плохих формах. Так что, фактически… это бессмысленный термин. Просто не слишком делайте это за счет других, тогда всё будет нормально.

О БОЛИ

Когда я был ребенком, у меня были большие нарывы и меня сверлили. От этого ты становился устойчивее к боли. Как-то в поликлинике, когда меня иссверливали насквозь, кто-то заметил: «Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь был так спокоен под иголками». Это не храбрость – если ты получил определенное количество физической боли, то дальше ты становишься спокойнее – это развитие, приспосабливание.

О ПСИХИАТРИИ

Что получают пациенты? Они получают счёт. Думаю, проблема между психиатром и пациентом в том, что психиатр следует книжке, пока пациент рассказывает, что жизнь сделала с ним или с ней. И даже если книжка может чем-то помочь, страницы в ней остаются одними и теми же, а каждый пациент немного отличается от предыдущего. Индивидуальных проблем больше чем страниц. Понимаешь? Слишком много сумасшедших людей, чтобы говорить: «с вас столько-то долларов за час, а когда прозвенит звонок — мы закончим». Только одно это может свести с ума еще не до конца свихнувшегося человека. Люди только начинают открываться, им становится лучше, как психиатр говорит: «Сестра, назначьте следующий сеанс» — это ненормально. Это воняет на весь мир. Этот парень хочет тебя трахнуть в задницу, вместо того, чтобы вылечить. Ему нужны только твои деньги. Когда звонит звонок, заходит следующий «псих». Чуткий «псих» поймет, когда прозвенит звонок, что его наебали. Не существует временных рамок в лечении сумасшествия, так же, как и не существует счетов за это. В большинство из психиатров, которые мне встречались, я сумел заглянуть чуточку глубже. Им слишком уютно… думаю, им всем слишком уютно. Пациенту хочется меньше безумства, а не еще больше. Ааааа! (*вздыхает*). ПСИХИАТРЫ ПОЛНОСТЬЮ БЕСПОЛЕЗНЫ!

О ВЕРЕ В БОГА

Вера хороша для тех, у кого она есть. Только не надо грузить этим меня. У меня веры в моего водопроводчика больше, чем в вечную жизнь. У водопроводчиков хорошая работа, они поддерживают сток дерьма.

О ЦИНИЗМЕ

Меня всегда обвиняли в цинизме. Я думаю, что цинизм — это как прокисший виноград. Цинизм это слабость. Это отвечать на «Всё идет не так! ВСЁ ИДЁТ НЕ ТАК!» — «Это не правда! Это не правда!» — понимаешь? Цинизм – это слабость, которая сдерживает тебя от того, чтобы справиться с тем, что происходит в данную минуту. Да, цинизм — определенно слабость, так же, как и оптимизм. «Солнышко светит, птички поют – так мило» — это тоже чепуха. Истина лежит где-то посередине. Что есть, то есть. Так что, если ты не готов это усвоить… плохи твои дела.

О МОРАЛИ

Ситуация может быть совсем не ужасна, но вот тот, кто судит, может превратить ее в сплошной ад. Думаю, люди переучились. Ты хочешь разузнать, что происходит с тобой, как ты будешь на это реагировать. Я сейчас произнесу странный термин… «добро». Не знаю, откуда оно берется, но я чувствую, что от рождения в нас есть какая-то частичка доброты. Я не верю в Бога, но я верю в эту «доброту», которая как стержень проходит сквозь нас. Её можно воспитать. Всегда происходит что-то волшебное, когда на автостраде, набитой машинами, кто-то вдруг освободит для тебя место, чтобы ты перестроился в другой ряд… Это обнадеживает.

ОБ ИНТЕРВЬЮ

Это сбивает с толку, как будто тебя за руку схватили. Так что я никогда не говорю всей правды. Я люблю поиграть и пошутить немного, поэтому я выдаю немного дезинформации, чтобы поразвлечься и наговорить чепухи. Если хотите узнать обо мне, никогда не читайте интервью. Это в том числе.

как-то так сложилось, что предки не отправляли меня в пионерские лагеря. они отправляли меня к бабушке. бабушка работала учительницей в школе, а когда ушла на пенсию, подумала что не хочет жить в городе, а хочет жить в деревне и купила дом.

вообще-то моя бабушка всегда была редкой сучности сукой, можно даже сказать сукой сук. хотя это, на первый взгляд, незаметно, поскольку она не совсем тупа. но я не об этом, я о том, что в детстве вместо пионерских линеек, горнилок и зорек, я наблюдал тру деревенский трэшняк..

деревня — это пиздец. это очень пиздец, правда. я приезжал туда в чистой одежде, аккуратный и сдержанный, но буквально за пару дней дичал и безумел. я не могу назвать это чувство ностальгией, потому что не скучаю по этому расчудесному времени. однако каникулы у бабушки подарили мне дикое количество экспириенса. например, я был покусан огромной собакой, у меня были вши, я часто напарывался на ржавые гвозди, резался консервными банками, падал с велосипеда или наступал в стекло, играл с мертвыми крысами в «полет навигатора», ловил рыбу руками, а однажды довел нервного соседского мальчика до бешенства и он довольно долго бегал за мной, размахивая над головой цепью и орал «убью тебя нахуй!«. я оглядывался и, по выражению его лица, понимал, что он совсем не шутит. это заставляло меня бегать по-настоящему быстро. вообще-то мы с ним, вроде как, были друзьями, но почему-то довольно часто кидали друг в друга камни, стараясь попасть в голову.

еще я лазал по деревьям, поджигал все, что можно поджигать, падал с мотоцикла и скрывался от взрослых деревенских гопников, потому что нам с приятелем однажды хватило ума натянуть нитку над дорогой и поймать пару мотогопников в эту незамысловатую ловушку. нитку мы, разумеется, натягивали как раз на уровне лица. нас это веселило, но недолго, потому что потом мы в основном бегали.

иногда я беседовал с местным дауном. добрые люди научили его отвечать «я жопа» на вопрос «ты кто?«. ты кто? я жопа. ты кто? я жопа. иногда этот даун хотел играть с нами в мячик или в робин гуда, но мы с ним не играли, потому что побаивались, что ему придет в голову что-нибудь или он кого-нибудь случайно покалечит, все-таки он был уже совсем взрослый (у него росла борода).

там я научился по-настоящему материться и научился собирать конопляную пыльцу. с мотоприятелем мы уезжали купаться на карьер, там была чистая вода и совсем ничего не росло, рыбы там тоже не было. люди там бывали редко, а если бывали, то купались голые. иногда они даже незатейливо совокуплялись на берегу, что нас очень радовало.

однажды мне «повезло» увидеть как режут корову. мне не разрешали на это смотреть, но я очень хотел, поэтому залез на крышу и посмотрел. тогда я понял почему мне не разрешали и как-то иначе, наверное, стал относиться к людям, коровам и бабушке. это всегда казалось мне очень странным, как деревенские люди заботятся о своих животных, придумывают им имена, переживают за них, чешут за ухом, и потом устраивают кровавую бойню. «когда приходит время«. а то, что я увидел, выглядело примерно так:

когда мне исполнилось 15, бабушка сказала предкам, чтобы они меня больше не отправляли к ней на каникулы, потому что я безумен и она не может за меня отвечать.

такая история.

Печать столько насмехалась над религией, что высмеивание это вошло в обычай. Под флагом защиты партийных интересов, печать так рьяно выгораживает преступников, занимающих официальные посты, что она сделала сенат Соединенных Штатов нравственно слепым, — его члены не способны понимать, что такое преступление и что такое честь сената. Печать так беззаботно относится к нечестным поступкам, что господа конгрессмены, подрядившись служить стране за определенную плату, спокойно залезают в государственный карман, ища для себя дополнительного вознаграждения, и бывают удивлены и обижены, когда кто-нибудь поднимает шум из-за таких пустяков.

Я утверждаю, что вину за это безобразное положение несут газеты, — если не целиком, то все же в значительной степени. У нас свободная печать, даже более чем свободная, — это печать, которой разрешено обливать грязью неугодных ей общественных деятелей и частных лиц и отстаивать самые чудовищные взгляды. Она ничем не связана. Общественное мнение, которое должно бы удерживать ее в рамках, печать сумела низвести до своего презренного уровня. Существуют законы, охраняющие свободу печати, но, по сути дела, нет ни одного закона, который охранял бы граждан от печати! Человек, решившийся пожаловаться в суд на клевету в прессе, еще до начала законного разбора дела оказывается один на один со всевластным газетным судилищем и становится объектом самых наглых издевательств и оскорблений. В Англии обидчивый Чарльз Рид может судиться с газетами и добиваться решения в свою пользу, у нас в Америке он живо изменил бы тактику: газеты (при поддержке своих выучеников-читателей) быстро внушили бы ему, что уж лучше стерпеть любую клевету, нежели жаловаться на них в суд и становиться всеобщим посмешищем.

Мне кажется, что нравственность в Соединенных Штатах падает в той же пропорции, в какой растет число газет. Чем больше газет — тем хуже нравы. Я считаю, что на одну газету, приносящую пользу, приходится пятьдесят, приносящих вред. Когда в каком-нибудь добропорядочном городишке учреждается газета, мы должны это воспринимать как катастрофу.

За последние тридцать-сорок лет в тоне и поведении печати произошли весьма существенные и печальные перемены (я имею в виду рядовую газету, потому что отдельные скверные образцы существовали и в прежние времена). Раньше рядовая газета выступала как поборник добра и нравственности и старалась придерживаться правды. Не то теперь. На днях одна солидная нью-йоркская газета напечатала передовую статью, в которой оправдывала казнокрадство на том основании, что членам конгресса мало платят, — как будто это оправдание для воровства. Несомненно, многие меднолобые читатели вполне удовлетворились таким новым освещением вопроса. Зато мыслящие люди относятся к нашим «фабрикам лжи» иначе. Для них утверждение: «Раз прочел в газете, значит правда» — давно уже звучит саркастически. Но, к сожалению, люди не думающие, которые составляют подавляющее большинство нашего, как и всех прочих народов, верят газетам и поддаются их влиянию. Вот где корень зла!

В современном обществе печать — это колоссальная сила. Она может и создать и испортить репутацию любому человеку. Ничто не мешает ей назвать лучшего из граждан мошенником и вором и погубить его навеки. Лгал ли м-р Колфакс, или говорил правду, теперь уже невозможно выяснить, но он до самой своей смерти проходит с ярлыком враля, — ибо таков был приговор газет. Наши газеты — решительно все без исключения — славят «Черного плута», раздувая его успех. А ведь они легко могли бы убить его одним залпом презрительного молчания! Власти допускают процветание таких листков, как «Происшествия за день» или «Полицейская газета», потому что наша высоконравственная печать давно развратила читателей, приучила их любить непристойности, сделала равнодушными к беззаконию.

В газетах западных штатов охотно напечатают редакционную статью, выражающую самые гнусные, вредные взгляды, — стоит только заплатить владельцу по доллару за строчку.

Почти все газеты оказывают поддержку преступникам вроде Розенсвига и, публикуя их платные объявления, помогают
им находить новые жертвы. Ни для кого из нас это не секрет.

Во время суда над убийцей Фостера нью-йоркские газеты делали вид, будто они за губернатора и просят читателей поддерживать его намерение действовать строго по закону; но они напечатали целую страницу тошнотворных плаксивых просьб помиловать убийцу — в качестве платного объявления. И я полагаю, они напечатали бы кучу клеветы на губернатора, чтобы парализовать всю его дальнейшую деятельность на этом посту, если бы только явился кто-нибудь и заплатил им — как за объявление. Газета, которая ради денег мешает совершаться правосудию, представляет серьезную угрозу для благополучия граждан.

Общественное мнение нации — эта грозная сила — создается в Америке бандой малограмотных, самодовольных невежд, которые не сумели заработать себе на хлеб лопатой или сапожной иглой и в журналистику попали случайно, по пути в дом призрения. Я лично знаком с сотнями журналистов и знаю, что суждения большинства из них в частной беседе не стоят выеденного яйца. Но когда один из таких господ выступает на страницах газеты, тогда уже говорит не он, а печать, и писк пигмея уже не писк, а громоподобный глас пророка.

По собственному опыту я знаю, что журналисты склонны ко лжи. Несколько лет тому назад я сам ввел на Тихоокеанском побережье особый и весьма живописный вид вранья, и он до сих пор не выродился там. Когда я читаю в газетах, что в Калифорнии прошел кровавый дождь и с неба падали лягушки, когда мне попадается сообщение о найденной в пустыне морской змее или о пещере, утыканной алмазами и изумрудами (и обязательно обнаруженной индейцем, который умер, не успев досказать, где эта пещера находится), то я говорю себе: «Ты породил это детище, ты и отвечай за газетные небылицы». Привычка — вторая натура: мне по сей день приходится все время следить за собой, чтобы не отклоняться от правды.

Каждый из нас рано или поздно несомненно почувствовал на собственной шкуре, что значит разнузданность печати. Бедный Стенли считался в Англии чуть ли не богом, хвала ему звучала повсюду. Но никто не говорил о его лекциях — люди деликатно воздерживались от этого, считая, что отмечают более важные его достоинства. А наши газеты разорвали несчастного на куски, разбросав его останки от Мэна до Калифорнии, — и все лишь потому, что Стенли оказался неважным оратором. Насмарку пошел его громадный труд в Африке, авторитет его растоптан и уничтожен, и до сих пор дурная слава гонится за ним из города в город, из деревни в деревню, словно Стенли совершил какое-то страшное, кровавое преступление.

Брет Гарт жил в безвестности, пока газеты не открыли его и не вознесли до небес, — все редакторы Америки выбегали в любую погоду за дверь — рассматривать в телескопы новоявленное светило и махали ему шляпами, пока шляпы не превращались в клочья и не приходилось занимать головные уборы у знакомых. Но вот в семье Брет Гарта кто-то заболел; встревоженный и расстроенный, он написал вместо очередного рассказа о язычнике-китайце довольно слабую статью, — и сразу же бывшие поклонники возопили: «Да ведь он мошенник!» — и набросились на Брет Гарта. Его стащили на землю, топтали ногами, таскали по грязи, мазали дегтем и вываливали в перьях, сделали мишенью, и до сих пор в него летят комья грязи. В результате Брет Гарт прочел только девятнадцать лекций за целый год и выступал при почти пустых аудиториях; слушателей было так мало, и они сидели так далеко друг от друга, что ни одно слово не долетало до двух человек в одно и то же время. Брет Гарт сражен, больше ему не подняться. А ведь он человек большого дарования и мог бы многое сделать и для нашей литературы и для себя, если бы ему больше повезло. Впрочем, сам Брет Гарт дал маху, оказав денежную услугу одному голодавшему прощелыге из нашей братии, этакому журналисту из сапожников, — а тот, вернувшись в Сан-Франциско, поторопился опубликовать в газете разоблачительную статью на целых четыре столбца о преступлениях своего благодетеля, заставляющую краснеть каждого порядочного человека. Газета, поместившая эту мерзость, явно злоупотребила предоставленной ей свободой.

В одном городе в штате Мичиган я отказался сесть за стол с редактором местной газеты, который был пьян: в статье о моей лекции этот редактор назвал ее вульгарной, непристойной и поощряющей пьянство. А ведь он даже не был на моей лекции! Кто знает, если бы он ее прослушал, то, возможно, бросил бы пить.

В Детройте одна газета утверждала, что я развлечения ради, систематически избиваю свою жену и уже так ее искалечил, что она не в силах прятаться, когда я в обычном своем невменяемом состоянии вваливаюсь в дом. Разрешите вам сказать, что добрая половина этого сообщения — чистейший вымысел! Я мог бы, конечно, подать в суд за клевету, но я уже научен горьким опытом! Если бы я затеял дело, то все американские газеты — за считанными достойными исключениями — весьма обрадовались бы известию о том, что я истязаю жену, и довели бы эту новость во всех подробностях до сведения читателей.

Не стоило бы в этом признаваться, но я и сам печатал злостные клеветнические статьи о разных людях и давно заслужил, чтобы меня за это повесили.

На этом я заканчиваю. В общем, я считаю, что наша печать взяла себе слишком много воли. Не ощущая здорового сдерживающего влияния, газеты превратились буквально в проклятие Америки и того гляди погубят страну.
Есть у газет и кое-какие прекрасные качества, есть силы, оказывающие громадное положительное воздействие; я мог бы перечислить их и расхвалить их вовсю, но тогда вам, джентльмены, уж вовсе нечего будет сказать.

«Глупый представитель человеческого рода, человек-идиот, ты раскаешься в своем поведении, раскаешься, это говорю тебя я, граф Лотреамон, раскаешься… В течение всей моей жизни я наблюдал этих людей, всех без исключения узкоплечих, совершающих бесконечные и глупейшие поступки, растлевающих своих ближних, извращающих свои души всеми возможными способами. И они еще называли побудительными причинами таких действий — славу! Наблюдая за этим зрелищем я хотел смеяться как и все остальные, но… не мог, эта странная имитация оказалась мне недоступной… Тогда я взял бритвенное лезвие, острое, очень строе, и взрезал себе кожу вместе с мясом в том месте, где начинается раздвоение губ. На какое-то мгновение мне показалось, что я добился искомого результата. И принялся рассматривать в зеркале этот изувеченный по собственной воле рот. Но это была ошибка! Потоки льющейся крови, хлещущей из ран не позволяли мне рассмотреть, похожа ли моя улыбка на улыбки остальных смертных. Но более пристальное изучение изображения в зеркале скоро привело меня к убеждению, что все же моя улыбка была абсолютна не похожа на привычную человеческую гримасу. Иными словами я так и не засмеялся…»

Странный тревожный дух этого величайшего из современных поэтов, самого современного из современных поэтов, настолько не вяжется с традиционной сусальной ложью нашей культуры, что нам казалось, нет более радикально нонконформного чтения, более неприемлемого автора, более неусвояемого дискурса.

Сейчас поразительное время, когда становятся известными ранее тщательно цензурируемые вещи, но вместе с тем как бы исчез читатель, от которого имело бы смысл скрывать их и далее… Граф Лотреамон опубликован, каждый может войти в кристаллически-жестокую вселенную этого ослепительного гения, но… Этот «каждый» оказался фикцией, как раз тем «идиотом», борьбу с которым — и с чьим создателем Граф Лотреамон сделал целью своей странно короткой, абсолютно энигматической, но бесконечно осмысленной жизни.

Изидор Дюкасс родился 4 апреля 1846 года в Монтевидео в семье французского посланника. Уже одна эта подробность — Монтевидео — делает его уникальным. Много ли знаменитых людей мировой культуры родились в Монтевидео? Конечно, не много. Вообще, никто кроме Изидора Дюкасса там не родился. И сам он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Отныне когда в культурологии упоминается «дитя Монтевидео» ясно, что речь идет именно о нем, о самом ужасном авторе современной поэзии, о графе Лотреамоне, настоящим именем которого было «Изидор Дюкасс». Настоящее имя…. Тема «имени» является центральным моментом духовной магической реализации индивидуума. Не случайно во всех посвятительных обществах при вступлении существует обряд смены старого имени на новое. Так дело обстояло в рыцарских орденах, в эзотерических братствах, так дело обстоит и в церковной иерархии , а также в монашестве. Так что Изидор Дюкасс — имя «метрическое», формальное… Гораздо ближе к сущности уникального существа, о котором мы говорим, будет имя «граф Лотреамон». Это и есть его настоящее имя… А то, что было записано в документах Изидор Дюкасс — всего лишь псевдоним…МАЛЬДОРОР!

«Зло Зари». «Зло Золотой Зари»? Золотой Зари во внешнем пространстве, in the outer…

«Мальдорор поет только для самого себя, не для других. Он не поверяет свое вдохновение весами человеческих мнений. Он приходит свободным как буря. Он замкнулся однажды в необозримые просторы своей воли. И он не боится никого кроме самого себя. В своих сверхъестественных битвах он снова и снова атакует человека и его создателя, всегда выходя победителем, так рыба-меч вонзает свой отросток в китовый живот.»

Изидор Дюкасс, граф Лотреамон написал в соей жизни очень мало произведений — 6 песен Мальдорора и афоризмы, объединенные в сборник «Поэзия». Эти тексты были напечатаны мизерным тиражом и остались совершенно незамеченными. Но он создал целую Вселенную, краткую, но бесконечно экспрессивную. Он выразил великое послание, разгадка смысла которого преследовала лучшие умы двадцатого века, и надо сказать, что, наверное, мы так и не приблизились к пониманию того, кем он был и что он сказал. Ясно лишь, что он вынес какой-то чудовищный приговор, что сообщил о немыслимой по жестокости и адской напряженности драме, пронизывающей всю Вселенную, от которой не спасает ни смерть, ни тем более жизнь, ни совершенствование в мудрости, ни опасные дороги безумия… Тот, ужас, который принес Лотреамон находится в такой головокружительной и вместе с тем такой плотски ощутимой, интимно близкой нам сфере, что многие другие суровые и действительно ужасные вещи кажутся плоскими и мало интересными. Если поддаться на бритвенный, холодно кровавый, математически ясный, метафорический, текстуальный террор Лотреамона, почти все остальное станет вполне приемлемым. Никогда еще ужас, жестокость и красота не были такими холодными, такими леденяще прозрачными, такими неизбывно острыми…

«Есть в жизни моменты, когда человек, чьи кудри полны вшей, пристально пригвождает свой дикий взгляд к зеленым мембранам пространства. И тогда ему чудится, что он слышит рядом с собой ироничные слова фантома. Его трясет, он охватывает руками голову — ведь этого голос его собственной совести. И тогда с головокружением душевнобольного он бросается прочь из дома, и не разбирая направления разрывает горькие гребни свежих пашен. Иногда мучительными ночами, когда легионы крылатых спрутов, похожих издалека на ворон, кружат над облаками, направляя свой прямолинейный полет к городам людей, исполняя миссию предупредить их о необходимости резко поменять стиль поведения, мрачноглазый булыжник в видит в свете молний двух существ — одного за другим. И роняя беглую слезу сострадания, соскальзывающую с минеральных век он восклицает: «Видимо он заслужил этого, это лишь акт возмездия». Сказав это, он снова вернется к стоической невозмутимости и будет наблюдать с нервной дрожью за охотой на человека, за гигантскими срамными губами мрака, откуда безостановочно выпрыскиваются бесчисленные сперматозоиды мглы, вовлекающиеся в полет по зловещему эфиру и прячущие под перепончатым размахом своих гигантских крыльев всю природу, за одинокими легионами крылатых спрутов, которые немеют перед картиной этих глухих и невыразимых вспышек тьмы. Но все это время продолжаются скачки двух неутомимых бегунов, и фантом выбрасывает изо рта струи пламени на раскаленную спину человеческой антилопы. Но если на пути фантома совести, исполняющего свой долг, встретится жалость, и преградит охотнику путь, он с неохотой сдается ее увещеваниям, отступает и дает человеку уйти от преследования. Фантом щелкает языком, говоря себе этим жестом, что преследование окончено и что теперь пора возвращаться в свое логово до следующих приказаний. Его обреченный рев доходит до самых отдаленных уголков пространства, и когда его отвратительный вопль достигает человеческого сердца, человек предпочитает.. Как говорится, лучше умереть с матерью, чем терпеть угрызенья совести с сыном. Он прячет голову по плечи в земные валы песка, но совесть развеивает эту наивную хитрость. Все что он нарыл, испаряется как капля эфира, свет появляется в кортеже лучей, как стайка птиц, падающая на заросли дикой лаванды. И снова человек наедине с самим собой с открытыми сметенными глазами. Я видел, как он шел к морю, как он забирался на отвесный и омываемый морской пеной утес и как стрелой он бросился с него вниз. Но, о чудо — его труп появился снова на поверхности океана на следующий день и волны выбросили этот осколок плоти на берег. Человек внезапно отделился от выемке в песке, которое оставило его тело, выжал воду из своих промокших волос и снова продолжил шествие по своему жизненному пути с усталым и мрачным челом. Совесть жестоко судит наши мысли и наши самые потаенные деяния, и она не ошибается. Хотя часто ей и не удается предотвратить зло, совесть не устает обвинять человека как если бы он был лисицей, особенно она любит это делать в темноте….»

Эта история, рассказанная в предпоследней части Второй песни Мальдорора заканчивается плохо. Больше всех страдает, естественно, совесть. Те, кто знают Лотреамона, не удивятся. Все кончается тем, что Мальдорору надоедают муки совести, которую подсылает к нему его извечный антипод — демиург-Креатор — и он одной рукой расплющивает ее тельце в порошок, а другой — отрывает голову. С этой головой он и бродит посреди бездн, прыгает в пропасти, путешествует по многочисленным мирам, объединенных общей осью — осью бесконечного зла и неизбывного безумия. Как трофей Паллады, как голова Медузы, обглоданный череп совести служит Мальдорору, чья кожа на груди неподвижна как могильная плита, для борьбы с его антиподом — его силу и непобедимость он сознает, но и отступать не собирается. La lotta continua. Борьба продолжается.

Первое полное издание «Песен Мальдорора» появилось в 1924 году спустя 50 лет после его смерти. Оно вызвало общую эйфорию у сюрреалистов и первая книга Эдгара Кине «Лотреамон и Бог» вполне отвечала такому порыву: Творец, под сильным влиянием фрейдизма трактовался как «отец первобытного племени», жестокий и кровожадный, а потому столь яркое свидетельство богоборчества вызвало столь некритический восторг. Гастон Башляр в своей книге «Лотреамон» уже более сдержан и берет «Песни Мальдорора» скорее в качестве иллюстрации к своей доктрине четырех элементов космогонии. Морис Бланшо рассматривает Лотреамона в экзистенциалистской перспективе. Любопытная вещь: любая литературоведческая или философская школа всегда выбирала «Песни Мальдорора» полигоном своих интеллектуальных маневров. В конце концов, французские структуралисты на основе текстологического анализа пришли к выводу, что произведения Лотреамона не более чем пародия на романтиков — Шатобриана, Байрона, Гюго, Ламартина и т.д. Ничего другого и нельзя было ожидать в этот обескровленный садо-мазохистический век. Люди нашей эпохи не активны, но реактивны: они жаждут, чтобы их оскорбляли и били — только таким образом скапливаются силы для ответного удара, только тогда возникает «оправдание» для действия. Поэтому спонтанный, резкий, жестокий Лотреамон стал идеальным объектом для реакций и комментариев.

Но вряд ли его миссия сводится к тому, чтобы дразнить и стращать двуногих космической полночи, пугать их кошмарами и извращениями, поражать их скудное воображение нескончаемой феерией противоестественно жестоких преступлений и патологически безумных метафор. Да, на самом деле он и не ставит таких целей (если он вообще ставит какие-то цели). Просто для Лотреамона нет запретных тем, а потому рассказы о странных перверсиях и диких агрессиях, изложенные в его этически возвышенной манере, воспринимаются как назидание и напоминание — в жизни нет таких категорий как «больное» и «здоровое», «молодое» и «старое», мир открыт нормальным, спокойным глазам.

«Я сделаю следующее: сконструирую и реализую котлован в сорок квадратных лье и соответственной глубины. Там будет жить колония вшей, да, омерзительно девственных вшей. Они будут свиваться, извиваться серпантином, змеиться во всех направлениях. Замысел у меня такой: я вырву вошь из волос человечества и после трех ночей спаривания брошу в котлован. Человеческая сперма, бесполезная в любых случаях, будет принята на сей раз, принята фатально. Через несколько дней множество монстров, сжатое, сконцентрированное в материальное ядро, вырвется на свет божий. Это отвратительное скопище со временем расширится, обретет гибкую текучесть ртути, разветвится в бесчисленные ветви, займется взаимопожиранием — рождаемость все равно превышает смертность. Время от времени я смогу подбрасывать в яму какого-нибудь ублюдка, проклятого матерью или, допустим, руку… Оглушу хлороформом какую-нибудь девушку и ночью отрежу…
Если вши покроют планету, как песок морской берег, род человеческий будет уничтожен в чудовищных страданиях. Я с крыльями ангела, распростертый в пространстве, созерцатель.»

Невыносимо одиночество высшего существа посреди одиноких толп. Ты приближаешься к существу, внешне удивительно похожему на тебя, ты насчитываешь найти в общем и целом сходный организм с похожими реакциями и общим набором реакций и жестов, но вдруг — о ужас! — перед тобой стопка холодца, аляповатое чучелко, набитое шлягерами, обрывками не своих фраз и несмешных шуток, призрачными пленками чувств, опьяненное безградусными нищими соками постыдно пошлых сновидений… Они говорят, двигают руками и ногами, улыбаются, сетуют, призывно стреляют глазками — этими странными дырами, с обратной стороны которых — тоненькая полоска фольги… От созерцания фигур и движений этих бессмысленных скорлуп становится невыносимо одиноко. Как чудовищно это одиночество, известное только психически больным, поэтам и ангелам. Поразительно какой странный выход из этой фатальной ситуации нашел Мальдорор…

«Мальдорор сидя на прибрежном утесе размышляет, какое счастье иметь друга, родственную душу. Поднимается ураган. Мальдорор замечает большой парусный корабль, который терпит крушение — штормовой ветер разносит паруса в клочья. Усилия команды бесполезны, корабль тонет. Какой-то юноша борется с бурными волнами и похоже у него есть шанс добраться до берега. Однако по мнению Мальдорора никто не должен спастись. Он прицеливается, стреляет, голова навсегда исчезает в волнах. И здесь появляются акулы — вода смешивается с кровью, кровь с водой. Самая крупная и великолепная акула бросается на своих соплеменниц и затевает бешеную схватку. Восхищенный Мальдорор с ножом в руке ныряет, плывет ей на помощь. Вдвоем они расправляются с врагами. Они долго, несколько минут смотрели друг другу в глаза и удивлялись беспримерной жестокости взглядов. Плавали кругами, не теряя друг другу из виду и каждый размышлял: «Нет подобного еще не встречалось. Подобное зло могущественней моего зла.» И увлеченные сократили дистанцию — акула рассекала волны плавниками, Мальдорор — руками. Озаренный, ошеломленный, каждый созерцал собственный портрет. Их разделяло не более трех метров и тогда… скользнули, соприкоснулись как любовники, обнялись нежно и деликатно словно брат и сестра. Ласковая привязанность возбудила плотские желания: руки раскинулись, сомкнулись, нервные бедра всосались пиявками в эластичную клейкую напряженную кожу монстра: руки, плавники переплелись, груди, животы втиснулись, образуя темно-опаловую массу в терпких выделениях водорослей: в бушующем урагане, в зигзагах молний, извиваясь на брачном ложе пенистых волн, они унеслись, вращаемые подводным течением, в неведомую глубину бездны и соединились в безобразном, целомудренном, непрерывном соитии. Наконец! Я более не одинок в этом мире. О моя первая любовь!»
Это было прекрасно, также прекрасно, как изъеденная проказой звезда, как случайная встреча дождевого зонта и швейной машинки на операционном столе«.

Лотреамон уникален тем, что он единственный поэт, причем живший не так давно, у которого полностью отсутствует биография. Мы не знаем о нем абсолютно ничего. Он остался только в форме литературного текста, в котором он живет, существует, обосновывает свое бытие. Лотреамон — это не человек, но текст, особое текстовое существо. Это напоминает латинский термин — Intelligentia, которым схоласты и маги называли «умные сущности» сверхчеловеческого, развоплощенного плана. Энигматичность Лотреамона столь велика, что существует целая серия реконструкций его личности, которые варьируются от фигуры пародиста и юмориста до «извращенного ангела» и «иерарха темных сил». Неясно, шутник ли, демон ли, ироничный эрудит ли, революционер ли… Никакой определенности. Но раз он совершенно неизвестен, значит на то есть причины. Я думаю, что непроницаемая пелена мистерии, окружающая личность Лотреамона, это выразительный знак, заставляющий нас пересмотреть наше представление о реальности литературы, об онтологии текста. Когда говорят о доминации Логоса, интеллектуально-вербального начала над комплексом субстанциальных реальностей, имеют в виду нечто весьма смутное, некую игру ума, некую абстракцию. Первый Ум или Первый Логос выносится далеко за рамки человеческого опыта, а все составляющее наш обычный язык считается профанической, низкой, материальной реальностью. Это могли бы оспорить маги, которые подобно персонажу рассказа Гофмана вызывали духов по школьной азбуке. Это фонетическая кабала, оживленное слово, эвокация. Но, увы, под магами сегодня понимают исключительно закоренелых проходимцев, да и сами представители этой странной и тревожной профессии в ее изначальном значении, вряд ли стали бы применять к себе это затасканное, окончательно опошленное шарлатанами слово. Лотреамон восстанавливает оперативно-магическое, теургическое измерение языка. Когда мы прикасаемся к его тексту, невозможно отделаться от ощущения, что мы на самом деле вступаем в какой-то реально существующий, но совершенно неожиданный, новый, с телесной наглядностью новый мир, где нет самого главного и привычного для нас элемента — нет личности автора, нет человека. Текст без автора. Слово без того, кто его написал. Тревожное свидетельство, оставленное существом без качеств. Сгустившаяся в слова и знаки препинания зловещая ткань невместимого знания. Leatreamont, L’Eau Tres Amont. По фонетической каббале — это звучит как «Вода из самого Истока, из Верховья реки«… Безусловно, эта Вода растворяет, это коррозивная жидкость. Все это очень стильно напоминает герметическую традицию, алхимию. И многие пассажи из Песен Мальдорора явно содержат намеки на Великое Делание алхимиков.

У Лотреамона — два врага. Один Человек, другой — его творец.

«Моя поэзия состоит единственно из атак всеми возможными средствами из атак на человека, этого ублюдка, и на его создателя, который не должен был бы, по моему мнению, создавать подобную сволочь. Тома моих книг будут копиться и копиться до скончания моей жизни и однако, вы не найдете в них никакой другой идеи, кроме этой, неизменно, вечно присутствующей в моем сознании«.

Кажется, яснее не выразится, и банальный морализирующий разум услужливо подсказывает — «откровенный сатанизм», «богохульство». Если бы все было бы так просто, то мир представлял бы собой примитивный механизм, духовный путь был бы подобен путешествию на электричке, а история представляла бы собой распорядок дня в детском саду — с мудрыми воспитателями и бессмысленным времяпровождением, в котором ритм незамысловатых наказаний и поощрений прививает недорослям элементарные социальные навыки. Бог, конечно, любит простецов и юродивых, но это еще не значит, что он любит мещан, лицемеров, моралистов и агрессивных посредственностей. С Лотреамоном так просто не разобраться. Элементарное чувство вкуса подсказывает, что все намного сложнее. И внимательному взгляду сразу же открываются многозначительные детали. Так, например, Лотерамон нигде в своих текстах не употребляет слово «Бог». Ни разу. Случайно? У этого автора либо все вообще чистая случайность, тогда и говорить не о чем, либо все, вплоть до малейших деталей, до знаков препинания нагружено абсолютным смыслом. Когда Лотреамон говорит о «творце», «Креаторе», «демиурге», на которого обращена его уважительная ненависть, он имеет в виду нечто особое.
Современный человек и его «создатель», возможно, принадлежат к особой, весьма не очевидной реальности, не имеющей никакого отношения к тому, что понимает под человеком» и «творцом» Традиция. В обнаружении этого головокружительного факта, в разоблачении этой кошмарной Истины состоит величайший смысл послания Лотреамона. То, что на первый взгляд представляется вершиной богохульства и святотатства, оказывается, на самом деле, выразительным и впечатляющим изложением сугубо традиционной доктрины. Путь мира согласно циклической логике священной Традиции двигается от Блага ко Злу, от позитивного полюса к негативному, от Золотого века к Железному, от Крита юги индусов к Кали-юге. Вначале времен человечество пребывает под правой, благословляющей, милосердной дланью Божества. И Творец и творение в этот райский период благи и отношения между ними гармоничны, исполнены любви. В конце времен все меняется радикальным образом. Человечество подпадает под левую, карающую длань, живет в режиме раскола, безумия, помрачения, хаоса и вырождения. Это апокалиптическое человечество есть уже порождение иной сущности, выдающей себя за «создателя», порождение «узурпатора», «обманщика». Световое Божество удаляется, на его место приходят мрачные могущества теневых сторон высшей реальности, «иные боги» Лавкрафта. Высшей формой обмана и гипноза является стремление привить человечеству последних времен иллюзию того, что между ним и «божеством» сохраняются те же отношения, что и в начале времен. Та же гармония, то же послушание, та же любовь. Апокалиптическое человечество воздвигает над собой химеру, поганого идола, возведенного в чин «создателя». А на самом деле, вся эта псевдо моралистическая пастораль лишь прикрывает реальную бездну извращения, порока, греха, низости и лжи. Против такой реальности и восстает златокудрый Мальдорор, противник «демиурга», волевая, героическая антитеза «Креатора» современного мира. Это — мэтр «Пути Левой Руки«, и именно под этой дланью настоящего абсолютного Бога и находится наш исторический цикл. Любопытно, что и в христианстве, этой уникальной, головокружительной религии Любви и Света, идет речь о двух пришествиях Сына Божьего. Первое — в страдании и Спасении. Это — проявление Божественной милости. Второе будет Страшным. Это богословское догматическое определение нагружено важнейшим смыслом — Суд — Страшный. Пришествие — Страшное. Так сугубо христианский цикл истории, лежащий между Первым Милостивым и Вторым Страшным Пришествиями, повторяет в сжатом виде, как финальное, эсхатологическое резюме всю историю мира — от земного рая до земного ада. И Конец христианского века совпадет с Концом мира вообще. Но это — отдельная тема.

Обратите внимание на то, что его ненависть направлена только на Шестой День Творения, когда был сотворен человек. Дикая природа, напротив, вызывет в нем бесконечный, орфический восторг. Чего стоит его восторг перед «старым Оеканом», восторг не только тематический, но и стилистический — песнь — поэма в прозе, каждый фрагмент — стихотворение, текст разворачивается неторопливо, торжественно, ритмически напоминая величавое спокойствие океана. Океана Безумия.

«На сей раз я хочу защитить человека. Я ненавистник всякой добродетели. Я не забыл Творца после того, как в день славы сбросил колонну, соединяющую небо и землю, на которой уж не знаю каким жульничеством были начертаны знаки его могущества и его вечности. Четыреста присосок впились в его подмышку и он зашелся отчаянным криком…. но Креатор сохранял поразительное хладнокровие в жесточайших страданиях и исторг из своего лона ядовитое семя на жителей земли. Но к его изумлению Мальдорор обратился в спрута. Восемь чудовищных щупалец каждое из коих могло легко захлестнуть планету, рванулись к телу творца. Из последних сил Креатор боролся с беспощадными, влажными, гибкими кольцами, что сжимали его все тесней… но я боялся подвоха, насосавшись как следует его крови, я скрылся в своей пещере. После бесплодных попыток он перестал меня искать, но отныне знает, где мое логовище и не торопится туда войти. Теперь мы живем наподобие двух монархов, знающих силу друг друга, не могущих друг друга победить«.

Борьба против Создателя-демиурга. Она проходит у Мальдорора почти на равных. Оба персонажа и Креатор и его кристально жестокий антипод довольны яркие, могущественные, циничные и безжалостные типы. Хочу заметить Мальдорора при этом ни в коем случае нельзя смешивать с дьяволом или сатаной иудео-христианского ареала, то есть со специалистами довольно ограниченного профиля. Здесь вообще все другое. И так называемое «добро» и так называемое «зло» у Лотреамона лежат в особой изогнутой плоскости, касательной по отношению к конвенциональным моральным категориям. Например, и «благой» Креатор, демиург, и его противник белокурый Мальдорор часто превращаются в монстров, оба напиваются, убивают, совершают множество кошмарных преступлений. Вся лишь разница в том, что Креатор лжет и лицемерит, а Мальдорор предельно честен — в особом, конечно, абсолютно безумном смысле — ведь он только и занимается тем, что обманывает подростков, чтобы их потом жестоко покарать за доверчивость, романтизм и наивность.

Дюкасс умер 25 ноября 1870 года. Ему было всего двадцать четыре года! Вдумайтесь, 24 года! Заблудившийся ангел, кристальный дух далеких утонченных сфер, пронизавший наш апокалиптический мир на краткое мгновение. Оставивший после себя документ о реальном положении дел и здесь и по ту сторону, ничего не объяснивший, но намекнувший на все, более чем намекнувший, погрузивший во все, в это герметическое «Все» самых внимательных мыслителей грядущего века, он мгновенно скрылся из виду, поспешно спрятав свое тело под тяжелую гладкую холодную кладбищенскую плиту. Для нашего века он значит, наверно, также много как Артюр Рембо или Фридрих Ницше.

Мальдорор говорит с нами от имени неведомых и всесильных богов языческого пандемониума, от имени такой невероятной беспредельности, по сравнению с которой наша бесконечная вселенная со всеми ее метагалактиками — просто обывательское захолустье. Он вне жизни и смерти, он мастер метаморфоз, его образ — одна из немногих удачных попыток искренне ответить «да» на вечный вопрос о свободе. Но этот ответ слишком безмерен, слишком сногсшибателен, Мальдорор слишком велик для любого человеческого порыва. Судите сами как трудно вообразить «свободу», если столь тяжелы даже предварительные условия освобождения от рабства. В середине нашего века Эрих Фромм сказал на конференции посвященной теме «Дзэн-буддизм и психоанализ«: «Большинство людей блуждает по дорогам жизни, оставаясь симбиотически связанным с матерью, отцом, семьей, родом, государством, общественным статусом, деньгами, богами и т.д. Не желая или не в силах порвать пуповину, они остаются рожденными лишь отчасти, более или менее живыми…»

Прочтение «Песен Мальдорора«, постижение и проживание текстов Лотреамона, прохождение сквозь миры абсолютной жестокости, расплавления своего жалкого эго, своей отвратительной, тщедушной, наглой и уродской индивидуальности в кристальных водах священного безумия этих песен — это восхитительное, фасцинативное текстовое Nigredo, инициатическая путрефакция «ветхого адама», этого «внутреннего обывателя» — только это делает наше сознание, наше интериорное зерно, наш вкус в конце концов «впервые ценным». Диссолюция, коррозивные воды жестоко трансцендентного смысла. Грамматика как инструмент абсолютного ужаса. Математически точное описание Абсолютно Иррационального…

Граф Лотреамон. Неизбежный призрак, с которым мы сталкиваемся сквозь время и пространство. Вы идете по улице, смотрите на витрины, углубившись в рваный ритм своих не очень интересных мыслей или разглядывая аляповатые фигуры прохожих, колышущихся в туманном движении к совершенно неясной, конечно, отсутствующей, но скрывающей свое отсутствие гипнозом бытового идиотизма — цели… Но по параллельной улице, по череде переулков и дворов движется какая-то зловещая фигура. Она то приближается к вам и ее уже можно различить на перекрестке, то снова уходит в глубь… Как бумеранг, как ритмичные часы, как смутный абрис того, что вы увидите сразу после вашей неизбежной смерти — ведь не думаете ли вы, в самом деле, что будете жить вечно? Как бумеранг. Вы не ошиблись — это Мальдорор. Он совсем не состарился. Его волосы такие же светлые, кожа такая же белая, а глаза — эти глаза — они столь холодны и лазурны. У него, естественно, есть американский складной нож — тот самый, которым он выпотрошил столько тушек — и будьте уверены, он знает как с ним поступать.

«…иногда я просто не могу вспомнить, как набрел на тот или иной роман или рассказ. В этом случае зерном вещи оказывается скорее образ, нежели идея, ментальная фотография настолько сильная, что она в конце концов вызывает к жизни характеры и события — как ультразвуковой свисток, говорят, заставляет отозваться всех псов округи. И для меня вот что еще является истинной загадкой творчества: истории, которые появляются без предшественников, приходят сами по себе. «Зеленая миля» началась с образа огромного негра, который стоит в тюремной камере и смотрит, как приближается заключенный, продающий сладости и сигареты со старой металлической тачки со скрипучим колесом. «Буря столетия» также родилась из образа, связанного с тюрьмой: такой же человек (только не черный, а белый) сидит на нарах у себя в камере, подтянув под себя ноги и положив руки на колени, и не мигает. Это не джентльмен и не тот хороший человек, которым оказался Джон Коффи в «Зеленой миле«; это человек крайне плохой. Может быть, вообще не человек. Каждый раз, когда моя мысль к нему возвращалась (за рулем машины, в кабинете окулиста в ожидании закапывания в глаза, или хуже того — ночью во время бессонницы при выключенном свете), он был все страшнее и страшнее. Все так же сидел на нарах и не шевелился, но был каждый раз чуть страшнее. Чуть меньше похож на человека и чуть больше на.., скажем, на то, что было под этой внешней оболочкой.

Постепенно повествование стало разворачиваться от этого человека.., или чем бы он там ни был. Человек сидит на нарах. Нары в камере. Камера в задней части магазина-склада островного городка Литтл-Толл-Айленд, который я иногда мысленно называл «Остров Долорес Клейборн». Почему в магазине-складе? Потому что общине столь малой, как Литтл-Толл-Айленд, полицейский участок не нужен — нужен только кто-то, кто по совместительству выполняет обязанности констебля — занимается, скажем, буйными пьяницами или укрощает рыбака с плохим характером, который не прочь поучить кулаком собственную жену. Так кто же будет этим констеблем? Конечно же, Майк Андерсон, владелец и рабочий «Магазина-склада Андерсона». Вполне приличный мужик, и отлично справляется с пьяными или вспыльчивыми рыбаками.., но что он будет делать, если столкнется с чем-то по-настоящему страшным? Например, с таким, как злобный демон, который вселился в Ригана в «Экзорцисте«? Когда появится что-то, что будет просто сидеть в импровизированной тюремной камере Майка Андерсона, глядеть и ждать…

Чего?

Как чего — бури, конечно. Бури Века. Такой бури, которая полностью отрежет Литтл-Толл-Айленд от материка, оставив его справляться собственными силами. Снег красив, снег смертоносен, снег — это занавес вроде того, которым маг скрывает ловкость своих рук. Отрезанный от мира, скрытый снегом, мой призрак-страшилище (у меня уже установилось для него имя — Андре Линож) может натворить много вреда. И хуже всего — даже не покидая своих нар, где сидит, подобрав ноги и обняв колени.

До этого я мысленно дошел в октябре-ноябре девяносто шестого: плохой человек (или, быть может, чудовище под маской человека) в тюремной камере, буря посильнее той, что полностью парализовала северо-восточный коридор в середине семидесятых, община, предоставленная собственным силам. Меня , пугала задача воссоздания всей общины (такое я уже делал в двух романах — «Жребий Салема» и «Необходимое за действительное«, и это адская работа), но манили возможности. И еще я знал, что дошел до момента, когда надо либо писать, либо потерять эту возможность. Мысли более завершенные — другими словами, большинство из них — могут держаться довольно долго, но повествование, возникшее из одинокого образа, существующее почти целиком лишь в потенции — вещь куда менее стойкая.»

«Из бьюика 8″

«Весной 1999 года я вел машину из Флориды, где мы с женой зимовали, обратно в Мэн. На второй день пути я остановился возле сельской заправки сразу после въезда в Пенсильванию, такое милое старомодное место, где к твоей машине подходит человек, заливает бензин и спрашивает, как жизнь и за кого ты болеешь в чемпионате Америки.

Этому я сказал, что жизнь вполне, а болею я за «Дюка». Потом я зашел за здание, направляясь в туалет. Рядом со станцией пробегал ручеек, вздувшийся от таяния снегов, и я, выйдя из туалета, прошел чуть вниз по склону, усыпанному выброшенными ступицами колес и деталями двигателей, чтобы поближе посмотреть на воду. На земле еще кое-где лежал снег. Я поскользнулся и стал сползать к обрыву. Ухватившись за выброшенный двигатель, я остановился, не успев всерьез начать падение, но, вставая, сообразил, что мог слететь до самой воды, и меня бы унесло. Невольно я задумался: если бы так вышло, когда бы позвонил в полицию штата заправщик, если бы моя машина, новенький «линкольн», так и осталась стоять перед бензоколонкой? Вернувшись к дороге, я имел два приобретения: мокрую от падения задницу и колоссальную идею новой вещи…

В ней таинственный человек в черном пальто — похоже, не человек, а какое-то чужое существо, неловко замаскированное под человека, бросает машину перед маленькой бензозаправкой в глубинке Пенсильвании. Машина похожа на старый «бьюик-специал» конца пятидесятых, но это не больше «бьюик», чем обладатель черного пальто — человек…»

«Кладбище домашних животных»

«Кладбище домашних животных» выросло из горя моей дочери, когда ее любимого кота Смаки переехало машиной на хайвее возле нашего дома…»

«Кристина»

«Однажды ночью, подъезжая к дому, я обратил внимание на то, что число на одометре моей машины изменилось с 9.999,9 на 10.000. Я задумался о том, как развивался бы сюжет рассказа об одометре, который движется в обратном направлении. Я подумал, что машина, вместо того, чтобы стареть, могла бы молодеть и, в конце концов, просто распасться на комплектующие части. На следующий день я начал работать над этим рассказом. Я думал, что это будет забавная короткая история в стиле «Американского Граффити«. Вместо этого получился довольно объемный сверхъестественный роман о друзьях, подругах и… Кристине.»

«Кэрри»

«Во время учебы в колледже мой брат Дэйв летом подрабатывал уборщиком в средней школе Брунсвика — своей бывшей альма-матер. Однажды я там тоже проработал часть лета…

…Как-то раз мне пришлось отскребать ржавчину со стен туалета для девочек. Я оглядывал помещение с заинтересованностью юного мусульманина, попавшего на женскую половину дома. Комната была точно такая же, как для мальчиков, и при этом совсем другая. Писсуаров, конечно, не было, зато были два металлических ящика на стенах — без надписей и совсем не того размера, что для бумажных полотенец. Я спросил, что в этих ящиках. «Писькины затычки, — сказал мне Гарри. — Для определенных дней месяца».

И еще душевые, не так, как у мальчиков, были снабжены перекладинами с розовыми пластиковыми занавесками. Чтобы душ можно было принять в уединении. Я заметил эту разницу вслух, и Гарри пожал плечами:
— Наверно, девочки больше стесняются раздеваться.

Мне как-то вспомнился этот день, когда я работал в прачечной, и мне представилось начало повести: девочки моются в душевой, где никаких тебе ни занавесок, ни уединения. И тут у одной из них начинаются месячные. Только она про это не знает, и остальные девочки — шокированные, потрясенные, заинтересованные — бросаются к ней с гигиеническими салфетками. Или тампонами, как назвал Гарри эти писькины затычки. Она начинает кричать. Сколько крови! Она думает, что умирает, что товарки над ней насмехаются, пока она истекает кровью… она реагирует… она отбивается… только как?

Мне до того случилось читать в журнале «Лайф» статью, полагавшую, что по крайней мере некоторые сообщения о полтергейсте могут объясняться проявлением телекинеза — так называется перемещение предметов силой мысли. Были признаки, допускающие предположение, что такая сила может проявляться у людей молодых, особенно у девочек в ранний период созревания, как раз перед первой…

Ух ты! Две отдельные идеи — подростковая жестокость и телекинез — сошлись воедино и дали мне идею вещи».

«Лангольеры»

«Истории приходят ко мне в голову в самое разное время и в самых неожиданных местах: в машине, под душем или когда лениво глазеешь на собравшихся на вечеринке, стоя с бокалом в руке. Пару раз сюжеты для моих будущих произведений рождались во сне. Мне не свойственно садиться за письменный стол, когда рождается интересный сюжет. У меня нет специальной записной книжки, куда бы я заносил свои мысли. Мне постоянно что-нибудь приходит в голову, но только незначительный процент идей представляет собой какую-то ценность. У меня в голове, как в компьютере, имеется специальный файл, в котором я храню наиболее интересные идеи. Неудачные идеи саморазрушаются, как какая-нибудь пленка в центре управления полетом перед началом очередного космического путешествия (знакомый сценарий, не правда ли?). С хорошими сюжетами такого не происходит. Время от времени я заглядываю в этот файл, чтобы поискать что-нибудь заслуживающее внимание, и почти всегда откапываю несколько неплохих сюжетцев с четко прослеживаемым центральным образом.

Что касается «Лангольеров», то их центральным образом была женщина, закрывающая рукой трещину в пассажирском авиалайнере.

Я повторял себе, что незачем браться за этот сюжет, поскольку ничего не смыслю в гражданской авиации. Однако стоило мне очередной раз войти в файл, как женщина была тут как тут. Дело дошло до того, что через некоторое время я начал ощущать запах ее духов (это были L’Envoi), видел ее зеленые глаза, слышал ее прерывистое дыхание испуганного человека.

Однажды ночью, уже засыпая, я понял, что эта женщина — дух.

Вспоминаю, как я тут же сел, свесив босые ноги с дивана на пол. Включил свет. Некоторое время сидел, ни о чем не думая. Разве только мое второе «я», энергичная личность внутри меня, которая выполняет всю работу, развило бурную деятельность, то есть расчищало рабочее место от всякого хлама, подготавливая все необходимое для предстоящих творческих буден. На следующий день я — или он — засел за письменный стол…»

«Мизери»

«Мизери» вдохновил рассказ Эвелин Вауг под названием «Человек, который любил Диккенса«: «Это пришло ко мне, когда я клевал носом во время перелета Нью-Йорк — Лондон на Конкорде. Рассказ Вауг был про мужчину в Южной Африке, который был пленником вождя, влюбленного в истории Чарльза Диккенса и заставлял мужчину читать их ему. Я подумал о том, что было бы, если бы этим пленником был сам Диккенс.»

«В начале восьмидесятых годов мы с женой ездили в Лондон — комбинация деловой и развлекательной поездки. В самолете я заснул, и мне приснился сон о популярном писателе (может, это был я, а может, и нет, но уж точно это не был Джеймс Каан), попавшем в когти психически больной поклонницы, живущей на ферме где-то у черта на куличках. Это была женщина, одинокая из-за развивающейся мании преследования. В сарае она держала кое-какую живность, в том числе любимую хрюшку Мизери. Ее назвали в честь сквозной главной героини дамских романов-бестселлеров автора. Из этого сна мне яснее всего запомнились слова, сказанные женщиной писателю — у него была сломана нога, и он был заперт в задней спальне, как пленник. Я записал это на солфетке от коктейля компании «Америкен Эйрлайнз», чтобы не забыть, и засунул в карман. Потом где-то я салфетку потерял, но почти все записанное помню.

Говорит серьезно, но никогда не смотрит прямо в глаза. Крупная женщина, вся плотная, полное отсутствие брешей. (Что бы это ни значило; я ведь только что проснулся). «Нет, сэр, это не была злая шутка, когда я назвала мою свинью Мизери. Прошу вас так не думать, сэр. Нет, я так назвала ее в духе почитания своего кумира, что есть самая чистая на свете любовь. Вам должно быть приятно».

«Нужные вещи»

«Я полагаю, что я был одним из немногих людей в Соединенных Штатах, которые думали, что восмидесятые были по настоящему забавны. Это было десятилетие, в которе люди решали, по крайней мере, как минимум некоторое время, что жадность это хорошо и лицемерие было лишь просто другим средством жизни. Это было последнее «ура» сигаретам, небезопасному сексу и всем видам наркоты. Это была пора заключительного распада Поколения Любви и Мира, ухода Большого Копа что, я думаю, было причиной для смеха… либо плача.

Я думал об этом, когда возвращался домой с баскетбольной игры, и мои мысли были сосредоточены на Джиме и Тамми Фэй Баккере из ПиТиЭл Клаб. Мне пришло в голову, что в восьмидесятые на все была навешена своя ценовая бирка, что десятилетие было буквально распродажей столетия. И заключительными вещами в списке были честь, честность, чувство собственного достоинства и скромность.

Ко времени, когда я добрался до дома, я решил вернуть восьмидесятые в маленький городок, в лавку под названием «Нужные вещи» и… посмотрите, что из этого вышло. Я велел себе сделать все это легким и сюрреалистичным, как если бы я все время думал про конуру Баккера, оборудованную обогревателями и водопроводом, и тогда все будет о’кей. И вот, что из этого вышло. На книгу было немного положительных отзывов. Большинство критиков либо не поняли, либо не оценили шутку. Тем не менее, читателям она понравилась, а это для меня главное.»

«Оно»

«В 1978-м моя семья жила в Боулдере, шт. Колорадо. Однажды, когда мы возвращались после обеда в пиццерии, наш новый AMC Matador буквально потерял коробку передач. Чертова штуковина выпала на Перл-стрит. По настоящему трудно стоять посередине занятой улицы, глупо улыбаясь, в то время как люди изучают ваш хренов автомобиль и большую, замасленную штуковину лежащую под ним. Двумя днями позже часов в пять вечера позвонили из агентства по продаже автомобилей.

Все в порядке — я могу забрать машину в любое время. Агентство находилось тремя милями далее. Я подумал о том, что нужно вызвать такси, но решил, что неплохо будет просто прогуляться. Агентство AMC находилось в индустриальной зоне, находившейся в пустынной полосе, в миле от ленты фаст-фудов, бензоколонок, которые отмечают восточный угол Боулдера.

Узкая неосвещенная дорога вела к этой заставе. К тому времени, как я добрался к этой дороге, уже смеркалось — в горах сумерки наступаю очень быстро — и я осознавал, что я был один. Через четверть мили по этой дороге, встретился деревянный мостик — горбатый и странно старомодный. Я прошел по нему. Я был одет в ковбойские ботинки со стоптанными каблуками и звуки, который они издали на досках, звучали как глухие удары. Я подумал о сказке про трех козлят и представил, что если бы внизу находился поджидающий меня тролль: «Кто идет по моему мосту?». Внезапно я захотел написать роман о настоящем тролле, сидящем под настоящим мостом.

Я остановился и подумал о Марианне Мур, что-то о «настоящих жабах в воображаемых садах», которые стали у меня «настоящими троллями в воображаемых садах». Хорошая идея как йо-йо — может повиснуть на конце строки, но не умереть, а только заснуть. Обычно она возвращается обратно в вашу ладонь. Я забыл о мосте и тролле, когда забирал мою машину и подписывал бумаги, но они вернулись ко мне в следующие два года.

Я решил, что мост может быть некоторым символом, точкой старта. Я начал думать о Бангоре, где я жил, о городе со странным каналом, разделяющим его, и решил что мостом может быть город, если под ним что-то скрывается. Что находится под городом? Туннели. Сточные трубы. Ах! Прелестное местечко для тролля! Тролли должны жить в канализации!

Прошел год. Йо-йо оставался внизу своей резинки, спал, а затем он вернулся обратно. Я начал вспоминать Стратфорд, шт. Коннектикут, где я жил одно время, будучи ребенком. В Стратфорде была библиотека, в которой взрослая и детская библиотеки соединялись коротким коридором. Я решил, что коридор также был мостом, на котором каждый ребенок-козленок должен подвергаться риску — ловушке взросления.

Приблизительно шесть месяцев я раздумывал о том, как такая история могла развиваться, о том, как мог быть воссоздан эффект рикошета от перемешивания историй о детях и взрослых, которыми они стали. Как-то, летом 1981-го я понял, что я должен написать о тролле под мостом, или же оставить его всего лишь неодушевленным ОНО навсегда.»

1. Сцена затопления Барренса

«Наша новая квартира на третьем этаже была на Уэст-боард-стрит. В квартале вниз по холму, неподалеку от универмага «Теддиз» и напротив магазина строительных материалов «Барретс», располагался сильно заросший пустырь, на дальнем конце — свалка и рельсы посередине. Туда я часто возвращаюсь в своем воображении, этот пустырь снова и снова всплывает под разными именами в моих книгах. В «Оно» дети называют его Пустырем, мы его называли джунглями…
…Дэйв был отличным братом, но слишком умным для своих десяти лет. Из-за своих мозгов он всегда попадал в беду, и в какой-то момент (наверное, после того как я подтерся ядовитым плющом) он сообразил, что имеет смысл звать в компанию братца Стива, когда в воздухе пахнет паленым. Дэйв никогда не просил меня поддержать все его проказы, часто блестящие — он не был ни ябедой, ни трусом, — но были случаи, когда он просил меня разделить ответственность. Потому мы и влипли оба, когда Дэйв запрудил ручеек, текущий через джунгли, и залил приличный кусок внизу Уэст-боард-стрит…».

2. Сцена c холодильником

«Иногда, сны приходят очень вовремя. Когда я работал над романом «Оно», который был по-настоящему длинной книгой, сон помог мне в переломный момент. Я вложил много времени и усилий в идею относительно способности закончить эту огромную, длинную книгу. Когда я работаю на чем-нибудь, я вижу книги, законченные книги. И, в определенном роде, идея книги уже находится в ней самой. Я не затрачиваю много усилий на то чтобы придумать идею, я только выкапываю идею из песка, как будто это древний артефакт. Фокус состоит в том, чтобы извлечь без повреждений из этого предмета как можно больше, сведя повреждения к минимуму. Конечно же, вы всегда повреждаете его — я имею ввиду, что вы никогда не получаете идею полностью, такой какая она есть, но, если вы действительно были осторожны (или же если вы удачливы), то вы сможете благополучно откопать большую ее часть.

Когда я нахожусь в процессе работы, я никогда не знаю, какой у книги будет конец, я не знаю, что выйдет из-под моего пера в результате. У меня есть идея, указывающая на направление, в котором я хочу (или же надеюсь), чтобы история развивалась в дальнейшем. Но в целом, я подобен хвосту бумажного змея. Я не ощущаю себя змеем, или ветром, который его надувает — я только хвост змея. И если я знаю, когда я приземлюсь, что со мной происходит или произойдет сегодня, завтра и послезавтра, то я счастлив. Но в целом, я подобен хвосту бумажного змея. Я не ощущаю себя змеем, или ветром, который его надувает — я только хвост змея. И если я знаю, когда я приземлюсь, что со мной происходит или произойдет сегодня, завтра и послезавтра, то я счастлив.

Так вот, в конце концов, я добрался до точки, после которой уже не видел, что впереди. С каждым днем я приближался все ближе к месту, где должна была появиться одна из моих героев, маленькая девочка (я не думаю о них, что они хорошие герои, или что они плохие герои, это просто мои герои), и где остальные должны были ее найти.

Я не знал, что с нею произойдет. И это чрезвычайно нервировало меня. Ведь этот путь не вел к завершению книги. Внезапно вы оказываетесь в точке, где нет ничего — это как внезапно лопнувшая струна, в результате чего вы не можете получить приза. У меня было готово уже 7 800 страниц, и я уже не мог остановиться. Помню, что как-то ночью я ложился в постель, повторяя про себя: «Я должен найти идею! Я должен найти идею!» Я заснул, и мне приснилось, что я оказался на автомобильной свалке, на которой моя история застопорилась.

Очевидно, что я был девочкой. Никакой другой девочки во сне не было. Там был только я. И на этой свалке была куча старых холодильников. Я открыл один и увидел этих тварей среди ржавых полок. Они были похожи на макаронины и подрагивали на ветерке. Затем одна из них расправила крылья, вылетела и села мне на руку. Стало тепло, как от укола новокаина или чего-то подобного, и цвет тельца твари стал меняться с белого на красный. Я понял, что тварь обезболила место укуса, и принялось высасывать мою кровь. Тут они все начали вылетать из холодильника и садиться на меня. Это были пиявки, напоминающие макароны. И они раздувались. Я проснулся и был очень напуган. Но я был также просто счастлив, поскольку теперь я знал, что должно произойти. Я взял сон и описал его в книге. Просто бросил его в книгу, совершенно ничего не изменив.»

«Темная половина»

«В «Темной половине» я пытался ответить на вопрос «Где вы берете свои идеи?». Я думаю, что внутри у большинства писателей скрывается другая личность. Хотя, она не обязательно темная и не обязательно занимает целую половину. Я подумал, что это было бы забавно — написать историю о писателе, чья муза полностью вырывается на свободу. Здесь была одна проблема — я не знал как закончить историю. Затем, день спустя я ехал в мой офис и увидел огромную стаю ворон, достаточную для того, чтобы закрыть собой все небо, взлетевшую «как один». Они заставили меня подумать о поэме Говарда Лавкрафта под названием «Психопомы», о птице, которая была эмиссаром смерти и переносила посыльного между страной населенной смертными и потусторонним миром. В тот же момент, я понял, как распорядиться Джорджем Старком — все, что я должен был сделать — это поехать домой и начать работу.»

«Туман»

«…»Туман» я написал осенью 1976 года для сборника новых произведений, который готовил мой агент Кирби Маккоули. Маккоули двумя или тремя годами раньше выпустил еще одну книгу, которую назвал «Страшилки». В мягкой обложке. Новую книгу предполагалось выпускать в переплете, то есть проект стоил куда больших денег. Назвал он ее «Темные силы». Кирби хотел получить от меня рассказ или повесть и проявил не только настойчивость, но и… дипломатичность. Последнее, насколько я понимаю, и отличает действительно хорошего агента. Я не мог ничего придумать. Чем больше я думал, тем больше усилий тратилось попусту. Я уже начал подозревать, что встроенная в мою голову машина, пишущая короткие рассказы, или остановилась на ремонт, или безнадежно сломалась. А потом случилась гроза, описание которой вы можете найти в этой повести. Над Длинным озером в Бриджтоне, где мы жили в то время, разверзлись хляби небесные, и я настоял на том, чтобы мое семейство спустилось вместе со мной вниз (хотя мою жену зовут Табита. Стефани — имя ее сестры). Поездка в супермаркет (мы отправились туда на следующий день) также нашла место в повести, хотя мне и не пришлось ехать в компании такой одиозной личности, как Нортон: в реальной жизни в летнем коттедже, куда я поселил Нортона, живут очень приятные люди, доктор Ралф Дрюз и его жена.

В супермаркете моя муза внезапно вернулась ко мне — случилось это, как всегда, без предупреждения. Я стоял в центральном проходе, выбирая приправу для хот-догов, когда перед моим мысленным взором возникла большая доисторическая птица, прокладывающая путь к мясному прилавку; сшибая банки с ананасовым компотом и бутылки томатного соуса. К тому времени, как я и мой сын Джо встали в очередь в кассу, я уже обдумывал историю о людях, пришедших в супермаркет за покупками и оказавшихся в западне: супермаркет осадили доисторические животные. Я подумал, что получится неплохо: эдакий вариант «Аламо» в постановке Берта И. Гордона. Половину повести я написал тем же вечером, вторую — на следующей неделе. Кирби просил рассказ, а не повесть, но написанное мною ему понравилось, и он включил ее в книгу. Я же поначалу относился к «Туману» скептически, пока полностью не переписал повесть. Особенно меня не устраивала сюжетная линия, связанная с Дэвидом Дрэйтоном (он спал с Амандой и так и не узнал, что случилось с его женой). Я решил, что здесь выбран самый легкий путь. Но, переписывая повесть, я поймал нужный ритм, который и сохранил до последней страницы. «Туман» удался мне лучше, чем многие другие повести («Способный ученик» из «Четырёх сезонов» — особенно удачный пример свойственной мне болезни: литературной слоновости).

Ключом к этому ритму стало сознательное использование первой фразы, которую я просто выдрал из блестящего романа Дугласа Фэйрбейрна «Стрельба». Эта фраза стала для меня квинтэссенцией всей повести, эдаким заклинанием из учения «дзэн». Должен отметить, что мне также очень по душе метафора, посредством которой Дэвид Дрэйтон дает понять, что его возможности имеют свои пределы; понравилось мне и то, что повесть динамична и вызывает веселые улыбки: вы словно смотрите ее, обняв за плечо подругу (друга). И без труда можете представить себе вторую серию.»

Благодарим русскоязычный сайт, посвященный творчеству Стивена Кинга, за помощь в подготовке материала.

И вот они приступили к обходу этого странного здания, расположившегося в сумрачной, однако внушительной и не унылой улице. С улицы дом производил впечатление немецкого консульства в Мельбурне. Весь его нижний этаж занимали большие магазины. Хотя было не воскресенье, и не было праздника, все магазины были закрыты, что навевало на этом отрезке улицы меланхолическую тоску, создавая некоторое запустение и ту своеобразную атмосферу, которой по воскресным дням отличаются англосаксонские города. В воздухе едва слышался запах доков: неуловимый проникновенный запах, который идет с товарных складов у пристаней и в порту. Вид немецкого консульства в Мельбурне был сугубо личным впечатлением Гебдомероса, и когда он поделился им с приятелями, те, хотя они заулыбались и нашли, что сравнение смешное, сразу же перешли на другие вещи, показав Гебдомеросу, что они, скорее всего, просто плохо поняли смысл его слов. И он задумался о том, как трудно быть понятым, когда начинаешь достигать определенных высот или глубин. «Вот странно», — повторял себе Гебдомерос, — «мне самому мысль о том, что могло избежать моего понимания, не дает уснуть, а ведь обычное большинство людей спокойно может видеть, слушать или читать совершенно темные для себя вещи». Они стали подниматься по очень широкой и полностью отлакированной деревянной лестнице; посередине шел ковер; у подножия лестницы, куда подходили перила, на невысокой дубовой дорической колонне стояла многоцветная тоже деревянная статуя, изображавшая калифорнийского негра, который обеими руками держал у себя над головой газовый фонарь с асбестовым колпачком на горелке. У Гебдомероса возникло впечатление, что он поднимается в зубоврачебный кабинет или к специалисту по венерическим заболеваниям; у него внутри засосало, как будто перед легкой резью в желудке; он попробовал преодолеть эту тревогу, подумав о том, что он идет не один, а вместе с двумя приятелями, крепкими спортивными парнями, и что у каждого из них по автоматическому пистолету и по запасной обойме в револьверном кармане брюк. Заметив, что приближаются к тому этажу, где, как им показывали, замечалось особенно много загадочных явлений, они начали подниматься тише, ступая на носки туфель, и их взгляд стал внимательнее. Они раздвинулись между собой пошире и все перешли в один ряд, чтобы было легче спуститься, как можно скорее, вниз по этой лестнице, если вдруг перед ними возникнет что-нибудь особенное, что их заставит. Тут Гебдомерос подумал о сновидениях своего детства; как он боязливо при тусклом освещении поднимается по большим деревянным покрытым лаком ступеням, посередине которых его шаги заглушаются толстым ковром — (впрочем, его туфли даже и не во сне скрипели только изредка, потому что он заказывал себе обувь по мерке у сапожника по фамилии Перпиньяни, который славился на весь город качеством и выделкой используемой кожи; отец же Гебдомероса, напротив, был совершенно неспособен выбрать себе ботинки; они всегда издавали такие ужасающие звуки, как будто он на каждом шагу наступал на кулек с орешками) — . Потом всегда возникал медведь, страшный настырный медведь, который шел следом за вами по всем лестницам и по всем коридорам, опустив голову, как будто задумался о своем; было бегство, сломя голову, через все запутанные комнаты, входы и выходы, прыжок из окна в пустоту (самоубийство во сне) и спускающийся плавный полет, как у тех людей-кондоров, которых Леонардо рассеянно набрасывал посреди катапульт и анатомических фрагментов. Такой сон всегда обещал раздоры и — особенно — болезни. «Вот мы и пришли!» — произнес Гебдомерос, простирая руки перед товарищами с классическим видом опытного медлительного капитана, сдерживающего пыл своих солдат. Они стояли в дверях просторного высокого зала, украшенного в духе 1880-х; совершенно лишенный мебели зал освещением и своим общим характером напоминал игорные залы в Монте-Карло; в одном углу двое гладиаторов в водолазных шлемах без особого рвения упражнялись под присмотром скучающего наставника, отставного гладиатора со взглядом коршуна и с телом, покрытым шрамами. «Гладиаторы! Это слово содержит загадку», — сказал Гебдомерос, понизив голос, своему младшему товарищу. И он подумал о мюзик-холлах, ярко освещенные плафоны которых вызывают в памяти видения дантовского рая; он подумал и о римских вечерах, когда зрелище подходит к концу, солнце клонится к закату и тени собираются под огромным веларием на арене, дышащей запахами древесных опилок и окровавленного песка: Видение римское, древняя свежесть Страхи вечерние, песня морская Снова обитые двери, короткие пустынные коридоры, а затем вдруг: Общество! Бывать в свете. Вести светскую жизнь. Правила жизни в обществе. Savoir vivre. Billet de faire-part. P.P.C (pour prendre congй, сообщать об отсутствии). E.M.P. (en main propre, в собственные руки). T.S.V.P. (tournez s’il vous plait, пожалуйста, прочтите на обороте). В углу гостиной был раскрыт громадный концертный рояль; не приподнимаясь на носках, можно было наблюдать всю сложность чрева и четкую анатомию его внутренностей; но легко воображалось, какая будет катастрофа, случись одному из этих шандалов с голубыми с розовым восковыми свечами упасть, полностью зажженным, в рояль. Что за бедствие в музыкальных безднах! Воск течет по натянутым, как лук Одиссея, металлическим струнам, и с точностью игравшие молоточки, обтянутые фетром, захлебываются. «Лучше об этом не думать», — сказал Гебдомерос, обращаясь к товарищам, и все трое, взявшись за руки как будто бы перед лицом угрозы, во все глаза молча уставились на удивительное зрелище; они сами казались себе пассажирами усовершенствованной подводной лодки, перед которыми через иллюминаторы открываются тайны океанской фауны и флоры. Впрочем, зрелище перед ними было и правда отчасти как будто подводное. Оно заставляло вспомнить большие аквариумы, где стоит такое же рассеянное освещение без теней; необъяснимо странная тишина сдавливала тут все происходившее: пианист, севший за инструмент, играл без единого звука, и этот пианист, которого в конце концов даже не было видно, потому что в нем не на что было посмотреть, и эти действующие лица разворачивавшейся у рояля драмы с кофейною чашечкою в руке и с движениями прыгунов, снятых замедленной камерой; все эти люди жили в своем собственном мире, в мире в стороне; им было ни до чего; они никогда не слыхали ни о войне в Трансваале, ни о стихийном бедствии на Мартинике; они вас не узнавали, потому что никогда не знали; их ничто не озадачивало и ничто не брало: ни синильная кислота, ни стилет, ни разрывная пуля. Если бы смутьян (назовем его так) решил запалить фитиль адской машины, то содержащиеся в этой бомбе пятьдесят килограммов мелинита прогорели бы тихо и шипели, как отсыревшие дрова. Тут было отчего отчаиваться. Гебдомерос уверял, что тут действуют окружение, атмосфера, и что он не знает никакого способа все это изменить; оставалось только жить и давать жить другим. Однако, и that is the question, жили ли они, в самом деле?.. Дать ответ тут оказалось бы весьма трудно, особенно вот так, с места, не посвятив этому вопросу нескольких ночей глубоких раздумий, как поступал Гебдомерос всякий раз, когда его одолевала трудная задача. И потом, он еще боялся начать с друзьями спор о вечных вопросах: Что значит жизнь? Что значит смерть? Может ли быть жизнь на другой планете? Верите ли вы в метемпсихоз, в бессмертие души, в незыблемость законов природы, в предсказывающих скорые бедствия призраков, в подсознательное у собак, в сновидения сов, в то загадочное, что содержится в кузнечике, в голове перепелки или в пятнистой шкуре леопарда? Он не переносил таких пересудов, хотя в глубине души сам испытывал безотчетное влечение к загадочной стороне существ и вещей. Но ему были подозрительны те, другие, кто с ним спорили; он опасался их самолюбия, их упорства, их истерик; ему не хотелось будить в своих друзьях сложные чувства; к тому же, он еще опасался их восхищения; все эти: Превосходно! Неслыханно! Потрясающе! — доставляли ему удовольствие ниже среднего и под конец раздражали. Его радовало только, когда он никоим образом никого не заботил; одеваться, как все, и проходить незамеченным, не ощущая спиной или сбоку укол от даже благосклонного взгляда. Ну или, конечно, ему бы хотелось, чтобы им занялись, но совершенно другим образом. Обрести все преимущества и удовольствия славы без ее неприятностей. Сибаритство, однако! Напр.: Разбившаяся ваза стоила очень дорого. Напр.: Закрытая дверь не поддавалась. Возьмем случай с разбившейся вазой. Репутация ребенка-мученика, на которого мачеха под малейшим предлогом обрушивалась с побоями, была совершенно лживой. Это можно было легко заметить тогда, когда все семейство собралось посередине столовой над осколками той самой знаменитой родосской вазы, которая уже девяносто два года увенчивала собою буфет. Уставив глаза долу, положив ладони на согнутые колени и раздвинув локти, как будто каждый из них сидел на невидимой табуретке, все семеро членов семейства смотрели на белеющие осколки. Но никто не шелохнулся, никто его не винил. Они смотрели, как любознательные археологи смотрят на появление статуи, которую откапывают, или как страстные палеонтологи смотрят на окаменелость, которую кирка извлекла на дневной свет. Обсуждалось, что эти осколки надо бы склеить, и по этому поводу каждый произносил свое слово. Кое-кто уверял, что знает мастеров, которые делают такую работу настолько безупречно, что потом не видно трещин. Хозяйка дома (та самая, которую весь квартал обвинял в том, что она кошмар юного Ахилла) казалась наименее тронутой из всех; именно она первой нарушила зачарованное созерцание. Брат Ахилла уверял, что именно то, каким образом осколки разлетелись по полу, в основном и заворожило семерых членов семейства. Эти осколки и в самом деле легли трапецией, как всем хорошо знакомое созвездие, и подобный намек на опрокинутое небо до оцепенения заворожил всех этих славных людей, которые, в конце концов, и за исключением того, что они смотрели не наверх, а вниз, сейчас представляли собою достойных собратьев тех первых халдейских или вавилонских астрономов, которые ясными летними ночами залеживались у себя на террасах, запрокинув головы к звездам. Однако в соседнюю комнату не заходил никто. Тут были буфет, серебряный чайник и страх перед огромными черными тараканами на дне пустых котелков и кувшинов. В воображении Гебдомероса мысли о тараканах никогда не переходили на рыбу, однако два слова огромный и черный сразу же напоминали ему всю ту острую отчасти гомеровскую, отчасти байроническую сцену, свидетелем которой он оказался однажды вечером на каменистом берегу бесплодного острова. Эта сцена привела Гебдомероса к разочарованию, вслед за которым ему вскоре стало стыдно за самого себя. Море было гладкое, в нем совершенно отражалось освещенное закатом небо. Время от времени — с регулярностью хронометра — долгая волна возникала в некотором далеке от берега, вздувалась, ускоряя бег, и стремительно набегала на песок оборвавшимся на середине громовым раскатом. Между такими волнами следовали самые полные тишина и покой. В таком окружении Гебдомерос впервые услышал мольбу жены рыбака. Поначалу он понял, что этот последний уже ушел на своем баркасе далеко в открытое море, и не смог не увидеть в словах этой песни такого скверного предзнаменования для рыбаков вообще, которое рано или поздно должно сказаться роковым образом и может принести несчастье этим людям, постоянно подвергающимся опасностям бури: Пусть мои руки тебе будут веслами, косы — снастями, Чтобы не проглотили тебя огромные черные рыбы Среди морской пучины. К счастью, в тот день его опасения оказались кратковременными, потому что практически тут же он заметил, как в тридцати шагах от него супруг-рыбак спокойно чинит возле сарая свои сети; его приоткрыла ему отодвинувшаяся с порывом ветра дверь. Этот эпизод заронил в душу Гебдомероса смутную грусть, смешанную с разочарованием. В конце концов, ему следовало обрадоваться при мысли, что рыбак, вместо того, чтобы его проглотили огромные черные рыбы среди морской пучины, спокойно штопает сети на пороге собственного сарая. Но так уж устроена природа людей; им по вкусу драмы, трагедии. Нас всегда разочаровывает, когда подойдя к столпотворению на улице, узнаешь, что это всего лишь торговец перьевыми ручками в толпе ротозеев, в то время как издалека воображаешь ужасающие катастрофы с разбитыми вдребезги автомобилями и с людьми в кашу; ну или когда ссора между двумя возмущенными и крепко оскорбляющими друг друга людьми не переходит в рукопашную, чтобы мы смогли посмотреть такой же превосходный бой на голых кулаках, как те, которые нам так щедро показывают в американских фильмах и на которые французские фильмы — увы! и неспроста — так скупятся. Гебдомерос обдумал все это, разбирая и рассматривая состояние своей души; в конце концов ему стало стыдно того, что он испытывал, и он отправился в свой отель ужинать, раскрасневшийся, как та невинная юная девушка, которая преследовала в кустарнике порхающую бабочку и вдруг обнаружила там взрослую мужскую личность, присевшую и рассупонившуюся, чтобы удовлетворить свой настолько же естественный, насколько властный порыв. <:> . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Зной придавил, как свинцовый колпак. Гебдомерос достал платок и вытер свое вымокшее лицо. Вместе с его друзьями, они уже прошли последние выселки, и теперь в окружавшем их виде, пустынном и выжженном, появилось нечто величественное. Те сизые покрывала богини Сырости, которыми опускались тут стаи крупных перелетных птиц, давно уже отнесло к далеким туманностям севера. Длинные, апельсиново-желтые, бесконечно легкие шали ниспадали с парапетов полуразрушенных мостов, которые невысоко перешагивали своими мощными аркадами высохшие потоки. Все имело глубоко прокаленный вид. Неумирающие духи Великого Зноя, братья полярных духов Великого Холода, невидимые и неизбежные, бродили повсюду. Сердце Гебдомероса обрадовалось такому зрелищу: и он, и его друзья, время от времени задерживались по пути, чтобы торжественно обнажить головы над трупом одного из разбойников, подстреленных жандармами; те, теперь, лежали в лохмотьях возле своих разбитых карабинов с великолепным, скучающим и дремотным видом. Когда последние признаки города уже пропали за горизонтом, Гебдомерос ощутил небольшую усталость и попросил своих друзей пойти за ним в небольшую рощицу. Они свернули с дороги, и скоро они оказались в тени немногочисленных деревьев, которые все плотно сбились вместе, как будто оборонялись от невидимой угрозы. Гебдомерос присел на упавший на землю ствол, и его друзья тоже; но поскольку они всегда хотели слушать, что он говорит, они горячо запросили его рассказать какую-нибудь из тех историй, которые с виду отличались безупречной логикой и скрывали в себе глубокую метафизику, и которыми владел только он. Гебдомерос, как обычно, не заставил себя упрашивать; он со вкусом потянулся, зевнул, с наслаждением почесал у себя под животом, и, выпив из своей фляги несколько глотков воды, смешанной с красным вином, прочистил, набил и заботливо прикурил свою трубку, и потом начал: — Мои дорогие друзья, вы, вероятно, так же, как и я сам, ощущали, какая совершенно особенная stimmung (атмосфера) устанавливается, когда выходишь на улицу перед заходом солнца, на закате жаркого летнего дня, поспав после полудня (вспомните, что я уже не раз говорил вам о послеполуденном сне), и чувствуешь запах свежеполитой мостовой. Если же город располагается на берегу моря, то побуждающая сила такого запаха становится от этого еще вдвое или даже втрое большей. Вот что мне всегда повторял мой отец, когда вспоминал город, где провел свое детство. Мой отец был человеком особенным, и все реальные и сверхъестественные испытания этой жизни развили в нем чувствительность, живость и подозрительность. Порой он был очень трудным собеседником, и терпеть не мог некоторых готовых фраз в разговоре, вроде: «Все мы носим камень за пазухой» или «Жизнь никогда ни так хороша, ни так плоха, как говорится». Он очень любил музыку, особенно — мелодически богатую музыку — и не выносил кроватей с матрасами. Для него идеальной кроватью была металлическая сетка, расположенная на очень низких деревянных козлах и постланная совершенно плоским тюфяком. В изголовье же, настаивал он, никогда нельзя класть эти заправленные в белое полотно цилиндры, которые внушают спящему ужасающие кошмары, а нужно расположить валик, который лежит на всю ширину кровати и в поперечнике представляет собою равнобедренный треугольник. «Этруски», — говорил он, — «которые на самом деле понимали, что значит ложе, всегда укладывали свои статуи на совершенно плоской поверхности. По всему средиземноморскому побережью, где развивался и где исчез этот глубоко странный и загадочный народ, до сих пор виден след, который он оставил на этой земле, прежде чем прилечь на нее в последний раз, чтобы успокоиться в объятиях доброй смерти. Однако, видите ли вы этрусков, которые отходят к вечному сну на пригорок, вздыбившийся ослиной спиной? Разумеется, нет. Я уверен, что нет такого человека, который настолько повредился головой и, посмею даже сказать, настолько равнодушен к очарованию, внушаемому уравновешенной гармонией линий, чтобы вообразить себе такую чудовищную вещь. Вот почему я утверждаю, и глубоко убежден в неопровержимости моей правоты, что при сооружении кроватей металлическая сетка (абсолютно плоская поверхность) должна совершенно возобладать над матрасом, поверхность которого посередине вспучивается, а столько хваленая упругая мягкость представляет собою всего лишь иллюзию или, во всяком случае, очень эфемерное достоинство». Вот что говорил мой отец по поводу кроватей. Еще одной из его особенностей была лейкофобия, или страх перед белизной. Отец был искренним и глубоким лейкофобом. Он выучил всех своих домашних убирать столовую скатерть, не поднимая ее, как флаг или парус, а аккуратно складывая тут же на столе, и тотчас выносить ее вон со всех ног, как мерзкий сверток . Эта лейкофобия особенно преследовала его на природе, когда скатерть убирали со стола в сумерках, после ужина на окруженной цветами веранде скромной виллы, которую он снимал, чтобы проводить там с семьей, вдалеке от города, жаркие летние месяцы. Самое живое сочувствие у него вызывали очень темноволосые мужчины с длинными густыми ресницами; ему хотелось обесцветить на них всю растительность, окрасить ее в пепельный цвет, и придать им вид прелестных пажей, чтобы потом они восседали, вечером какой-нибудь гала-премьеры, посреди почетной ложи главного театра большой северной столицы. Увы, ему никогда так и не удалось осуществить этого желания. Город, где он провел свое детство, был любимой темой его воспоминаний; он рассказывал о нем любовно, с нежностью и подчас даже с восторгом; пока он говорил, в его голубых, очень кротких глазах занимался невыразимый блеск; он смотрел куда-то поверх всего на свете и пропадал в бескрайних грезах: «Я как будто его вижу», — повторял он глухим, дрогнувшим голосом, — «я словно вижу его, этот город, не похожий ни на какой другой. Я как будто снова переживаю эти предвечерние часы, летом, после полуденного зноя. Инженеры, закончив свою утомительную работу на строившейся ветке железной дороги, расходились по своим меблированным комнатам, изнуренные и покрытые пылью. Спрятавшийся в густых зарослях олеандра город раскинулся у подножия горы с внушительными, но ладными очертаниями; он протягивал свои мраморные набережные маленьким волнам в порту, и те их бесшумно ласкали. Заботливо политые улицы, освеженные ветерком, радовали глаз самым оживленным и красочным зрелищем. Оттенявшие их деревья нежно шелестели. Зеленели лужайки. Цветы в цветниках, раскрывая свои лепестки, дышали всеми ароматами сразу. Дома тихо улыбались, щеголевато белея. В воздухе было тепло, и небо синело, как море, которое поблескивало в конце длинных проспектов. В этот час закрывались академии живописи, музыки и скульптуры, а также библиотеки, которые все были устроены в одном квартале, и где превосходные профессора читали открытые курсы, организованные в немноголюдные группы, что позволяло каждому учащемуся близко усвоить всю пользу занятия. В выходившей из этих учреждений толпе людей могла иногда произойти минутная сутолока, но и тогда не раздавалось ни криков, ни нетерпеливых возгласов. Все выглядело довольным и безмятежным. Кафе тоже воплощали собою все мыслимые приличия. Почти что к каждому из них примыкал ресторан. Главным среди этих кафе, и его владелец был моим близким другом, было Кафе Зампани. Это был настоящий шедевр. Помещавшееся на углу главного бульвара и главной площади города, оно было, благодаря своему местоположению, средоточием всей окрестности. Весь коммерческий, промышленный и художественный свет города собирался на его террасе и в его богато украшенных залах. Весь его вид был проникнут строгим и элегантным искусством distinguй. Все службы Кафе Зампани были усовершенствованы самой изощренной техникой. Искусственная вентиляция поддерживала в его салонах атмосферу, которая непрерывно обновлялась фильтрованным, гигрометрически вымеренным и озонированным воздухом. Для гурме продуманное меню Кафе Зампани предлагало наилучший гастрономический выбор, и в любой день к каждой перемене подавалось редкое блюдо. К погребу владелец подходил со всем вниманием; он выбирал и закупал вина непосредственно у виноделов, и старался подобрать для своей клиентуры только самые лучшие годы лучших урожаев». — Вот так говорил мой отец, — добавил, помолчав, Гебдомерос. Понемногу, вспоминая прошлое, к этому своеобразному человеку — Гебдомеросу — которого не удавалось определить даже его самым проницательным друзьям, возвращались те же самые чувства, которые в нем пробудил вид парней, сперва приговоренных к смерти, затем помилованных, в бородатых и юных лицах которых все еще виднелись обошедшие их стороной страхи и боль. Скрестив руки на груди, они смотрели задумчиво и даже нежно, невзирая на всю силу мускулатуры, проглядывавшую в их дельтовидных мышцах и в бицепсах, которые взмокли у них под тесными рукавами (они были бедняками и не могли себе позволить тех чудесных, удобных и элегантных, английских костюмов, в которых находят отраду люди с умом и с хорошим вкусом). Высоко среди позлащенных осенью холмов женщины в белых корсажах, засучив рукава, сильными пальцами давили черный виноград в хрустальные чаши. Уставший от всех этих земных и метафизических приключений Гебдомерос отправился спать и назавтра не просыпался допоздна. Даже проснувшись, он не сумел решиться и встать; он пролежал еще несколько часов в постели, задумавшись, и, наконец, решил взглянуть на часы, которые всегда оставлял на стуле возле кровати; было пять часов пополудни. Этот час, подумал Гебдомерос, соответствует, из двенадцати месяцев года, сентябрю месяцу. И он понял, что с его стороны было бы логичным завершить под конец этого самого дня свой метафизический цикл. Логику и порядок он любил больше, чем гармонию; начав с места, где случайность (или что-нибудь другое) заставила его взглянуть на часы в ту самую минуту, когда их стрелки показывали время, соответствующее сентябрю месяцу, лучше всего было последовать за этой счастливой случайностью, нежели искать, как говорится, в четырнадцать часов полудня, то есть, попусту ломать себе голову. Он понял, что то, чего он ожидает — не то счастье, которое обычно представляют себе люди; это не значит ощущать в груди холодок, испытывать неловкость и беспокойство, невозможность тихо усидеть на месте, потребность говорить, изливаться, рассказать хотя бы первому встречному все про волнующее вас событие, погружаться в самозабвение, в несказанную слабость, и, говоря коротко, это не приносит с собою всех тех симптомов, которые вы ощущаете, когда внезапное счастье застает вас посреди размеренного хода жизни. Как и все люди, Гебдомерос испытывал подобные минуты, не такие яростные, чтобы умереть от радости, как собака Одиссея, или чтобы сойти с ума, как живописец Франк Збышко, который помешался в тот день, когда он узнал, что выиграл в лотерею миллион, но все-таки достаточно важные, значительные минуты. Однако тут он ощущал, а чувства подводили его очень редко, он почувствовал, что на этот раз было не счастье, была уверенность; и он приготовился встретить эту охватывавшую его уверенность с достоинством, сосредоточившись, как верующий, который готовится воспринять, в виде облатки или в любом другом, того Бога, в которого верует. Гебдомерос открыл окно своей комнаты, хотя и избегая слишком вдыхать свежий воздух с жадностью какого-нибудь освободившегося узника или больного, который пошел на поправку, и т.п.; впрочем, с чего бы это вдруг, и природа, а скорее — сами основы — помогли ему избежать движений, которые скомпрометировали бы такого серьезного человека, как он, так что, рассуждая о собственном поведении, ему бы не удалось хотя бы отчасти похвастаться тем, что он держится молодцом, в метафизическом смысле этого слова. В самом деле, воздух за окном не был ни более чистым, ни свежее, чем в этой его комнате; это совсем не означало, что воздух был скверный, напротив, только в этой комнате и стоял замечательный воздух, и воздух за окнами был точно такой же, как одна капля воды похожа на другую, свою сестру. Ни ветерка; абсолютное равновесие во всем; в этой части города дома стояли вразброс, но все-таки достаточно близко, друг от друга; был канун праздников, и в каждом человеке выросла надежда полубога. Теперь это были полубоги, одетые, как все люди, которые прогуливались по тротуарам и пережидали машины на перекрестках улиц. Если пятый час пополудни пролегает между вечером и второй половиной дня, то сентябрь месяц отделяет два времени года: лето и осень. Этому соответствует, у больного человека, то состояние, которое предшествует выздоровлению и, естественно, вместе с тем означает конец собственно болезни. В самом деле, лето — это болезнь, это и жар, и бред, и изнурительная испарина, бесконечная тоска. Осень — это выздоравливание перед возвращением жизни (зима). «Да», — подумал Гебдомерос, — «это звучит странно, и это заставляет меня спорить с мне самому подобными, с риском сойти за тронутого и потом спиной ощущать насмешки тех логиков, которые убеждены, что они обладают ключом и ко всем причинам и следствиям, и к таблице величин всех вещей в этом низком мире. И все же, я уверен, что это не так; это всего лишь дурные привычки, те ложные шаги, которые человечество привыкло делать, едва оно вышло из колыбели, и которыми они затоптали правильную дорогу к истине, а точнее сказать, они затоптали саму эту истину, заволакивая ее в туман и в росу, заставив ее полинять, они выкрасили ее в цвета тех вещей, которые ее обступают на земле, чтобы она слилась с окружающим и чтобы рассеянный человек прошел мимо нее, задев и не заметив, как охотник, который с ружьем на перевязи проходит мимо затаившейся перепелки, и не замечает ее, потому что окрас ее перьев сливается с ее укрытием». На этот раз Гебдомерос понимал, по меньшей мере, на чем он стоит, и справедливо думал, что если в других случаях он боялся быть счастливым и, увещевая себя от этой вечной опасности, ломал дрова, то теперь его страхи были абсолютно неуместными и совершенно беспочвенными; он не любил поступать напрасно, если это не было, как он выражался, необходимой никчемностью, однако на этот раз им руководил уже не избыток. Его жизненные теории менялись в зависимости от того груза, который накладывался опытом. Так к чему же он мог придти на этот раз, кроме как к тому, что секрет счастья, тот самый бесценный секрет, на пути к которому теряется в своих теориях большинство философов и к которому упрямо прокладывает себе практическую дорогу громадное большинство остальных людей, по всей вероятности, состоит в том, чтобы ничем не восхищаться, ничего не любить? Ну что же это, скептицизм? Нет, потому что все, чему склонялись верить его оппоненты, когда дело оказывалось особенно тонким и нешуточным, было всего лишь полуправдой, и более того! Он похвалялся, это безусловно, но разве бахвальство не бывает зачастую таким нужным, даже необходимым? И не лучше ли похваляться, даже рискуя раздражать этим наших современников, чем становиться похожим на того самого знаменитого придворного, чья память в конце концов совсем перестала справляться с его чересчур продолжительной придворной жизнью? Во всяком случае, — и Гебдомерос доказывал это при всяком удобном случае, — он мало придерживался этого своего обычая, когда речь заходила лично о нем самом. В самом деле, слишком уж большой оригинальностью было бы утверждать себя выше всех прочих, не поднявшись сперва над самим собой. Так или иначе, и несмотря на ту великую жажду справедливости, которая всегда руководила любым из его поступков, он никогда не завидовал тем, кто с успехом вел такую двойную игру. Он, скорее, мог бы сказать, что враги необходимы. Без них наше существование становилось бы весьма пресным, невыносимо однообразным; он полагал, что враги играют такую же важную роль в устройстве общественной жизни и в проявлениях жизни человека, как некоторые более или менее неприятные животные, иногда очень даже мерзкие, которые тоже на первый взгляд не приносят никакой пользы, но тем не менее занимают видное и заслуженное место в мировом замысле. И потом, разве хладнокровие не позволяет предусмотреть, что существование может не оставить тебе другого выбора, нежели либо ничем не восхищаться, а значит, ничем и не обольщаться, либо ревниво держать в себе все собственные иллюзии и восторги? Вот почему Гебдомерос уже больше не ожидал, что современники, среди которых он не выделял ни своих самых близких друзей, ни даже своих самых горячих поклонников, будут снисходительными к его обстоятельствам, и не выдумывал никаких других уловок, чтобы подтвердить за собой похвалу. С другой стороны, он надеялся, — с давних пор и даже в те переходные времена, когда за новыми дверями ему открывались самые неожиданные виды, — что те, кто за ним следуют, не заставят его ничем таким пользоваться, чтобы ему удавалось показывать, как он это скромно называл, свои Чудеса — выражаясь на языке, который при любых других обстоятельствах не обошелся бы ему только теми насмешками толпы, которые зачастую даже необходимы очень выдающемуся уму, но стоил бы еще и насмешек элиты, той самой элиты, своей принадлежностью к которой он мог бы похвалиться по праву, но от которой же, к его необыкновенному огорчению, ему приходилось отрекаться, как тому пророку, который отрекается от собственной матери. Так бывало всякий раз, когда в какой-нибудь своей особенной роли он оказывался совсем одиноким и был вынужден стать выше добра и зла, особенно — добра. Все, что он говорил и что он делал, говорилось и делалось, чтобы самым непринужденным образом очаровывать людей самых различных вкусов. Ему было, чем угодить детям, тем самым настоящим детям, которые зачастую оказываются суровыми судьями, обладающими решающим голосом; ему было, чем угодить и любителям и собирателям картинок, и в особенности даже тем большим и ненастоящим детям, которыми бывают художники. Да! ведь то самое искусство видеть и высказывать увиденное, которое, как всякому известно, предшествует изобретению собственно поэзии, и в самом деле далеко ушло от своих первых шагов. И даже несмотря на все это, всегда (на это он и сетовал больше всего), всегда находились люди, которые могли упрекнуть его тем, что он выходит за рамки, вроде бы предначертанные ему самой природой, сколько бы их ни изумляли те tours de force, которые он совершал, и преодоленные им бесчисленные трудности. Перед лицом всего этого он занимал то особенное привилегированное положение, из которого его напрасно старались выбить его противники. Его личные особенности и тот талант, который он совершенствовал без устали, безусловно, оберегали его от превратностей моды. У системы, которую он для себя выработал, были надежные и неоспоримые преимущества. В особенности скоро он схватывал и со всей строгостью соблюдал характер и даже то, что всегда было самым сложным и окрашивало изначальное вдохновение. Отправное, но не «оригинальное»; Гебдомерос настолько же опасался оригинальности, как и фантазии: «Не стоит чересчур засиживаться на боках скачущей фантазии», — говорил он, — «на самом деле, следует открывать, потому что совершая открытие, ты делаешь жизнь возможной в том смысле, что она воссоединяется со своей матерью Вечностью; совершая открытие, ты приносишь дань тому минотавру, которого люди называют Временем, изображая в виде высокого высохшего старца, задумчиво сидящего между косой и клепсидрой». И Гебдомерос снова почувствовал, что он как будто бы опирается на перекресток и вода ласково плещется о камни набережной. Тут же к нему пришли и красноречие, и какое-то новое романтическое вдохновение, так что он обернулся к друзьям, которые шли за ним, и сказал: «Никто не заменит собою эту несказанную негу, выношенную двадцатью годами испытаний и непрерывных усилий, и так же ничему не превзойти выразительную силу этой божественной серенады, в которую сливаются и наше собственное незнание, и таинственный восторг, и дрожь, а точнее, биение сердца при лунном свете, когда ритмические аккорды гитар ложатся, переливаясь друг в друге, как воды, ниспадающие в воду. Все наши склонности, все наши слабости, и те немилосердные потуги, которым искусство, в конце концов, всего лишь изобретенное самими же людьми, отдавало нас, едва мы созревали, все это вспоминается и, смягченное пеленою лет, проплывает в тихом шорохе крыльев. Вот он, щедрый источник неудач и разочарований, и чтобы бороться со своим незнанием, о поэт, прислушивайся к мудрым советам твоей музы: вот она задумчиво облокотилась на обломок колонны, по которому ползет плющ и где скользит ящерица: О цветы неги! Сокровища! Сетования! Нескончаемые стансы звездам! Биение крыл! Утренняя песня жнецов! Прелестные интерлюдии! Приношения! Праздники в благословенных селах под необъятно голубыми небесами! О Пасторали! О осыпающаяся листва! Внимай тихой исповеди старинной виолончели, о сердце, которое так и не переменилось! Вспоминай поцелуй Эвники! Вспомни последнее прости роз! Послушай, что поет тебе по пути гнездо в цветах! О незаконченная симфония этих вечных voglio amarti! Песни без слов, что бормочутся так тихо! Печальные грезы! Воспоминанья! Recuerdos! О звездная ночь! Хуанита! Хуанита! Вода все поет и поет из-под убранных цветами хат на польских хуторах! Воды Роны и воды Рейна! Грусть географий, временами серых, временами зеленоватых, но всегда синеющих там, где открываются озера или простираются широкие моря! Ночные бабочки-пяденицы опаляют свои крылья об ацетиленовые лампы! Осенняя листва, отсыревшая от дождей, посыпалась, кружась, на прогнившие деревянные балконы на наших виллах! Так что же скажут ваши глаза? Всегда или никогда! Распахните же настежь все решетки ваших садов, друзья с тяжестью на сердцах! Мы поможем вам в ваших трудах; вместе с вами мы пройдем по-братски, дружески, всем сердцем войдем во все, что вы так хотите нам предложить». Однако следовало вернуться. Гебдомерос понял это и его сердце захолонуло от тоски! Кругом в необратимых видоизменениях отражались до бесконечности самые дикие ожидания, и вышестоящие постановления были с победой выставлены всем напоказ, оттиснутые торжественными черными литерами на белизне бумаги. Сами же генералы, высшие сановники и все высокие лица, похабно осклабившись в жирные усы, склонились в лицемерном порыве протокольного самоуничижения только чтобы сохранить внешность, которая и без этого была настолько сомнительной, что могли бы и обойтись. Гебдомерос представлял себе остальное. Он хорошо знал все эти бесконечные послеполуденные часы в комнате географических карт (со стороны сада). Да, после обеда сюда отправлялись, так сказать, на покой, потому что жара, невыносимая жара поднималась с первыми же часами дня. Но где же тут был покой? Да, куда он отлетал, этот такой ласковый бог, младший брат сна? Тоска, необозримая тоска, руки как можно дальше свешиваются за окно, и его крайне пошло разрисованные белые шторы едва колышутся от прерывистого дыхания жаркого ветерка со стороны полей, тех самых полей, которые тянулись, тесно скучившиеся и совсем похожие друг на друга, только слегка переливаясь оттенками, которых было так немного в однообразной симфонии серого, сероватой охры, охристой зелени и т.п. Так зачем же было вдруг останавливаться. И отдаваться на волю и на случай затеи, которая хотя и обходилась чересчур дорого, но зато обещала тем более неожиданные и незабываемые утехи и отдых, что это был не вполне отдых, как говаривал, насмешливо улыбаясь самому себе, Гебдомерос. Однако не бывает ничего не за что; дается дающему; у ворот восточных городов под давящим сводом пылающего неба дезинтерийные торговцы машут руками над своими товарами, набросанными вперемешку в раскаленной пыли, где кишат мухи с хоботками-танатофорами, то есть, несущими смерть, и тонко ворчат их вовсю бьющиеся крошечные переливчатые крылышки. «Да», — произнес Гебдомерос. — «Коммерция, торговля, сделки, обмен, повышения, доверие, кредит, прибыли, все то дело, которое есть дело, а затем, вечером, когда мы падаем от усталости и все наши ладони засалены презренной монетой, что в награду? Горсть гнилых фиников, глоток теплой воды, куда уже нагадили небесные птицы, из миски, которая отдает мокрым деревом: Но сегодня вечером награда велика, и это ты, о Корнелия! Ты, пастушка с перевитыми лентой ногами, с руками матери! Ты, тяжкая газель, ты, маленькая мать Гракхов! Если в гнусных сумрачных переулках взбесившийся плебс будет бить камнями твоего сына, о трогательная и обнаженная, как расседланная ослица, то всякий, кто угадает сияние твоего взгляда, один бросится в беснующуюся толпу, как мономах, перед которым все отступает, и вынесет его на руках, твоего сына, только чтобы увидать, как за твоими чудесными слезами жемчуг сперва понемногу, затем все скорее просыпается по твоим прекрасным щекам к тебе в твои пречистые руки, о Корнелия!» Все окружавшее снова переменилось. Сгустились сумерки. Гнусные тупики, откуда поднималось зловоние гниющих отбросов, остались уже далеко позади; бойни не было. Мать Гракхов прошлась, если позволить себе такое выражение. :Гуляющие, погрустнев и взяв за руку детей, возвращались теперь по домам с той смутной тоской, которая говорит о закончившихся радостях, о завершившемся счастьи. Гебдомерос совсем широко распахнул окно на это зрелище жизни, на сцену мира. Скрестив руки на груди и высоко подняв голову, как мореплаватель, высматривающий с носа своего корабля неизвестную землю, он подождал. Но ему надо было еще ждать, потому что все это было еще только сном, даже сновидением из сновидения. Небо на горизонте освещали последние вечерние отблески. Дымы все поднимались и поднимались прямыми столбами: Гебдомерос перевернулся на своей кушетке: «Который час?» — громко заговорил он сам с собою. — «Сколько еще времени?.. Скоро взойдет луна, а вместе с нею ветер и звезды: ; меня жрут блохи, катар крутит кишки. Я выпил до капли всю мою белладонну и всю белену! Чего ждать? Чему еще верить? Боги в изгнании; те резвые шалости, которые сквозят в кустарнике, зовут подойти, и благоразумно воздерживайтесь, потому что вы не сделаете к ним и пары шагов, как они уже уйдут дальше, увы, как далеко!.. Убийцы ушли из городов; повсюду царят мир и справедливость. И ты, кто промелькивала передо мною в дневной дремоте; ты, которую вижу я один, ты, чей взор говорил мне о бессмертии!» :Как всегда недоверчивый, он осторожно подошел, опустив одну руку в карман брюк и с другой наготове перехватить удар. Отряды гоплитов проходили мимо него с каким-то упрямым молчаливым видом. Ракеты взвивались в воздух, однако, бесшумно; все звуки вымерли. Все, что в этом мире может быть твердым: камни в земле, кости в животных и в людях, — казалось, пропало навсегда; все накрыла громадная и непреодолимая густая, бесконечно ласковая волна, и посреди этого нового Океана судно Гебдомероса неподвижно плавало, опустив паруса. Но тут же в его душе стала тихим и непонятным образом просыпаться новая, странная уверенность. Поначалу ему было страшно; он даже задрожал, как болезненный старик дрожит в своем кресле, когда он один зимней ночью в густом замке видит, как ручку двери тихо поворачивает снаружи неизвестная рука. Потом был какой-то непререкаемый вздох, и весь страх, стеснение, и все сомнения, вся тоска, все недовольство, все тревоги, все отчаяние, все тяготы, колебания, подлости, слабости, мерзости, вся подозрительность, злоба, весь гнев, все вдруг пропало в замечательном вихре куда-то за те невысокие полуразрушенные кирпичные стены, к которым заросли крапивы и ежевики подступили тесно, как запущенная болезнь. Воды, чьи морские бездны окидывали все сверху пеной, отхлынули, и бесчисленные табуны диких кобылиц с жестокими стальными копытами на бешеном скаку прошли лавиной крупов, которые сталкивались и теснились, прокладывая бесконечность: И опять наступили ночь и пустыня. Все спало в неподвижности и в тишине. Гебдомерос вдруг увидел, что у этой женщины глаза его отца; и он понял. В этой огромной беззвездной ночи она говорила о бессмертии. «О Гебдомерос, — сказала она, — я Вечная Жизнь. Ведь имена бывают разного рода, или точнее, разного пола, как ты сам однажды очень тонко заметил, и глаголы, увы, склоняются. Задумывался ли ты когда-нибудь о моей смерти? Ты думал о моей жизни? Однажды, о брат:» Но она уже ничего не говорила. Сидя на обломке разбитой колонны, она ласково положила одну руку ему на плечо, а другой сжала правую руку героя. Гебдомерос, опершись локтем на руину и подперев рукой подбородок, уже ничего не думал: Его мысль тихо поддалась веянию чистейшего голоса, которому он внимал, и скоро оставила его. Оставив его в струящихся объятиях незабываемых слов, она поплыла по этим волнам к незнакомым и загадочным песчаным берегам. Она плыла в тепле заходящего солнца, которое посылало закатную улыбку пустынной лазури: Тем временем, между небом и просторно раскинувшимся морем с зелеными островами, сказочные острова проплывали с важностью, с которой эскадра проходит строем перед своим флагманом, тогда как долгие вереницы птиц, высоко, непорочно белея, пролетали и пели.

В русском литературном мире произошло событие равное рождению сверхновой! Первое исследование творчества не только Юкио Мисимы, но и Эдуарда Лимонова – книга «Бунт Красоты. Эстетика Юкио Мисимы и Эдуарда Лимонова» Александра Чанцева. Автор – известный литературный критик (финалист премии «Дебют») и японист (защитил диссертацию по Ю. Мисиме, стажировался в буддийском университете в Японии).

Русская культура полна заимствований и двойников, и на первый взгляд Эдуард Лимонов предстает этаким «русским Мисимой». Однако, стоит прочитать книгу чтобы понять – это не так. Чанцев прослеживает связь между текстами (текст есть автор) и судьбами двух писателей, а также влияние Юкио Мисимы на современную русскую прозу через Эдуарда Лимонова. Возникающий по ходу книги вопрос «Когда же Лимонов, стоя на Красной площади перед Кремлем, наконец застрелится?!» исчезает из сравнительного анализа эстетических систем писателей. Требовать от Лимонова стреляться дело, конечно, веселое, но Чанцев лишает нас идеологического фундамента таких требований.

Отдельной темой предстает отношение авторов к таким понятиям как Смерть, Красота смерти и Действие ради Действия. Уже в первой главе «Фантомы красоты в пустом саду», такое странное с точки зрения обывателя, самоубийство Мисимы наполняется смыслом.

Ниже приведены некоторые цитаты характеризующие «Красоту и Смерть по Мисиме»:

«Тела прекрасных юношей, сэппуку, кровь, обнаженные человеческие внутренности, море, солнце, золото, пот, зеркало…»

«Почему вид обнаженных человеческих внутренностей считается таким уж ужасным? Почему, увидев изнанку нашего тела, мы в ужасе закрываем глаза? Чем это так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы с глянцевой юной кожей?.. <…> Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри? Представляете, если бы люди могли вывернуть свои души и тела наизнанку – грациозно, словно переворачивая лепесток розы, – и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка…» (Мисима Ю. «Золотой Храм»)

«Внесение Мисимой внутренностей, ран и т.д. в сферу эстетического призвано было очевидным образом подчеркнуть роль телесного, физической красоты».

Однако, «никакого «наслаждения» красота у Мисимы не приносит, скорее, она причиняет людям страдания».

«Если в мировой эстетике прекрасное чаще всего положительно воздействует на чувства человека и вообще «спасает мир», то у Мисимы мы сталкиваемся с явлением диаметрально противоположным».

«Красота, по Мисиме, – это некое темное, демоническое, враждебное самой природе человека начало».

«Прекрасное могущественно, оно подчиняет себе все в этом мире. Красота вызывает у человека пристолкновении с ней амбивалентную реакцию: красота одновременно вызывает удивление и преклонение, но при этом также внушает страх и ужас».

«Ни о каком единстве красоты и мира, гармонии, доброты, – речи просто не идет».

«Красота околдовывает, подчиняет себе, притягивает к себе все желания и устремления героев; она выхватывает человека из его привычного окружения и противопоставляет свою жертву миру людей и их переживаний. Раз столкнувшись с миром прекрасного, герои Мисимы впадают в зависимость сродни наркотической, все их силы и помыслы отныне посвящены желанию постоянно находиться в непосредственной близости от объектов прекрасного, разгадать загадку прекрасного и приобщиться к нему, слиться с ним любой ценой. Однако, поработив таким образом человека, красота все равно не открывает ему своей истинной сути («непозволительно говорить о красоте познанного», как сказано в «Падении ангела»). Происходит это в основном потому, что красота самодостаточна, не существует таких людских или божественных законов, которым бы она подчинялась. Красота стоит заведомо вне норм морали».

«Красота тотально агрессивна по отношению к окружающему ее миру. Так, она враждебна не только этике и человеку, но и самой себе – два воплощения прекрасного, находясь в непосредственной близости друг от друга, взаимно отталкиваются, как однополюсные магниты, не могут сосуществовать, ощущая соперничество».

«Также одним из определяющих свойств красоты является ее трансцендентность, метафизическое качество, подразумевающее, что истинный мир прекрасного лежит за пределами тварного мира, в некой трудно определимой области потустороннего, куда прекрасное и влечет за собой людей».

«Красота кричит пронзительным журавлиным криком. Ее голос, отозвавшись эхом, вдруг замирает. Бывает, что красота поселится в теле человека, но лишь на мгновение» (Мисима Ю. «Падение ангела»)

«Несмотря на все «демонические» и «запредельные» свойства красоты, стремление разгадать тайну красоты в творчестве Мисимы носит почти физический характер. Имеется в виду такой аспект эстетики автора, как упоминавшаяся выше красота внутренностей. Думается, здесь присутствует указание на общую тенденцию эстетической устремленности Мисимы. Она заключается в стремлении, во-первых, «застолбить» за традиционно воспринимаемым как некрасивое, уродливое место в своей эстетике, то есть утверждение известной оригинальности и заведомой неподсудности собственной эстетики, и, во-вторых, в стремлении во что бы то ни стало постичь красоту, проникнуть в ее суть (как вглубь человеческого тела)».

«Также немаловажным свойством эстетики Мисимы является антиномичная природа прекрасного в его произведениях. Красивое странным образом оказывается приравненным к уродливому, обладает с ним одной природой. В своем последнем романе Мисима сказал проще и убежденнее всего: «Самое святое и самое грязное – они ничем не отличаются» (Мисима Ю. «Падение ангела»)

«Объекты воплощения прекрасного у Мисимы вообще достаточно разнообразны, варьируются от антропоморфных до абстрактных понятий. Прекрасное может воплощаться в виде старого киотского храма Кинкакудзи (в романе «Золотой Храм»), в виде смерти («Исповедь маски», «Жажда любви»), в виде прекрасных юношей (Юити в «Запретных цветах», Киёаки в «Весеннем снеге»), в виде совершенных красавиц (Сатоко в «Весеннем снеге», тайская принцесса в «Храме на рассвете»). Прекрасное может даже отождествляться с такими абстрактными понятиями, как «трагическое» («Исповедь маски») и «героическое» («Полуденный буксир»). Прекрасное также очень часто ассоциировалось у Мисимы с образом моря. Безусловно прекрасным было для Мисимы (особенно на позднем этапе его творчества) «героическое» и «бесконечно прекрасное» самоубийство сэппуку. Все эти элементы прекрасного у Мисимы никак в принципе не ранжированы, но если искусственно расположить их по степени актуальности для автора, то высшую иерархическую ступень занимало бы самоубийство красивого юноши как максимальное выражение прекрасного в этом мире».

«Впрочем, качества и характеристики прекрасного оставались неизменными, вне зависимости от объектов воплощения. Одним из самых главных свойств прекрасного было то мощное подавляющее и обезличивающее воздействие, что красота оказывала на человека, приучая его к себе и подавляя его волю».

«Человек, попавший под воздействие красоты, уже не мыслил свою жизнь в удалении от воплощения прекрасного, всеми правдами и неправдами стремился к нему, осознавая при этом свою порочную зависимость и стремясь найти выход из этой мучительной ситуации».

Однако «способы освобождения от отрицательного, подавляющего влияния красоты являются относительными, и герои Мисимы отдают себе в этом отчет. Поэтому постепенно, как к главному герою «Золотого Храма» (тому, как он приходит к идее сжечь Храм, и посвящен, по сути, весь роман), к героям Мисимы приходит идея прибегнуть к более радикальным мерам. В решительной попытке сохранить своё Я в противостоянии красоте герои Мисимы пытаются приручить прекрасное, выйти из-под его контроля и, в свою очередь, подчинить его своей воле».

«Попытки «приручения» красоты типичны для произведений Мисимы. Но приручить красоту не удается».

«Но кроме идеи «приручить», зависимые от красоты герои пробуют и другой способ. Забыв о желании собственной независимости, они стремятся, наоборот, любой ценой потерять свое Я, не просто сблизиться с красотой, но и вообще раствориться в мире прекрасного, полностью утратив собственную индивидуальность и заменив ее над-индивидуальностью, сверх-личностностью красоты».

«О красоте у Мисимы говорится, что она «бросает вызов человечеству» («Запретные цвета»); это следует, видимо, понимать как еще одно свидетельство, что красота и мир людей – явления двух разных и взаимо противоречащих порядков. И также в связи с красотой говорится, что «невозможно касаться одной рукой вечности, а другой – повседневности» («Золотой Храм»).

«Что касается характеристик этого потустороннего, трансцендентного нашему миру прекрасного, то у Мисимы нет (их, видимо, и не может быть) сколько бы ни было точных описаний этого мира. Намек на качество этого мира дается через ассоциирование этого мира с более или менее определенными в различных религиозных и метафизических учениях явлениями».

«Этот запредельный мир прекрасного описывается как «поток времени», «океан времени», «мир мертвых», «море изобилия», «бесплодное море луны», «Ничто» и т.д».

«Приобщение к прекрасному мыслится как совершение «прекрасного» верноподданнического самоубийства сэппуку, а сам мир прекрасного видится автором как мир, в котором духи героев окружают императора. Однако эта самурайско-синтоистская эстетика не стала для Мисимы ответом на его «проклятые вопросы», к тому же увлечение подобной эстетикой характерно лишь для определенного этапа развития эстетической системы Мисимы. В определенный момент Мисиме, видимо, показалось, что он нашел ответ в своих эстетическо-метафизических исканиях. Но и самурайская эстетика оказалась недейственной».

«Таким образом, союз с красотой – ни посредством ее «приручения», «атаки» на нее, ни посредством жертвы собственного Я во имя слияния, растворения в трансцендентном мире прекрасного – невозможен для героев Мисимы. Невозможно и освобождение собственного Я от власти, диктата прекрасного. На этом этапе герои Мисимы прибегают к помощи смерти».

«Смерть для Мисимы, особенно на ранних этапах его творчества, ассоциировалась с прекрасным, часто вообще приравнивалась к прекрасному».

«Кроме подобной самостоятельной идеализации смерти и временами ассоциирования, уравнивания ее с прекрасным, прекрасное и смерть как эстетические понятия и агенты вступают в своеобразные и подчас довольно сложные отношения».

«Так, во-первых, присутствует стремление к утрате личного начала, «индивидуального», стремление к исчезновению личности ради ее растворения в абсолютной трансцендентной красоте. Во-вторых, параллельно идет и в чем-то противоположный процесс, который можно было бы обозначить как стремление к освобождению от власти чужеродного по отношению к человеческой личности, чем является та же трансцендентная не только человеческой природе, но и вообще тварному миру красота».

«В ситуации желания героев раствориться в прекрасном Мисима моделирует ситуацию самоубийства, когда с помощью красивой, предельно эстетизированной смерти сэппуку происходит активное приближение к миру прекрасного. Под сэппуку Мисима понимает творческую реализацию человеком потенции, исходящей от мира прекрасного как своеобразный вызов, воплощение этой потенции в эмпирической действительности («И только смерть является возвращением, первым и последним достижением собственной сущности»). Сэппуку – это действенное, оперативное и непосредственное воплощение красоты, доступное человеку в этом мире и одновременно выводящее его за пределы этого мира. Благодаря ему человек может реализовать то имплицитно наличествующее в нем качество, которое католический богослов К. Ранер именовал «сверхъестественным экзистенциалом» человека. Так как задачей человека Мисима усматривает не простое созерцание эстетического, а приближение к нему, то, соответственно, поведение человека не должно оставаться пассивным почитанием красоты – оно должно стать активным действием, действием человека во имя «пересоздания» себя из телесного, материального в духовное, в приобщенное к миру прекрасного, «атакой» красоты. И именно здесь в métaphysique en activité (метафизике в действии) Мисимы используется смерть».
«Смерть таким образом как бы уравнивает человека и прекрасное. Ведь за счет своей трансцендентности красота не только существует по другим законам, но и вообще присутствует в другом, потустороннем мире. В обычных условиях нашего мира контакт, слияние с ней заведомо невозможны. Нужно, чтобы оба «контактирующих» (индивид и прекрасное) находились в одном положении, в одном состоянии. Отсюда два выхода. Первый – это «вырвать» красоту из ее потустороннего мира и водворить в наш мир. Это пытался сделать герой «Золотого Храма», у него ничего не получилось. Или же нужно самому перейти в трансцендентное состояние, покинуть этот мир, приобретя равные с красотой метафизические свойства. Что и достигается с помощью самоубийства».

«Что же касается второго типа отношений с прекрасным (высвобождения из-под его власти), то здесь смерть используется также по двухвекторной схеме. Когда герой осознает, что его Я полностью подчинено власти красоты и что он ничего не может изменить в сложившейся ситуации, герой «прибегает к помощи» смерти. Он убивает самого себя, будучи не в силах более влачить унизительное, подчиненное красоте состояние».

«В своем позднем творчестве, однако, Мисима был склонен разделять темы прекрасного и смерти, наделять их различными функциями в своей эстетической системе. Так, тема смерти переходит в тему Времени, постепенно подменяется понятием Времени как универсального потока бытия».

«Если раньше объектами его эстетического поклонения были совершенные молодые тела юношей атлетического сложения и их «прекрасные» самоубийства, то теперь, по сути, идея тела, «обычной» физической смерти вообще отрицается, «растворяясь» в этой концепции Потока Времени».

«Переосмысляется также способ приобщения (трансценденции) к абсолютной красоте. Если раньше способ этот был прежде всего смерть, то теперь это уже не просто самоубийство, смерть, но шире – возвращение в Поток Времени, равный небытию, абсолютной Пустоте («китайкё» – «возвращение к великой пустоте»), в котором призрачен как миг жизни (призрачна поэтому и земная красота), так и миг смерти».

«Красота оказывается иллюзией, химерой, потому что, возможно, она с самого начала уже была ею. Как уже говорилось, одним из главных свойств красоты была ее трансцендентность этому миру. Красота изначально существовала за пределами физического мира, в нем же она лишь отчасти манифестировалась, воплощаясь в отдельных физических объектах и наделяя их соответственно внешней притягательностью».

«То есть красота с самого начала была своего рода обманом, мороком и приманкой для героев Мисимы, закинутой в этот мир универсальной красотой из своего «прекрасного далека». И именно из-за того, что представленные в этом мире «образцы» красоты были лишь «приманкой», она, во-первых, уже изначально не могла быть постигнута, а, во-вторых, также с самого начала любые попытки контакта, взаимодействия с красотой были обречены, ибо строились с изначальной «ошибкой в программе».

«Красота, являющаяся фантомом, это итог всех эстетических поисков Мисимы. Все творчество Мисимы – это большая попытка все же постичь красоту, разгадать загадку ее природы. Но красота так и не открылась Мисиме, как не открыл «загадку своей красоты» старый храм влюбленному в него послушнику из «Золотого Храма».

«В любом случае, фраза, написанная накануне собственной гибели Мисимы, была о тотальной пустоте:

«Полное отсутствие других звуков и жуткое одиночество. В этом саду не было ничего. Хонда подумал, что пришел туда, где нет ничего, даже памяти. А сад, залитый лучами летнего солнца, безмолвствовал…»

При этом используемое Мисимой выражение «синто-ситэиру» предполагает, что там царила тишина гробовая, мертвая, абсолютная… На символическом уровне эта фраза о пустом саде может быть прочтена как «мир без красоты опустел», отчего и испытывает человек «жуткое» одиночество. Возможно, это свидетельство того, что красоты в этом мире и не было изначально, были лишь некие фантомы универсальной трансцендентной красоты, воплощающиеся в объектах этого мира, смущая людей и вводя их в заблуждение относительно своей природы. Итоговой проверкой стало самоубийство Мисимы…»

Об отношении Эдуарда Лимонова к смерти и красоте, а также иных параллелях читайте в книге Александра Чанцев «Бунт красоты. Эстетика Юкио Мисимы и Эдуарда Лимонова«. (Аграф, 2009)

Кристина Россетти (1830–1894) одна из самых знаменитых женщин поэтов викторианской эпохи англоязычного мира, известная у нас лишь узкому кругу филологов*. Несмотря на тяжелую болезнь, из-за которой она редко выходила из дома, ее поэзия насыщена сильной, пугающей страстью.

Сестра известных художников, апостолов прерафаэлитизма, Данте Габриэля и Уильяма Майкла Россетти, она в 1859 году пишет «Базар гоблинов», который был опубликован в 1862 году: стихотворение, которое становится ее визитной карточкой и сильно пугает викторианское общество. Его запрещали читать юным девицам и даже считали развратным, ведь трактовка, которой его подвергали викторианские дамы и господа, в первую очередь, характеризовала само общество. Слишком явными казались им параллели с историей соблазнения Евы, а описания женского вожделения вызывали эрекцию и возбуждение.

Но, по признанию Уильяма Майкла Россетти, сестра его неоднократно предостерегала от поисков глубоких символов и интерпретаций, якобы это «просто детская сказка». Мы, однако, живем после Фрейда и Фромма, и понимаем, почему викторианское общество боялось! Страх и желание дефлорации, наслаждение, экстаз…

«Лаура – ждать нет мочи! –
С мыслями о ночи»

Следующие строки кричат нам о gangbang:

«Четвёртый сбил ей туфли с ног,
А пятый – двинул локтем.
Шестой ей в ухо начал выть,
Седьмой – по виду крот –
Её пытался накормить,
Пихнуть ей сливу в рот»

А вот картинка специально для поклонников bukkake:

«Но лица не отвернула, –
Втайне рада, весела.
Сок стекал с неё потоком…»

И, напоследок, догадайтесь:

«И, не отводя лица,
…
Целовала без конца.
И глотала, и глотала,
Свой позор и свой упрёк,
…
Слизывая с милых щёк».

GOBLIN MARKET

Morning and evening
Maids heard the goblins cry:
«Come buy our orchard fruits,
Come buy, come buy:
Apples and quinces,
Lemons and oranges,
Plump unpecked cherries-
Melons and raspberries,
Bloom-down-cheeked peaches,
Swart-headed mulberries,
Wild free-born cranberries,
Crab-apples, dewberries,
Pine-apples, blackberries,
Apricots, strawberries—
All ripe together
In summer weather—
Morns that pass by,
Fair eves that fly;
Come buy, come buy;
Our grapes fresh from the vine,
Pomegranates full and fine,
Dates and sharp bullaces,
Rare pears and greengages,
Damsons and bilberries,
Taste them and try:
Currants and gooseberries,
Bright-fire-like barberries,
Figs to fill your mouth,
Citrons from the South,
Sweet to tongue and sound to eye,
Come buy, come buy.»
Evening by evening
Among the brookside rushes,
Laura bowed her head to hear,
Lizzie veiled her blushes:
Crouching close together
In the cooling weather,
With clasping arms and cautioning lips,
With tingling cheeks and finger-tips.
«Lie close,» Laura said,
Pricking up her golden head:
We must not look at goblin men,
We must not buy their fruits:
Who knows upon what soil they fed
Their hungry thirsty roots?»
«Come buy,» call the goblins
Hobbling down the glen.
«O! cried Lizzie, Laura, Laura,
You should not peep at goblin men.»
Lizzie covered up her eyes
Covered close lest they should look;
Laura reared her glossy head,
And whispered like the restless brook:
«Look, Lizzie, look, Lizzie,
Down the glen tramp little men.
One hauls a basket,
One bears a plate,
One lugs a golden dish
Of many pounds’ weight.
How fair the vine must grow
Whose grapes are so luscious;
How warm the wind must blow
Through those fruit bushes.»
«No,» said Lizzie, «no, no, no;
Their offers should not charm us,
Their evil gifts would harm us.»
She thrust a dimpled finger
In each ear, shut eyes and ran:
Curious Laura chose to linger
Wondering at each merchant man.
One had a cat’s face,
One whisked a tail,
One tramped at a rat’s pace,
One crawled like a snail,
One like a wombat prowled obtuse and furry,
One like a ratel tumbled hurry-scurry.
Lizzie heard a voice like voice of doves
Cooing all together:
They sounded kind and full of loves
In the pleasant weather.
Laura stretched her gleaming neck
Like a rush-imbedded swan,
Like a lily from the beck,
Like a moonlit poplar branch,
Like a vessel at the launch
When its last restraint is gone.
Backwards up the mossy glen
Turned and trooped the goblin men,
With their shrill repeated cry,
«Come buy, come buy.»
When they reached where Laura was
They stood stock still upon the moss,
Leering at each other,
Brother with queer brother;
Signalling each other,
Brother with sly brother.
One set his basket down,
One reared his plate;
One began to weave a crown
Of tendrils, leaves, and rough nuts brown
(Men sell not such in any town);
One heaved the golden weight
Of dish and fruit to offer her:
«Come buy, come buy,» was still their cry.
Laura stared but did not stir,
Longed but had no money:
The whisk-tailed merchant bade her taste
In tones as smooth as honey,
The cat-faced purr’d,
The rat-paced spoke a word
Of welcome, and the snail-paced even was heard;
One parrot-voiced and jolly
Cried «Pretty Goblin» still for «Pretty Polly»;
One whistled like a bird.
But sweet-tooth Laura spoke in haste:
«Good folk, I have no coin;
To take were to purloin:
I have no copper in my purse,
I have no silver either,
And all my gold is on the furze
That shakes in windy weather
Above the rusty heather.»
«You have much gold upon your head,»
They answered altogether:
«Buy from us with a golden curl.»
She clipped a precious golden lock,
She dropped a tear more rare than pearl,
Then sucked their fruit globes fair or red:
Sweeter than honey from the rock,
Stronger than man-rejoicing wine,
Clearer than water flowed that juice;
She never tasted such before,
How should it cloy with length of use?
She sucked and sucked and sucked the more
Fruits which that unknown orchard bore,
She sucked until her lips were sore;
Then flung the emptied rinds away,
But gathered up one kernel stone,
And knew not was it night or day
As she turned home alone.
Lizzie met her at the gate
Full of wise upbraidings:
«Dear, you should not stay so late,
Twilight is not good for maidens;
Should not loiter in the glen
In the haunts of goblin men.
Do you not remember Jeanie,
How she met them in the moonlight,
Took their gifts both choice and many,
Ate their fruits and wore their flowers
Plucked from bowers
Where summer ripens at all hours?
But ever in the moonlight
She pined and pined away;
Sought them by night and day,
Found them no more, but dwindled and grew gray;
Then fell with the first snow,
While to this day no grass will grow
Where she lies low:
I planted daisies there a year ago
That never blow.
You should not loiter so.»
«Nay hush,» said Laura.
«Nay hush, my sister:
I ate and ate my fill,
Yet my mouth waters still;
To-morrow night I will
Buy more,» and kissed her.
«Have done with sorrow;
I’ll bring you plums to-morrow
Fresh on their mother twigs,
Cherries worth getting;
You cannot think what figs
My teeth have met in,
What melons, icy-cold
Piled on a dish of gold
Too huge for me to hold,
What peaches with a velvet nap,
Pellucid grapes without one seed:
Odorous indeed must be the mead
Whereon they grow, and pure the wave they drink,
With lilies at the brink,
And sugar-sweet their sap.»
Golden head by golden head,
Like two pigeons in one nest
Folded in each other’s wings,
They lay down, in their curtained bed:
Like two blossoms on one stem,
Like two flakes of new-fallen snow,
Like two wands of ivory
Tipped with gold for awful kings.
Moon and stars beamed in at them,
Wind sang to them lullaby,
Lumbering owls forbore to fly,
Not a bat flapped to and fro
Round their rest:
Cheek to cheek and breast to breast
Locked together in one nest.
Early in the morning
When the first cock crowed his warning,
Neat like bees, as sweet and busy,
Laura rose with Lizzie:
Fetched in honey, milked the cows,
Aired and set to rights the house,
Kneaded cakes of whitest wheat,
Cakes for dainty mouths to eat,
Next churned butter, whipped up cream,
Fed their poultry, sat and sewed;
Talked as modest maidens should
Lizzie with an open heart,
Laura in an absent dream,
One content, one sick in part;
One warbling for the mere bright day’s delight,
One longing for the night.
At length slow evening came—
They went with pitchers to the reedy brook;
Lizzie most placid in her look,
Laura most like a leaping flame.
They drew the gurgling water from its deep
Lizzie plucked purple and rich golden flags,
Then turning homeward said: «The sunset flushes
Those furthest loftiest crags;
Come, Laura, not another maiden lags,
No wilful squirrel wags,
The beasts and birds are fast asleep.»
But Laura loitered still among the rushes
And said the bank was steep.
And said the hour was early still,
The dew not fallen, the wind not chill:
Listening ever, but not catching
The customary cry,
«Come buy, come buy,»
With its iterated jingle
Of sugar-baited words:
Not for all her watching
Once discerning even one goblin
Racing, whisking, tumbling, hobbling;
Let alone the herds
That used to tramp along the glen,
In groups or single,
Of brisk fruit-merchant men.
Till Lizzie urged, «O Laura, come,
I hear the fruit-call, but I dare not look:
You should not loiter longer at this brook:
Come with me home.
The stars rise, the moon bends her arc,
Each glow-worm winks her spark,
Let us get home before the night grows dark;
For clouds may gather even
Though this is summer weather,
Put out the lights and drench us through;
Then if we lost our way what should we do?»
Laura turned cold as stone
To find her sister heard that cry alone,
That goblin cry,
«Come buy our fruits, come buy.»
Must she then buy no more such dainty fruit?
Must she no more such succous pasture find,
Gone deaf and blind?
Her tree of life drooped from the root:
She said not one word in her heart’s sore ache;
But peering thro’ the dimness, naught discerning,
Trudged home, her pitcher dripping all the way;
So crept to bed, and lay
Silent ’til Lizzie slept;
Then sat up in a passionate yearning,
And gnashed her teeth for balked desire, and wept
As if her heart would break.
Day after day, night after night,
Laura kept watch in vain,
In sullen silence of exceeding pain.
She never caught again the goblin cry:
«Come buy, come buy,»
She never spied the goblin men
Hawking their fruits along the glen:
But when the noon waxed bright
Her hair grew thin and gray;
She dwindled, as the fair full moon doth turn
To swift decay, and burn
Her fire away.
One day remembering her kernel-stone
She set it by a wall that faced the south;
Dewed it with tears, hoped for a root,
Watched for a waxing shoot,
But there came none;
It never saw the sun,
It never felt the trickling moisture run:
While with sunk eyes and faded mouth
She dreamed of melons, as a traveller sees
False waves in desert drouth
With shade of leaf-crowned trees,
And burns the thirstier in the sandful breeze.
She no more swept the house,
Tended the fowls or cows,
Fetched honey, kneaded cakes of wheat,
Brought water from the brook:
But sat down listless in the chimney-nook
And would not eat.
Tender Lizzie could not bear
To watch her sister’s cankerous care,
Yet not to share.
She night and morning
Caught the goblins’ cry:
«Come buy our orchard fruits,
Come buy, come buy.»
Beside the brook, along the glen
She heard the tramp of goblin men,
The voice and stir
Poor Laura could not hear;
Longed to buy fruit to comfort her,
But feared to pay too dear,
The thought of Jeanie in her grave,
Who should have been a bride;
But who for joys brides hope to have
Fell sick and died
In her gay prime,
In earliest winter-time,
With the first glazing rime,
With the first snow-fall of crisp winter-time.
Will Laura, dwindling,
Seemed knocking at Death’s door:
Then Lizzie weighed no more
Better and worse,
But put a silver penny in her purse,
Kissed Laura, crossed the heath with clumps of furze
At twilight, halted by the brook,
And for the first time in her life
Began to listen and look.
Laughed every goblin
When they spied her peeping:
Came towards her hobbling,
Flying, running, leaping,
Puffing and blowing,
Chuckling, clapping, crowing,
Clucking and gobbling,
Mopping and mowing,
Full of airs and graces,
Pulling wry faces,
Demure grimaces,
Cat-like and rat-like,
Ratel and wombat-like,
Paced in a hurry,
Parrot-voiced and whistler,
Helter-skelter, hurry-skurry,
Chattering like magpies,
Fluttering like pigeons,
Gliding like fishes, —
Hugged her and kissed her;
Squeezed and caressed her;
Stretched up their dishes,
Panniers and plates:
«Look at our apples
Russet and dun,
Bob at our cherries
Bite at our peaches,
Citrons and dates,
Grapes for the asking,
Pears red with basking
Out in the sun,
Plums on their twigs;
Pluck them and suck them,
Pomegranates, figs.»
‘Good folk,» said Lizzie,
Mindful of Jeanie,
«Give me much and many»; —
Held out her apron,
Tossed them her penny.
«Nay, take a seat with us,
Honor and eat with us,»
They answered grinning;
«Our feast is but beginning.
Night yet is early,
Warm and dew-pearly,
Wakeful and starry:
Such fruits as these
No man can carry;
Half their bloom would fly,
Half their dew would dry,
Half their flavor would pass by.
Sit down and feast with us,
Be welcome guest with us,
Cheer you and rest with us.»
«Thank you,» said Lizzie; «but one waits
At home alone for me:
So, without further parleying,
If you will not sell me any
Of your fruits though much and many,
Give me back my silver penny
I tossed you for a fee.»
They began to scratch their pates,
No longer wagging, purring,
But visibly demurring,
Grunting and snarling.
One called her proud,
Cross-grained, uncivil;
Their tones waxed loud,
Their looks were evil.
Lashing their tails
They trod and hustled her,
Elbowed and jostled her,
Clawed with their nails,
Barking, mewing, hissing, mocking,
Tore her gown and soiled her stocking,
Twitched her hair out by the roots,
Stamped upon her tender feet,
Held her hands and squeezed their fruits
Against her mouth to make her eat.
White and golden Lizzie stood,
Like a lily in a flood,
Like a rock of blue-veined stone
Lashed by tides obstreperously, —
Like a beacon left alone
In a hoary roaring sea,
Sending up a golden fire, —
Like a fruit-crowned orange-tree
White with blossoms honey-sweet
Sore beset by wasp and bee, —
Like a royal virgin town
Topped with gilded dome and spire
Close beleaguered by a fleet
Mad to tear her standard down.
One may lead a horse to water,
Twenty cannot make him drink.
Though the goblins cuffed and caught her,
Coaxed and fought her,
Bullied and besought her,
Scratched her, pinched her black as ink,
Kicked and knocked her,
Mauled and mocked her,
Lizzie uttered not a word;
Would not open lip from lip
Lest they should cram a mouthful in;
But laughed in heart to feel the drip
Of juice that syruped all her face,
And lodged in dimples of her chin,
And streaked her neck which quaked like curd.
At last the evil people,
Worn out by her resistance,
Flung back her penny, kicked their fruit
Along whichever road they took,
Not leaving root or stone or shoot.
Some writhed into the ground,
Some dived into the brook
With ring and ripple.
Some scudded on the gale without a sound,
Some vanished in the distance.
In a smart, ache, tingle,
Lizzie went her way;
Knew not was it night or day;
Sprang up the bank, tore through the furze,
Threaded copse and dingle,
And heard her penny jingle
Bouncing in her purse, —
Its bounce was music to her ear.
She ran and ran
As if she feared some goblin man
Dogged her with gibe or curse
Or something worse:
But not one goblin skurried after,
Nor was she pricked by fear;
The kind heart made her windy-paced
That urged her home quite out of breath with haste
And inward laughter.
She cried «Laura,» up the garden,
«Did you miss me ?
Come and kiss me.
Never mind my bruises,
Hug me, kiss me, suck my juices
Squeezed from goblin fruits for you,
Goblin pulp and goblin dew.
Eat me, drink me, love me;
Laura, make much of me:
For your sake I have braved the glen
And had to do with goblin merchant men.»
Laura started from her chair,
Flung her arms up in the air,
Clutched her hair:
«Lizzie, Lizzie, have you tasted
For my sake the fruit forbidden?
Must your light like mine be hidden,
Your young life like mine be wasted,
Undone in mine undoing,
And ruined in my ruin;
Thirsty, cankered, goblin-ridden?»
She clung about her sister,
Kissed and kissed and kissed her:
Tears once again
Refreshed her shrunken eyes,
Dropping like rain
After long sultry drouth;
Shaking with aguish fear, and pain,
She kissed and kissed her with a hungry mouth.
Her lips began to scorch,
That juice was wormwood to her tongue,
She loathed the feast:
Writhing as one possessed she leaped and sung,
Rent all her robe, and wrung
Her hands in lamentable haste,
And beat her breast.
Her locks streamed like the torch
Borne by a racer at full speed,
Or like the mane of horses in their flight,
Or like an eagle when she stems the light
Straight toward the sun,
Or like a caged thing freed,
Or like a flying flag when armies run.
Swift fire spread through her veins, knocked at her heart,
Met the fire smouldering there
And overbore its lesser flame,
She gorged on bitterness without a name:
Ah! fool, to choose such part
Of soul-consuming care!
Sense failed in the mortal strife:
Like the watch-tower of a town
Which an earthquake shatters down,
Like a lightning-stricken mast,
Like a wind-uprooted tree
Spun about,
Like a foam-topped water-spout
Cast down headlong in the sea,
She fell at last;
Pleasure past and anguish past,
Is it death or is it life ?
Life out of death.
That night long Lizzie watched by her,
Counted her pulse’s flagging stir,
Felt for her breath,
Held water to her lips, and cooled her face
With tears and fanning leaves:
But when the first birds chirped about their eaves,
And early reapers plodded to the place
Of golden sheaves,
And dew-wet grass
Bowed in the morning winds so brisk to pass,
And new buds with new day
Opened of cup-like lilies on the stream,
Laura awoke as from a dream,
Laughed in the innocent old way,
Hugged Lizzie but not twice or thrice;
Her gleaming locks showed not one thread of gray,
Her breath was sweet as May,
And light danced in her eyes.
Days, weeks, months,years
Afterwards, when both were wives
With children of their own;
Their mother-hearts beset with fears,
Their lives bound up in tender lives;
Laura would call the little ones
And tell them of her early prime,
Those pleasant days long gone
Of not-returning time:
Would talk about the haunted glen,
The wicked, quaint fruit-merchant men,
Their fruits like honey to the throat,
But poison in the blood;
(Men sell not such in any town;)
Would tell them how her sister stood
In deadly peril to do her good,
And win the fiery antidote:
Then joining hands to little hands
Would bid them cling together,
«For there is no friend like a sister,
In calm or stormy weather,
To cheer one on the tedious way,
To fetch one if one goes astray,
To lift one if one totters down,
To strengthen whilst one stands.»

* * *

БАЗАР ГОБЛИНОВ

Сёстры, что живут одни, -
Проводя в заботах дни,
Слышат в придорожных травах
Крики гоблинов лукавых…
Дни и ночи напролёт:
«Покупа-ай!..
Пчелиный мёд,
Мандарины, апельсины,
Яблок полные корзины,
Груши, соком налитые,
Ароматнейшие дыни,
Мякоть спелого кокоса,
Ядрышки от абрикоса!..
Листвою одето,
Расщедрилось лето.
На миг нам дано,
Минует оно,
Как сон, как каприз…
Покупа-ай, торопи-ись!
Малину из чащи
- Нет ягодок слаще! –
Крыжовник с куста -
Порадуй уста!..
Смородину чёрную
- Сухую, отборную, —
И финик в придачу,
И пряник — на сдачу!
Открылся база-ар!
Отведай това-ар!..»
Те крики под вечер всё громче, слышней,
И сёстры их ловят среди камышей,
К ручью пробираясь, спеша за водой…
На гоблинов взгляды бросают порой.
У Лиззи румянец горит на щеках.
Лаура былинку ломает в руках.
– Лиззи, гляди!
Вон там, впереди!
Гоблин, не иначе,
С угощеньем скачет!
Та в ответ ей: – Не кричи!
Спрячься в травах и молчи!
Гоблинов не добры лица…
Не гляди на них, сестрица!
Гроздья винограда –
Из какого сада?
Чем их поливали,
Прежде чем сорвали?..
Но, не вняв словам её,
Шепчет младшая своё
И едва не плачет:
– Гоблины к нам скачут, –
Кто с корзиной, кто с лотком…
А тот, что машет нам платком,
С дынею на блюде…
– Покупайте, люди!
– Да, – Лаура говорит, –
Фрукты хороши на вид!
Ароматны и нежны!
– Нет! Мы есть их не должны!..
Закрой руками уши!
И гоблинов не слушай,
Они приносят горе…
Да и стемнеет вскоре, –
Вздыхает старшая сестра, –
Идём, уж спать давно пора!
…Лаура поневоле
Послушалась и встала.
Однако, выйдя в поле,
Чуть от сестры отстала.
В волнении ужасном
Обратно повернула,
Снедаема соблазном,
На гоблинов взглянула.
Один усат, как кот,
Другой крадётся мышкой.
А третий – толст, как крот, –
Зажал кошель под мышкой…
И тот, что как змея,
И тот, с оскалом крысы,
И тот, с хвостом коня,
И тот, с прищуром рыси,
Тот, в перьях, как сова,
И тот, в ослиной шкуре,
С загривком, как у льва,
– Купи! – кричат Лауре.
Их голоса в тиши
Звучат сладчайшим хором.
Склоняют поспешить,
Поддаться уговорам.
Серп лунный над водой,
Чуть посветив, истаял…
Как лебедь молодой
Отбившийся от стаи,
Как юная ветла,
Склонившаяся к речке,
Как лодка без весла,
Как лошадь без уздечки,
Как новобранец в бой,
Что оробел немало,
Послушною рабой ;
Лаура им внимала …
Торговцы поднялись,
Довольные собой…
Лауру принялись
Хвалить наперебой!
Сомкнувшись в тесный круг
И подмигнув друг дружке,
Ей предложили вдруг
Отведать сок из кружки.
Один разгрыз орех,
Легко, подобно белке.
Другой под общий смех
Изюм стащил с тарелки,
Пень лепестками роз
Убрал, подобно трону,
Из виноградных лоз
Решил сплести корону.
Другой, заржав конём,
Её сразу же принёс
С едою и питьём
Серебряный поднос.
Тот, в перьях, как сова,
Возьми да завопи
Ей на ухо слова:
– Купи у нас, купи!
Валяла дурака
Лукавая ватага…
Лаура же пока
Не сделала ни шага.
– Нет денег у меня! – сказала виновато. –
Ни меди в кошельке, ни серебра, ни злата…
Могу я принести взамен монет в подоле
Колосья спелой ржи, что золотится в поле!
– А золото волос? –
Ей гоблины с упрёком.
И наконец всерьёз:
– Купи у нас за локон!
Кивнула им, дрожа.
И – распустила косы.
Приметив взмах ножа,
Едва сдержала слёзы.
По-детски торопясь,
Припала к кружке с соком.
Напиться не могла
Им, купленным за локон, –
Прозрачным, как вода,
Хмельней вина любого.
В тот миг была отдать
И голову готова!
Сок лился, как река,
И всё не шёл на убыль…
Она пила, пока
Не заломило зубы…
Орех с земли подняв,
Пошла, шатаясь, прочь…
И не могла понять,
День нынче или ночь.
Лиззи чуть не до утра
У ворот стояла.
Где же ты была, сестра,
Где же ты гуляла?!
Вспомни Дженни, – как она,
Собирая мяту,
В поле к гоблинам одна
Подошла когда-то.
Приняла от них цветы,
Мёдом угощалась,
До глубокой темноты
В дом не возвращалась.
А проснувшись поутру,
Встала чуть живая,
Вновь на сказочном пиру
Побывать желая.
Сидя на земле сырой
У ручья под вечер,
Всё мечтала о второй
С гоблинами встрече.
И истаяла, как тень,
И лежит в могиле.
Помнишь, у ограды хмель
Люди посадили?
Он погиб – дня через два…
Думаешь, от зноя?!..
Говорят, там и трава
Не взошла весною!
– Замолчи, сестра!–
Говорит Лаура. –
Ты нежна, добра…
Не гляди так хмуро!
Да, я сок пила,
Ела фрукты эти.
Счастлива была,
Как никто на свете!..
Ах, какую дыню –
Предвкушая, млею! –
Только вечер минет,
Принесу тебе я!
И ломоть арбуза ;
Сахарный и алый!
И халву — такую…
Запах небывалый!..
Голубые сливы
С лёгкой поволокой, -
Вкусные на диво!..
И всего – за локон!
Как сросшиеся деревца,
Как двое в шлюпке,
Как дети одного отца,
Как две голубки,
Одно дыханье на двоих, –
Они уснули…
Чтоб сон не потревожить их,
Ветра не дули,
Сова ночная по двору
Летать не стала.
И даже солнце поутру
Чуть позже встало.
Лишь защебетали птицы,
За дела взялись сестрицы:
В поле выгнали коров,
Принесли из лесу дров,
Тесто замесили,
Сена накосили,
В доме обмели углы,
Чисто вымыли полы,
Дали петуху зерна,
И уселись у окна…
Лиззи – напевая,
Розы вышивая…
Лаура – ждать нет мочи! –
С мыслями о ночи.
А день всё медлил… День всё длился…
Но в небе месяц появился –
И сёстры, завершив труды,
Собрались принести воды.
Одна – весёлая, как прежде.
Другая – с тайною надеждой,
Что ядом отравляла кровь…
С желаньем сок отведать вновь!
А вечер был сырой и мглистый….
Нарвав черёмухи душистой,
Кувшины полные неся,
Сказала старшая: – Нельзя
Нам оставаться в поле дольше:
Уж белки не мелькают в роще,
Да и кузнечик не стрекочет…
Успеть бы нам домой до ночи!
– Нет, – ей Лаура отвечала, –
Ещё сова не закричала,
Не пала на траву роса…
Она ждала, что голоса
Вот-вот услышит за холмом:
«Эй! Покупайте! Продаём!»,
Всё медлила домой идти,
Надеясь встретить по пути
В дурманящих пахучих травах
Торговцев – гоблинов лукавых.
Споткнулась на холме пологом
При мысли накупить за локон
Клубники небывало красной…
Искала гоблинов… Напрасно.
Их видеть, слышать – всё одно! –
Теперь ей было не дано.
- Смеркается, – сказала Лиззи. –
Туманом затянуло выси,
И звёзды не горят, сестрица…
Прошу тебя поторопиться!
Не миновать сегодня ливня!..
Глянь, гоблины!..
Кричат надрывно!
Как и всегда, твердят одно…
Вся побелев, как полотно,
Лаура покачнулась, стала…
«Ужель я видеть перестала?
Ужель я потеряла слух?..»
Переведя немного дух,
Держась рукой за деревца,
Дошла, шатаясь, до крыльца.
Потом торговцев стала звать.
Ничком упала на кровать,
Сама с собою говоря…
Жестокой жаждою горя.
… Часы сплетались в дни, недели…
Поднявшись нехотя с постели,
Лаура, сжав до боли руки,
Всё силилась услышать звуки,
Дразнившие ушедшим днём:
«Эй, покупайте! Продаём!»
Всё силилась… Потом устала,
Прислушиваться перестала,
Больная, бледная, худая, –
Как месяц на исходе, – тая.
Не зная, чем себе помочь,
Орех, подобранный в ту ночь,
Она зарыла у стены –
За домом, с южной стороны.
Но всходов не было… Напрасно
Она глядела ежечасно,
Они не выросли… Отныне,
Как путешественник в пустыне,
Мираж увидевший вдали:
Озёра, реки, корабли, –
Лаура грезила о саде –
Глотка единственного ради.
…Пол больше не мела,
За птицей не ходила,
Работать не могла
И ела через силу.
Часами у окна,
Понурая, сидела –
Без отдыха, без сна…
Согнулась, поседела.
Сестрица не могла
Понять её вначале.
Лишь наступала мгла –
И голоса звучали
Всё там же, за ручьём:
– Купите! Продаём!
Она, собравшись за водой,
Слыхала и сейчас
Лукавый шёпот, смех чужой
И топот-перепляс.
Чтобы сестру свою спасти,
Она была бы рада
Ей этих фруктов принести:
И слив, и винограда, –
Но знала, что цена
Им большая, чем пенни.
Ночь проводя без сна,
Всё вспоминала Дженни…
Ничьей не став женой
И деток не родив,
Та умерла весной,
Отведав этих слив.
Когда же Смерть из-за угла
Лауре погрозила,
Сестра решенье приняла…
«Придай мне, Боже, силы!»
Дождавшись, что наступит мгла,
Обдумав всё заране,
Спокойно к гоблинам пошла –
С монеткою в кармане.
Не без труда разобрала
Фигурки их кривые…
Присматриваться начала,
Прислушалась впервые.
…Кто-то, присвистнув, дал стрекача,
Кто-то запрыгал вокруг, хохоча.
Кто-то рогатый ногами затопал.
Кто-то носатый в ладоши захлопал.
Кто-то, как кошка, принялся щуриться.
Кто-то взлетел, закудахтав, как курица.
Кто-то сморкался, пыхтел и плевался.
Кто-то шипел и змеёй извивался,
Кто-то, стараясь казаться добрее,
Громко кричал:
– Эй! Купи поскорее
Финики сладкие,
Цитрусы гладкие,
Малину из сада, –
Крупнее не надо! –
Лесную морошку, –
Всего понемножку!..
– Любезные, – в ответ она.
(Толпа захохотала!)
Таких плодов, сказать должна,
Я прежде не видала!
Куплю их – только не себе! –
Достав монетку – пенни –
“Ловите!” – бросила толпе.
(Не забывая Дженни.)
– Нет, ты отведай их сама! –
Ей гоблины с усмешкой. –
Решайся! Лишь придёт зима,
Мы скроемся… Не мешкай! –
В речах их зазвучала лесть:
– Попробуй мёд вначале!
Сядь с нами, окажи нам честь.
Мы без тебя скучали!
Останься, мы тебе должны
Признаться, милый друг:
Плоды действительно вкусны ;
Но лишь из наших рук!
Знай, сладость яблок налитых
Исчезнет по пути…
Вам, людям, невозможно их
До дома донести!
В твоей деревне уж давно
Не светятся огни.
А звёздам в небе всё равно…
Сядь с нами, отдохни!
- Торговцы, – Лиззи говорит, –
(Те разом поднялись!)
В одном окошке свет горит, –
Меня там заждались.
Ну, что ж… Мы не сошлись в цене:
Не то родит ваш сад…
А потому монетку мне
Верните-ка назад!
Услышав этакую речь,
Те принялись плясать,
Траву сухую в поле жечь
И головы чесать.
«Безмозглой» девушку назвав
И выкрикнув проклятья,
Один вцепился ей в рукав,
Другой порвал ей платье.
А третий – отпустил пинок
И оцарапал когтем.
Четвёртый сбил ей туфли с ног,
А пятый – двинул локтем.
Шестой ей в ухо начал выть,
Седьмой – по виду крот –
Её пытался накормить,
Пихнуть ей сливу в рот.
Ни слова не произнесла,
Будто не слыша брани…
Стояла твёрдо, как скала
В ревущем океане.
Чем злее делалась толпа,
Тем стойче, тем бесстрашней,
Как будто каменной была
Сторожевою башней.
Взгляд устремила в высоту,
Назад откинув косы, –
Подобна яблоне в цвету,
Что осаждают осы.
…Говорят, коня несложно
Отвести на водопой,
Но и силой невозможно
Напоить его водой,
Если он не пожелает…
Так и тут. Старались зря,
Щерясь, хрюкая и лая,
Лютой злобою горя…
Лиззи губ не разомкнула,
Ни кусочка не взяла.
Но лица не отвернула, –
Втайне рада, весела.
Сок стекал с неё потоком…
Вот награда за труды!
Сок добыт – и не за локон!
Хитрость принесла плоды.
Между тем настало утро.
Гоблины исчезли враз:
Кто-то в норку прыгнул шустро,
Кто-то ловко юркнул в лаз.
Этот в дымке растворился,
Тот под карканье грачей
Кубарем с горы скатился…
Сгинул, ; сиганул в ручей.
И корзин не стало боле, –
Их как ветром унесло!
А затоптанное поле
Вмиг бурьяном заросло.
…Подобрав монетку – пенни –
С зеленеющей травы,
Лиззи мчалась в нетерпенье
Через буреломы, рвы,
Кочки, рытвины, ухабы, –
Как разбуженная тень.
И ответить не могла бы,
Ночь сегодня или день.
…В дом влетела, точно птица…
Отдышалась у дверей ;
И увидела: сестрица
Стала савана белей.
– Я соскучиться успела! –
Лиззи закричала ей. –
(Сердце ликовало, пело!) –
Ну, целуй меня скорей!..
Наклонилась к ней поближе…
Я спасла тебя, дружок!
Что ты медлишь?..
Обними же!
Я тебе добыла сок!
И подставила ей щеки:
На, целуй! И не жалей!..
Крепче!.. Брось стесненье это.
Ешь меня, а хочешь: пей!..
Та с трудом проговорила:
– Я всю ночь ждала, а ты…
Лиззи… что ты натворила?
Ты отведала плоды?! –
И слезинку обронила…
И, не отводя лица,
Милую сестру бранила,
Целовала без конца.
И глотала, и глотала,
Свой позор и свой упрёк,
Фруктов гадкие ошмётки
Слизывая с милых щёк.
Вкус знакомый примечала,
Будто снова сок пила.
Будто, жизнь начав сначала,
Снова на пиру была.
Только сок сейчас был горький.
Жёг он, как змеи укус.
Горче травяной настойки
Он казался, – этот вкус.
Миг – и девушка забылась.
Стыд, смущение – долой!
Тело колотилось, билось,
Будто в лихорадке злой.
Волосы лицо накрыли,
Точно всполохи огня,
Птичьи встрёпанные крылья,
Грива дикого коня.
Мысль зажглась полоской света,
Поражая новизной:
«Неужели горечь эта –
Власть имела надо мной?»
Наземь пала, точно ливень
Долгожданный, проливной
Или молодая липа, –
С корнем вырвана грозой.
Всё плохое отпустило, –
Не тревожило, не жгло.
Прошлое теряло силу,
Будущее не пришло.
Словно стала после бури
Дней земная круговерть…
Что же суждено Лауре:
Жизнь иная? Или смерть?..
Жизнь. Не смерть же, в самом деле!
Лиззи у её постели
Не сомкнула глаз.
Пить ей в кружке подавала,
Ноги пледом укрывала…
И в рассветный час,
Лишь жнецы на поле встали,
А синички залетали
В синей вышине,
С ласковым пастушьим свистом,
С первым лучиком искристым,
Пляшущим в окне,
Как цветок в начале мая,
Златокудрая, прямая, –
Лаура поднялась.
Улыбнулась, как когда-то,
Свету утреннему рада,
Став здоровой враз.
Пять…семь…десять лет промчалось.
С милым другом обвенчалась
Каждая сестра
И детишек народила…
Дни в заботах проводила, –
Ласкова, добра.
В праздники, собравшись вместе,
Семьи распевали песни,
Сидя у огня.
Сёстры сказывали крошкам
О своём далёком прошлом,
Правды не тая.
Головой порой качали…
Но охотно отвечали
На вопросы их:
И о гоблинах лукавых,
И о фруктах небывалых,
Ядом налитых.
Ссорились порой детишки
Из-за куклы, из-за книжки…
Матери тогда
Ручки их соединяли.
– Лишь сестра, – им объясняли, –
Коль придёт беда, –
Испытает все мытарства,
Лишь бы нужное лекарство
Для тебя достать.
И не упрекнёт нимало…
Руку даст, коль ты упала,
И поможет встать.

c o m i c s

*Е. С. Чернокова “Поэзия Кристины Россетти в контексте эстетики прерафаэлитизма”

подготовил raskol
перевод: Маша ЛУКАШКИНА (был опубликован в антологии «Семь веков английской поэзии» («Водолей», 2008) и в журнале «Иностранная Литература» (№9, 2005) и, с божьей помощью, у нас)

«Я влюбляюсь в некоторые идеи. И при этом живу в той же реальности, что и все остальные. Если бы я вдруг решил, что пережил озарение и теперь буду снимать просветленное кино, тогда другое дело. Но я всего-навсего парень из городка Миссула в штате Монтана, которые решает свои задачи и идет своей дорогой. Как и все в этом мире.»

Интерпретация

Фильм должен жить своей жизнью. Абсурдно, если режиссер вынужден использовать слова, чтобы объяснить, о чем его картина. Кино показывает воображаемый мир, но зрителям нравится погружаться в него. Для них этот мир становится живым и реальным. Однако если зрителю заранее рассказать, как был сделан некий эпизод и что он значит, то потом эти рабочие детали вторгнутся в непосредственное восприятие фильма. И тогда вся картина станет уже другой. Поэтому я думаю, что самым ценным и важным является создание пространства фильма, а любая попытка озвучить технику создания нарушает впечатление. Не нужно ничего, кроме самой работы. Много было написано великих книг, и их авторы давно покоятся в земле, и у них уже не спросишь, что они хотели сказать своими произведениями. Но когда у вас есть сама книга, она самодостаточна. Она побуждает вас задумываться над окружающим и дает пищу воображению. Иногда зрители жалуются, что им трудно понять, о чем повествует фильм. Мне кажется, они себя недооценивают. Все люди наделены интуицией – у нас есть дар чувствовать невысказанное и читать между строк. Музыку тоже сложно понять рационально. Большинство слушателей воспринимает музыку через эмоции и согласится с тем, что она абстрактна. Вряд ли кто-то возьмется переводить музыку на язык слов – тут нужно просто слушать. Кинематограф сродни музыке. Он тоже может быть совершенно абстрактным. Однако если зритель силится объяснить его, выстраивая логические цепочки из слов, у него это едва ли получится, и все, что он почувствует, это разочарование. Лучше просто прислушаться к тому, что происходит внутри вас, и объяснение родится само. Ведь мы, например, обсуждаем кино с друзьями и, делясь впечатлениями, чувствуем, ухватили мы основную идею или нет. Мы соглашаемся друг с другом либо начинаем спорить. Но нельзя же спорить о том, чего не знаешь! Самое интересное, что на самом деле мы понимаем гораздо больше, чем нам кажется. И облекая в слова свое мнение, мы его постепенно проясняем. И так, шаг за шагом, картина становится все понятнее. Именно этот процесс постижения и представляет главную ценность.

Страх

Я много раз слышал истории о том, как режиссеры кричат на актеров и идут на разные уловки, чтобы добиться нужного исполнения. Есть люди, вся работа которых держится на страхе. Но по-моему, это просто чушь, жалкая и глупая одновременно. Когда человеку на работе страшно и не комфортно, ему не хочется туда идти. В наше время очень многие живут с этим ощущением. Постепенно страх становится отвращением, а потом превращается в озлобленность, и все эти чувства переносятся на начальника и работу. Если бы я строил свою работу на страхе, то добился бы лишь одного процента от своего сегодняшнего результата. И ни мне, ни съемочной группе работа была бы не в радость. А должна быть в радость. Нужно получать реальное удовольствие от работы, равно как и от жизни в целом. Тогда мы будем радоваться так, как радуются щенки, гоняясь за своим хвостом. Жизнь должна быть прекрасной – она просто обязана быть ослепительно яркой. Вместо того чтобы нагнетать атмосферу страха, компания может предложить своим сотрудникам путь глубокого погружения внутрь, роста энергии и расширения сознания. И тогда люди сами захотят работать с полной отдачей, даже сверхурочно и без всяких доплат. Они станут подходить к своим задачам более творчески, и компания получит новый импульс к развитию. Я говорю о том, как эффективно может быть поставлена любая работа. Далеко не всегда такой подход встречается в реальности, а ведь все можно изменить достаточно легко.

Спроси идею

Форма, которая воплощает то, что появляется в сознании, должна оставаться внутри сознания. Идея – вещь абсолютно цельная. Если вы следуете своей идее, то непременно получите подсказку, в каком направлении двигаться. Нужно тщательно работать над тем, чтобы воплощение идеи было адекватно замыслу: чтобы так же звучало и вызывало такие же чувства. Поразительно, но всего лишь один шаг в сторону – и вы сразу понимаете, что ошиблись, потому что сделанное ощущается неправильным. В сознании слышится голос: «Стоп, идея-то другая». И так же безошибочно вы определяете, когда получилось угадать нужную деталь. Это и есть интуиция, которая ведет вас верной дорогой. Вначале есть лишь общая цель, а затем, по мере продвижения, настройка становится все тоньше. Надо постоянно прислушиваться к тому, что говорит идея. И когда вам наконец покажется, что все получилось как надо, можно будет надеяться, что и остальные решат так же. Когда я хожу по декорациям, построенным на основе моих идей, на какое-то мгновение в душе проносится чувство – я угадал. Это чувство сродни волшебству. Хотя не всегда требуется строить декорацию, порой достаточно просто выбрать место, соответствующее идее. Это место можно затем изменять, чтобы более точно передать атмосферу сцены, например, подбирать реквизит и устанавливать освещение. Вообще, свет необычайно важен для фильма. Работа продолжается, пока все не встает на свои места. Надо только следить, чтобы отдельные фрагменты гармонично сочетались, и тогда – раз! – и ты вдруг сам поражаешься, насколько все соответствует тому первому проблеску. В процессе съемок могут возникать новые идеи, и фильм может меняться, пока работа над ним не закончена. Надо постоянно быть наготове: иногда самые случайные события оказываются недостающими частями ребуса. В такие моменты переполняет чувство огромной благодарности: как же все-таки это случилось? Как-то во время съемок «Синего бархата» мы работали над эпизодом в комнате главного героя, Бена, которого играл Дин Стоквелл. В этой сцене он пел песню Роя Орбисона «В мечтах»: музыка звучала за кадром, а актер должен был синхронно открывать рот, обращаясь к Деннису Хопперу. По сценарию Дин брал маленькую настольную лампу и держал ее, как микрофон. Но прямо перед ним стоял рабочий светильник. Никто не знал, как он там оказался, и наш реквизитор, Патриция Норрис, уверяла, что она его туда не ставила. У светильника был длинный шнур, а его лампочка была не видна, но освещала лицо актера. И Дин как ни в чем не бывало схватил светильник со стола: он-то думал, что его поставили специально для него. Так случайности становятся находкой. Конечно, порой не все бывает так гладко, но с этим приходится мириться. Со временем привыкаешь к тому, что какие-то эпизоды нужно удалять, потом просматривать снятое и снова что-то вырезать. Но если вы держите в голове изначальный образ, даже случайности могут оказаться к месту. Они следуют за образом.

Мрак

Меня часто спрашивают, почему в моих фильмах так много мрака и насилия, если медитация дает мне умиротворение и блаженство? Современный мир полон темных, страшных вещей, а большинство фильмов отражают ту действительность, которая нас окружает. Картины строятся на сюжете, а сюжет, в свою очередь, развивается только через конфликт. Поэтому в кино должны быть взлеты и падения, отрицательное и положительное. Я влюбляюсь в некоторые идеи. И при этом живу в той же реальности, что и все остальные. Если бы я вдруг решил, что пережил озарение и теперь буду снимать просветленное кино, тогда другое дело. Но я всего-навсего парень из городка Миссула в штате Монтана, который решает свои задачи и идет своей дорогой. Как и все в этом мире. На всех нас влияет мир, в котором живем. Даже если вы снимаете исторический фильм, он неизбежно будет отражать и вашу эпоху. Всегда будут заметны особенности, которые укажут, когда был сделан фильм. Дух современности ярче всего ощущается в оттенках – интонации диалогов, расстановка акцентов в сюжете, – именно они меняются вместе с окружающим миром. И хотя я родом из Миссулы – а этот городок далеко не оплот мирового сюрреализма, – я, как и каждый человек, способен видеть странности нашего мира и по-своему воспринимать окружающее.

Вдохните. Наберите как можно больше воздуха. Эта история занимает ровно столько времени, насколько вы можете задержать дыхание, и еще чуть-чуть. Так что слушайте как можно скорее. Один мой друг, когда ему было 13 лет, услышал о пеггинге . Пеггинг когда это парня трахают в задницу искусственным членом. По слухам, если стимулировать простату достаточно сильно, можно добиться множества ярких оргазмов без помощи рук. В возрасте 13 лет этот друг был маленьким сексуальным маньяком. Он вечно искал новые пути получения очередного оргазма. Он идет в супермаркет, чтобы купить морковь и вазелин. Чтобы провести небольшое независимое расследование. Тогда он вдруг представляет себе, как все это будет выглядеть у кассы в супермаркете, одинокая морковь и баночка вазелина на подвижной ленте кассы. И все смотрят. Все понимают, что парень решил подарить себе замечательный вечер. Итак, мой друг покупает молоко и яйца и сахар и морковь, все ингредиенты для морковного пирога. И вазелин. Как будто дома он собрался засунуть себе в задницу морковный пирог. Дома он вырезает грубоватый морковный член. Он обмазывает его вазелином и усердно засовывает его себе в задницу. Ничего не происходит. Никакого оргазма. Ничего не происходит кроме того, что задница болит. Тут его мать зовет его ужинать. Иди сюда, пора есть, говорит она. Он вытаскивает морковь из задницы и прячет скользкую, грязную морковь под кроватью среди грязного белья. Поужинав, он идет за морковью, но ее там нет. Пока он ужинал, мать забрала его грязное белье, чтобы постирать. Она не могла не заметить морковь, тщательно оструганную кухонным ножом, блестящую от смазки, вонючую. Следующие месяцы этот мой друг живет как под черной тучей. Он ожидает выяснения отношений. Но этого не происходит. Никогда. Даже когда он вырос, эта морковь незримо нависала над каждым рождественским ужином, над каждым семейным праздником. Каждая пасха, когда его собственные дети, внуки его родителей, ищут спрятанные пасхальные яйца, эта морковь нависает над ними всеми. Слишком отвратительно, чтобы иметь название. У французов есть выражение: эффект лестницы . По-французски Esprit d’Escalier, эспри дэскалье. Оно относится к моменту, когда ты находишь правильный ответ, но уже поздно. Например, на вечеринке тебя кто-то оскорбляет. Ты должен как-то ответить. Когда на тебя все смотрит, когда на тебя это давит, ты говоришь что-то неубедительное. Но ведь потом ты уходишь с вечеринки. И именно в тот момент, когда начинаешь спускаться по лестнице вдруг о, чудо. Тебе приходит в голову идеальный ответ. И это окончательное унижение. Вот что такое эффект лестницы Проблема в том, что даже у французов нет названий для некоторых глупостей, которые мы делаем под влиянием момента. Все эти наши глупые, отчаянные действия и поступки. Некоторые поступки слишком низки, чтобы иметь название. Слишком низки, чтобы их обсуждать. Сейчас многие детские психологи и педагоги говорят, большая часть подростковых самоубийств происходит в результате онанизма, когда подросток придушивает себя для остроты ощущений. Приходят родители и находят ребенка в стенном шкафе в своей спальне с полотенцем, привязанным к перекладине для вешалок. Мертвого. С мертвой спермой повсюду. Конечно, родители прибираются. Надевают на труп штаны. Стараются сделать так, чтобы это выглядело лучше. Стараются, по крайней мере. Обычное несчастное подростковое самоубийство. Другой мой школьный друг, у него брат служил в военном флоте, этот брат рассказал, что парни на Ближнем Востоке занимаются онанизмом совсем не так, как мы. Брат служил в какой-то верблюжьей стране, где на рынках продавалось нечто, похожее на причудливый нож для открывания писем. Тонкий стержень из бронзы или серебра, длиной примерно с ладонь с шариком на конце и красивой резной рукояткой, как у кинжала. Этот брат-моряк рассказал, как после того, как член встанет, арабы втыкают этот стержень себе в член на всю длину. Потом они дрочат, пока стержень внутри, и от этого лучше кончают. Сильнее. А еще этот брат ездит по всему миру, и присылает французские фразы. Русские фразы. Полезные подсказки. После этого в один прекрасный день мой друг не приходит в школу. Вечером он звонит и просит меня получать его домашние работы, пару недель. Потому что он в больнице. Он в одной комнате со стариками, которым режут кишки. Он рассказывает, что в палате только один телевизор. Что его личное пространство огорожено всего лишь занавеской. Что родители к нему не приходят. По телефону он рассказывает, что родители готовы убить старшего брата, который служит в военном флоте. По телефону этот пацан мне рассказывает, что накануне он лишь немного выпил. Что валялся на кровати в своей комнате. Что он зажег свечку и лениво просматривал старые порножурналы, собираясь подрочить. Это после того, как он прочитал письмо брата. С тем полезным приемом онанизма. Пацан оглядывается в поисках чего-нибудь, что можно использовать для этой цели. Шариковая ручка слишком толстая. Карандаш тоже слишком толстый к тому же грубый. На свечке потек воска тонкий, гладкий стержень из воска, который вполне мог бы подойти. Пацан ногтем отковыривает длинный тонкий столбик воска и трет между ладонями. Длинный и тонкий и гладкий. Пьяный и возбужденный, он вставляет восковый стержень себе в перец, все глубже и глубже в канал. Часть стержня остается торчать снаружи, и он начинает. Даже сейчас он говорит, что арабы чертовски умные ребята. Они придумали совсем другой онанизм. Парень лежит на спине, и все получается так круто, что он забывает про воск. Ему остается дернуть всего один раз, чтобы кончить, когда оказывается, что воск больше не торчит наружу. Этот тонкий восковый стержень, он провалился внутрь. Совсем внутрь, до конца. Так глубоко, что он не может его нащупать даже в самом начале канала. Из кухни мать зовет его ужинать. Иди сюда, сейчас же говорит она. Этот парень с воском и парень с морковью совсем не похожи друг на друга, но мы все живем примерно одинаково. И после ужина у парня начинает болеть живот. Это воск, и он решает, что воск все равно растает и выйдет вместе с мочой. Теперь у него болит еще и спина. Болят почки. Он не может распрямиться. Все это он рассказывает по телефону с больничной койки, вдалеке слышится звук гонга и рев толпы. Спортивный матч. Рентген показывает правду, что-то тонкое и длинное, согнутое вдвое в его мочевом пузыре. Эта длинная, тонкая буква V собирает на себе все минералы из его мочи. Она становится толще и грубее, покрывается кристаллами кальция, болтается туда-сюда, царапая нежную оболочку мочевого пузыря, не давая моче выйти наружу. Его почки перегружены. То немногое, что вытекает из его члена красное от крови. Стоит парень, его семья, и смотрят на черно-белый снимок, рядом доктор и медсестры, и буква V сияет белым светом у всех на виду, и ему приходится сказать правду. О том, как кончают арабы. О чем ему написал старший брат, который служит на военном флоте. Прямо сейчас, по телефону, он начинает плакать. Родители заплатили за операцию деньгами, отложенными на его образование в колледже. Одна глупость, и он уже никогда не станет юристом. Вещи внутри тебя. Ты внутри вещей. Свечка в члене или твоя голова в петле мы знали, что верный способ нажить себе геморы. Мои геморы начались из-за жемчужного ныряния, как я это называл, я дрочил под водой, на одном дыхании, сидя на дне родительского бассейна в самой глубокой его части. Вдохнув воздуха, я быстро нырял и стягивал с себя плавки. Обычно я сидел на дне в течение двух, трех, четырех минут. Только из-за своего онанизма я удивительным образом развил способности своих легких. Если я оставался один, когда весь дом оставался в моем распоряжении, я обычно занимался этим весь день. И после того, как я выкачивал из себя эту штуку, сперму, она болталась в воде большими жирными, молочно-белыми комками. После этого снова было ныряние, чтобы собрать эти комки и вытереть их о полотенце. Поэтому я и называл это жемчужным нырянием. Даже хотя вода была хлорированная, я не мог не беспокоиться о сестре. Или, упаси боже, о маме. Это был мой самый большой в жизни страх: моя сестра-девтсвенница думает что она просто толстеет, а потом рожает двухголового ребенка-олигофрена. И обе головы вылитый я. Я, отец и одновременно дядя. Но обычно с тобой случается совсем не то, о чем ты беспокоишься. Лучшим моментом жемчужного ныряния было сливное отверстие бассейна с фильтром и насосом для откачивания воды. Самый кайф был в том, чтобы стащить с себя трусы и сесть на него. Как говорят французы, разве хоть кому-то не нравится, когда его задницу вылизывают? Однако иногда ты просто онанирующий подросток и вдруг хоп! и тебе уже никогда не стать юристом. Однажды я сижу на дне бассейна, и надо мной волнистое водяное небо, восемь футов светло-голубой воды над моей головой. В мире царит тишина, за исключением пульса в моих ушах. Мои желтые полосатые плавки обмотаны вокруг шеи на всякий случай: вдруг заглянет сосед, знакомый или, например, физрук, желающий поинтересоваться почему я пропустил футбольную тренировку. Стабильное сосущее течение сливного отверстия ласкает мою кожу и я верчу своей костлявой бледной задницей, чтобы поймать это ощущение. У меня еще достаточно воздуха в легких, и рука сжимает член. Родители на работе, а сестра на занятиях балетной школы. До прихода предков остается еще несколько часов. Моя рука приближает и приближает оргазм. Я останавливаюсь, выныриваю, чтобы вдохнуть воздуха, и ныряю обратно, чтобы продолжить. Я делаю это снова и снова. Возможно, поэтому девушки так любят сидеть у тебя на лице. Ощущение всасывания как минет, который никогда не кончается. Когда мой член стоит, а вода облизывают мою задницу, мне не нужен воздух. С оглушающим сердцебиением в ушах, я остаюсь под водой до тех пор, пока перед глазами не появляется рой маленьких ярких звездочек. Я выпрямляю ноги, обратной стороной коленей касаюсь бетонного дна бассейна. Пальцы на руках и ногах уже посинели и сморщились от долгого пребывания в воде. И тут я позволяю этому случиться. В воде появляются большие белые комки. Жемчужины. Теперь мне нужен воздух. Но когда я пытаюсь оттолкнуться от дна, я не могу. Я не могу подогнуть под себя ноги. Моя задница застряла. Врачи скорой помощи могут рассказать, что каждый год около 150 человек застревает подобным образом, присосавшись к насосу, откачивающему воду из бассейна. Или насос не отпускает их задницы или затягивает их длинные волосы, и они захлебываются. Большинство этих случаев происходит в Флориде. Никто об этом не говорит. Даже французы не говорят о некоторых вещах. Извернув ноги, мне удается согнуть ее в колене и опереться в дно, я наполовину встаю и чувствую, как что-то тянет меня за анус. Подсунув по себя вторую ногу, я отталкиваюсь от дна. Я свободно болтаюсь и лягаюсь в воде, не задевая бетона, но и не всплываю. Брыкаясь изо всех сил, гребя обеими руками, я на полпути к воздуху, но болтаюсь на одном и том же месте. Стук сердца в ушах становится громче и чаще. Я изворачиваюсь и оглядываюсь, сквозь мириады ярких звездочек в глазах, но то, что я вижу, не поддается пониманию. Какая-то толстая веревка, синевато бледная, с прожилками, тянется от сливного отверстия к моей заднице и не отпускает меня. Из некоторых прожилок сочится кровь, алая кровь, которая на глубине кажется черной, она струйками появляется из маленьких разрывов в бледной коже этой змеи. Эти струйки постепенно растворяются в воде; а внутри змеи, под ее тонкой белесой кожей, виднеются комки наполовину переваренной еды. Тогда я начинаю понимать. Какое-то жуткое морское чудовище, морская змея, тварь, ни разу не видевшая солнечного света, пряталась в канализации и поджидала момента, чтобы вцепиться мне в задницу. Я начинаю лягать и пинать эту змею, ее скользкую резиновую кожу с этими венами, и мне кажется, что я сумел вытянуть ее из сливного отверстия еще немного. Теперь она длиной примерно с мою ногу, но все равно крепко держится за мой анус. Я пинаю еще, и поднимаюсь на дюйм, на дюйм ближе к поверхности. Хотя я чувствую, что змея все еще держится за мою дырку, я еще на дюйм ближе к спасению. Внутри змеи виднеются кусочки кукурузы и орехов. Виднеется продолговатая оранжевая капсула. Это какой-то мультивитамин, из тех, что дает мне папа, чтобы я набрал мышечную массу. Чтобы я попал в футбольную команду и получал дополнительную стипендию. Капсула с обогащенным железом и аминокислотами. Я вижу эту таблетку, которая должна спасти мою жизнь. Это не змея. Это мой кишечник, моя прямая кишка, которая вывалилась из меня. То, что врачи называют выпадением прямой кишки. Мои кишки затянуло в сливное отверстие. Врачи скорой помощи могут рассказать вам, что насос для откачки воды из бассейна пропускает через себя 300 литвров воды в минуту. Что по весу почти 200 килограммов. Большая проблема кроется в том, что концы внутри нас соединены, и твой анус это дальний конец твоего рта. Если я позволю, и насос будет продолжать откачивать воду вытягивать из меня внутренности, он в конце концов засосет и мой язык. Представьте себе, что вы высрали из себя 200 килограммов, и вы поймете, что это все равно что тебя вывернули наизнанку. Могу вас обрадовать тем, что кишки не чувствуют боли. По крайней мере не так, как наша кожа. То, что мы перевариваем, врачи называют фекальными массами. В верхней части кишки я вижу жидкую массу, в которой плавают зерна кукурузы, арахис и кругляши зеленого горошка. И вот вокруг меня плавает весь этот суп из крови и кукурузы, дерьма и спермы и арахиса. Причем даже когда из меня вытягиваются мои кишки, и я держусь за то, что осталось, даже тогда мое главное желание хоть как-нибудь натянуть плавки. Не дай Бог предки увидят мой член. Одной рукой я сжимаю свою кишку в кулаке, другой сдергиваю свои желтые полосатые плавки с шеи. Но натянуть их все равно невозможно. Если вы хотите знать, как ваши кишки выглядят на ощупь, купите презерватив, сделанный из бараньих кишок . Возьмите его, раскатайте. Наполните его арахисовым маслом. Обмажьте его вазелином и потискайте под водой. Потом, попытайтесь разорвать его. Напополам. Он слишком прочный и эластичный. Он такой скользкий, что за него невозможно как следует ухватиться. Презерватив из бараньих кишок это тот же старый добрый кишечник человека. Вы видите, к чему я веду. Стоит отпустить на секунду и у меня больше нет кишок. Стоит поплыть наверх, к воздуху и у меня больше нет кишок. Стоит отказаться плыть наверх и я утопленник. Это выбор умереть сейчас или на минуту позже, чем сейчас. Мои предки вернутся с работы и найдут большой голый эмбрион, скрюченный и сдувшийся. Плавающий в мутной воде бассейна на заднем дворе. Сроднившийся с бассейном через пуповину запутанных кишок и вен. Полная противоположность парню, случайно удавившемуся во время онанизма в стенном шкафу. И это их ребенок, которого они привезли из роддома 13 лет назад. Ребенок, который, как они надеялись, должен был попасть в футбольную команду и получать дополнительную стипендию и получить степень магистра. Ребенок, который заботился бы о них, когда они состарятся. Все их надежды и мечты. В бассейне, голый и мертвый. И вокруг него большие молочно-белые комья спермы. Может, так. А может, мои предки найдут меня, завернутого в окровавленное полотенце, свалившегося без сознания на пути к телефону с рваными ошметками кишок, болтающимися из-под желтых полосатых плавок. То, о чем не говорят даже французы. Старший брат в военно-морском флоте научил нас одной хорошей пословице. Русской пословице. Пословица о том, что мы, американцы, называем это мне нужно, как дырка в голове. Русские говорят: Мне это нужно, как зубы в заднице . Эти истории про то, как попавшие в капкан звери отгрызают себе ногу. Что же, любой койот расскажет вам, что пара минут боли чертовски круче смерти. Черт, даже если ты русский, иногда может наступить момент, когда ты захочешь иметь зубы в том самом месте. А если их нет, тебе приходится извернуться. Ты цепляешь локтем себя за коленку и тянешь свою ногу к лицу. Ты грызешь и кусаешь собственную задницу. У тебя кончился воздух, и ты отгрызешь все, что угодно, чтобы вдохнуть его еще раз. Об этом не разговаривают с девушкой на первом свидании. По крайней мере, если на прощание ты надеешься ее поцеловать. Если я скажу вам, каково это было на вкус, вы бы никогда больше не стали бы есть кальмаров и осьминогов, никогда. Трудно сказать, что показалось моим предкам более омерзительным, как я попал в ловушку или как я из нее вырвался. Когда меня выписали из больницы, мама сказала: Сынок, ты не знал, что творил. Ты был в шоке. А потом она научилась варить яйца без скорлупы (яйцо разбивается в кипящую соленую воду). Интересно, все эти люди они меня жалели или испытывали отвращение? Я хочу это знать так же, как я хочу иметь зубы в своей заднице. Сейчас люди постоянно говорят мне, что я слишком худой. Когда меня приглашают на ужин, я отказываюсь от приготовленного ими жаркое, они удивляются и начинают нервничать. Жареное мясо меня убивает. Запеченная ветчина. Любая еда, которую нельзя переварить за пару часов, выходит из меня как еда. Тушеная фасоль, кусочки рыбы. Я встаю с унитаза и там они валяются. Как были. После радикальной операции по укорачиванию кишечника, переваривать мясо становится немного трудно. У большинства из вас пять футов кишечника. Я счастлив иметь свои шесть дюймов. Так что я так и не получил футбольную стипендию. Никогда не стал магистром каких-либо наук. Оба моих друга, пацан со свечкой и пацан с морковью, они оба выросли, вышли в люди, но я так и не прибавил ни одного фунта с тех пор, как мне исполнилось 13. Другая проблема была в том, что предкам пришлось выложить огромные деньги за тот самый бассейн. В конце концов папа сказал водопроводчику, что это была собака. Наша собака свалилась в бассейн и утонула. Труп затянуло в сливное отверстие. Даже когда водопроводчик разобрал насос и выудил из него бледную резиноподобную кишку, водянистый кусок кишечника с большой оранжевой витаминной таблеткой внутри, даже тогда мой папа сказал эта чертова безмозглая собака. Даже из окна своей комнаты я слышал, как папа сказал: Эту собаку нельзя было оставить без присмотра ни на секунду . А потом у сестры была задержка месячных. Даже после того, как в бассейне сменили воду, даже после того, мы продали дом и переехали, после аборта сестры, даже тогда мои предки ни разу этого не упоминали. Никогда. Это наша невидимая морковь. А вы. Вы можете теперь сделать полный вдох. Я и до сих пор не могу.

Существуют люди, в которых жизнь реализуется в таких чистых и ясных формах, которые тяжело вообразить тем, чья жизнь полна болезненными противоречиями и хаотическими порывами. Быть вовлеченным во внутреннюю битву, быть захваченным внутренним драматизмом и проживать свою судьбу под знаком необратимости, значит быть вовлеченным в регионы, в которых любая ясность и чистота становятся иллюзорными.

Те же, в которых жизнь развивается без помех, лишенная этого драматизма, достигают состояния благодарности и восхищения, в котором мир кажется полным очарования и света.

И не является ли энтузиазм таким состоянием, которое облачает мир в сияние полное соблазнов и радостей? Описать энтузиазм – значит выделить особый вид отказа, выделить форму во всем сходную с любовью. У любви столько лиц, столько отклонений и столько вариаций, что довольно тяжело найти основное чувство или наиболее типичную ее форму.

Сущностной проблемой любой эротики является поиск изначальной формы любви. Говоря о любви между полами, о любви к Божественному, о любви к природе или искусству мы также говорим и об энтузиазме как форме любви.

Какая из этих манифестаций самая органичная, изначальная и лежит в основе всех остальных? Должна же существовать некая форма, по отношению к которой остальные находятся в зависимости, если не напрямую из нее выводятся. Я не могу представить себе, что множество эротических форм существует без излучения, сияния и тепла, исходящих из единого истока, который как солнце испускает свои лучи безразлично от природы принимающих их объектов или аспектов форм.

Теологи утверждают, что изначальной формой любви является любовь к Богу. Все остальные проявления являются ничем иным как бледными отражениями этого фундаментального чувства. Пантеисты с эстетическими наклонностями утверждают, что изначальна любовь к природа, а чистые эстеты, что к искусству. Для других, тех, кто основываются на биологии, это чистая сексуальность без аффектации, а для метафизиков чувство универсальной идентичности.

Все же ни один из них не может доказать, что именно одна из этих форм является основополагающей, так как в течение истории любовь принимала столь разнообразные формы, что никто сейчас не может определить точный ее характер.

Думаю, что главной формой любви является та, что существует между мужчиной и женщиной, которая является не только половым чувством, но совмещает целый комплекс особых состояний, действие и существование которых весьма ощутимо. Много ли людей покончило с жизнью ради Бога, природы или искусства? Все эти формы любви являются слишком абстрактными для того, чтобы проживаться с интенсивностью. Любовь является тем интенсивнее, чем более она связана с чем-то индивидуальным, конкретным и уникальным. В женщине любишь то, что ее отличает от остальных, ее уникальность. Ничто и никто на свете не может ее заменить, если твое чувство сильное.

Все остальные формы любви являются аспектами этой, хотя и проявляют тенденцию к автономному развитию.

Таким образом, энтузиазм можно рассмотреть как форму любви совершенно автономную от сферы Эроса, хотя на самом деле корни его уходят к самой интимной субстанции этого чувства, давая рождение форме с тенденцией освобождения от сферы эротического.

Внутренней природе каждого энтузиаста свойственна космическая, вселенская восприимчивость, возможность принять все, направить себя в любом направлении, от переизбытка и импульса изнутри, и не потерять ничего и участвовать в любом действии с неиссякаемой жизненной силой, которая тратится на наслаждение реализации, страсть воплощения, дезынтересованный вкус беспокойства и динамический культа эффективности.

Для энтузиаста не существует критериев и перспектив, но только отказ, беспокойство и дарение. Радость выполнения и экстаз результата являются главными для такого человека, для которого жизнь – это рвение, бросок в котором ценно только текучесть жизненного, только нематериальный порыв, который поднимает жизнь на такую высоту, где деструктивные силы теряют интенсивность и отрицательное действие.

Каждому из нас знакомо состояние энтузиазма, но оно настолько редко, чтобы всех определить как энтузиастов. Сейчас мы говорим о тех, в которых энтузиазм преобладает, частота которого настолько велика, что составляет специфическое свойство индивидуума.

Энтузиаст не знает поражений, поскольку его не интересуют цели, но инициатива и наслаждение от деятельности самой по себе.

Он начинает действие не потому что размышляет о ее полезности и смысле, но потому что не может иначе. Успех или неуспех, если не совсем безразличны ему, то ни в коем случае его не стимулируют или придают некий азарт.

Жизнь гораздо более посредственна и фрагментарна по своей сути, чем люди себе представляют. Необъясним тот факт, почему мы все деградируем, почему теряем жизнь внутренних пульсаций и застываем, принимая мертвую форму в ущерб внутреннему динамизму. Потеря жизненной текучести и неограниченности разрушает восприимчивость и возможность принимать жизнь со щедростью и порывом.

Энтузиаст – единственный, кто ощущает себя живым до самой старости. Все остальные если не рождаются мертвыми, как большинство людей, то умирают гораздо раньше своей биологической смерти. Как редки настоящие энтузиасты!

Мир, в котором жили бы одни энтузиасты, представляется более привлекательным, чем все красоты рая, так как высшее напряжение и радикальная щедрость превышают любое райское видение. Постоянная возможность возрождения, трансформации и интенсификации жизни делают из энтузиаста человека, который постоянно вне демонический склонностей, страха небытия и агонистических страданий.

Жизнь энтузиаста не знает трагедии, так как энтузиазм является единственным выражением жизни полностью непроницаемой для феномена смерти. Страшное мое восхищение энтузиастами происходит из факта, что я не могу себе представить, как могут существовать подобные люди в мире, где смерть, небытие, печаль и разочарование составляют настолько оглушительный и ужасный хор, что делают невозможными все наши попытки услышать высшие и трансцендентные мелодии.

То, что существуют люди, которые никогда не разочаровываются, это удивительный факт, который наталкивает на определенные размышления. Как возможно, что в энтузиазме не существует выделения целей? Как возможно реализовываться только через постоянный избыток и полноту? Почему любовь в энтузиазме принимает такую удивительную и парадоксальную форму?

Чем более интенсивна любовь, тем более она индивидуальна и связана с особенностями объекта. Мужчина, который любит по-настоящему сильно, может любить в одно и то же время только одну женщину. И чем интенсивнее страсть, тем большее значение для любящего приобретает ее объект.

Представим же себе такую страсть, в которой объект отсутствует, представим любовь мужчины без женщины, на которую ориентирована эта любовь. Энтузиазм – это любовь, в которой объект не выделен. Все возможности любви вместо того, чтобы быть обращенными от мужчины к женщине или от женщины к мужчине, выражаются иначе, в действиях, полные бесконечной щедрости, во вселенской восприимчивости, с которой мы не сталкиваемся в случае любви реализуемой естественным образом. Таким образом, энтузиазм есть высшее отклонение Эроса.

Из всех форм любви, энтузиазм является более всех очищенным от сексуальности, более чистым, нежели мистическая любовь, абсолютно не способная освободиться от полового символизма или культ природы, в который элементы подобной символики также входят.

По этой причине в энтузиазме отсутствует беспокойство и неясность, которые превращают сексуальность в один из определяющих элементов человеческого трагизма.

Энтузиаст – существо, лишенное проблематики. И все же он может многое понять без углубления в мучительные исследования и хаотическую чувствительность проблематического духа. Ставить перед собой проблему – значит быть потерянным, таким образом люди полные проблематического духа не могут ничего разрешить, поэтому им ничего не нравится.

И потом откуда возникает эта способность отказаться от чего угодно, откуда берется этот восхитительный парадокс любви в чистом виде, откуда возникает эта постоянная и тотальная активность, которая заставляет тебя в любой момент открыться для всех, и наконец, откуда берется наивная иррациональность энтузиазма? Библейский миф о познании, как о грехе, есть самый глубокий изо всех мифов, изобретенных человечеством. Бесконечное счастье энтузиастов в том, что они не знают трагедии познания. Настоящее познание ведет в самую глубину кромешной тьмы.

Я бы отказался в любую минуту от всех проблем этого мира, которые ни к чему не ведут, ради сладкой наивности и незнания. Дух разрывает на части, а не возвышает. В энтузиазме, как и в изяществе или в магии дух не отделен от жизни и не представляет собой элемент антиномии в мире. Существует секрет счастья – в изначальной неразделенности, которая означает неразделимое единство, органичное соединение. Быть энтузиастом значит быть неспособным к любому дуализму. Ибо любой дуализм – это яд.

Обычно жизнь не может быть плодотворной и продуктивной иначе как через напряжение и противоречия, которые представляют принцип борьбы и вовлеченности в агонию. Энтузиазм преодолевает этот принцип, реализуя жизнь без драматизма, выражая воодушевление без трагизма и любовь без сексуальности.

oтрывок из работы «Печаль бытия«

Только страдание изменяет человека. Все остальные опыты и феномены не могут изменить его сущностный характер или углубить имеющиеся у него определенные предпосылки вплоть до его полного изменения. Из скольких уравновешенных женщин страдание сделало святых? Абсолютно все святые испытывали невообразимые страдания. Трансформация их была не следствием божественного вмешательства, чтения Священного Писания или взятого на себя обета одиночества. Ежеминутное страдание, чудовищное и длительное подарило им миры, о которых никто не может и помыслить, интенсифицировало и углубило их духовную жизнь до такой степени, до какой не может интенсифицирована и углублена полная размышлений жизнь обычного человека.

Человек, который обладает особым преимуществом, проклятой привилегией страдать абсолютно непрерывно может спасти себя на всю оставшуюся жизнь от книг, людей, идей, от всего, другими словами чистый фактор страдания достаточен для того, чтобы превратиться в нечто совсем особое, иметь в себе такие силы, которые делали бы абсолютно не нужным какой либо дополнение извне. Как много можно извлечь из страдания, из этого проклятого сокровища, которое спасет или убьет тебя, сделает из тебя все что угодно, только не посредственность!

Люди не понимают, что с посредственностью нельзя бороться иначе как с помощью страдания. Дух и культура сами по себе не производят серьезных изменений. Но страдание способно изменить огромное количество вещей. Единственным оружием против посредственности является страдание. Оно изменяет темперамент, концепции, позиции, оценки, меняет направления существования, таким образом любое сильное и длительное страдание воздействует на интимную основу существа. Изменяя внутреннюю основу существа, страдание имплицинтно меняет и отношение его к миру. Это изменение перспективы, изменение понимания и чувствования. После того как ты страдал долгое время, тебе кажется невозможным, тебе сложно представить свою жизнь без него, так как любое страдание отчуждают тебя от твоих естественных установлений и переводит тебя на экзистенциальный план твоих сущностных устремлений. Таким образом, из человека, рожденного для жизни страдание делает святого, замещая все его иллюзии язвами и гангреной отказа. Отсутствие покоя, которое следует за страданием помещает человека в такое напряжение, в котором нельзя быть посредственностью.

Целый народ может быть изменен через страдание и лишение покоя, через постоянную дрожь, мучительную и настойчивую. Апатия, вульгарный скептицизм и поверхностный имморализм могут быть разрушены страхом, тотальным беспокойством, плодотворным террором и всеобщим страданием. В народе вялом и настроенном весьма скептически ко всему огонь можно зажечь только через страх, через мучительное беспокойство и убийственную пытку. Это правильно, что то страдание, которое приходит извне не так плодотворно как страдание имманентное человеческому существу. Но из народа нужно сделать не общность творцов, но общность личностей. Все объективные методы, весь комплекс культурных ценностей не изменит ничего в сущности. Объективное и внеличностное знание облегает манекен, но не человеческое существо. Я бы не управлял никогда государством с помощью законов, программ, манифестов, но не позволил бы ни одному гражданину продолжать спокойно спать, до тех пор пока его беспокойство не заставило бы его усвоить формы социальной жизни, в соответствии с которыми ему придется существовать.

вы задумывались когда-нибудь над тем, что ЛСД и цветной телевизор стали доступны нам почти одновременно? появляется масса результатов новых экспериментов, и что мы делаем? одно объявляем вне закона, а с другим не знаем, как разъебаться. разумеется, в руках нынешних хозяев телевидение бесполезно; тут и спорить в общем-то не о чем. а недавно я прочёл о полицейской облаве, во время которой предполагаемый изготовитель галлюциногенного наркотика якобы швырнул в лицо агенту сосуд с кислотой. и это очередная чушь. существует несколько причин запрещения ЛСД, ДМТ, СТП: они могут навсегда лишить человека рассудка — но рассудка можно лишиться и от сбора свёклы, закручивания болтов на заводе Дженерал Моторс, мытья посуды или преподавания английского в одном из местных университетов. объяви мы вне закона всё, что сводит человека с ума, исчезли бы все составляющие социальной структуры: брак, война, автобусное сообщение, скотобойни, пчеловодство, хирургия — всё, что ни назови. свести человека с ума может всё, что угодно, поскольку общество сооружено на фальшивых опорах. до тех пор, пока мы не выбьем из-под него весь фундамент и не построим его заново, сумасшедшие дома так и будут оставаться незамеченными. а предложенные нашим добрейшим губернатором сокращения в бюджетах сумасшедших домов я рассматриваю как намёк на то, что люди, сведённые обществом с ума, не вправе рассчитывать ни на помощь, ни на лечение со стороны общества, особенно в эпоху инфляции и безумных налогов. эти деньги с большей пользой можно потратить на строительство дорог, а то и вовсе раздать неграм, чтобы те не вздумали спалить наши города. и у меня родилась великолепная идея: почему бы не убивать душевнобольных? подумать только, какая вышла бы экономия! даже сумасшедший слишком много ест и нуждается в месте для ночлега, к тому же эти ублюдки просто отвратительны — они истошно вопят, размазывают по стенам собственное говно и всё такое прочее. всё, что нам понадобилось бы — это немногочисленная медицинская комиссия для принятия решений да парочка симпатичных медсестёр (или медбратьев) для помощи психиатрам в проведении внелечебных сексуальных мероприятий.
итак вернёмся как бы к ЛСД. если правда, что чем меньше получаешь, тем больше рискуешь — допустим, при сборе свёклы, — правда и то, что чем больше получаешь, тем больше рискуешь. любой непростой эксперимент — живопись, сочинение стихов, ограбление банков, занятие диктаторского поста и так далее — приводит человека в такое состояние, при котором опасность и чудо неразрывны, как сиамские близнецы. вы не часто ходите по краю пропасти, но когда ходите, жизнь становится страшно интересной. весьма приятно спать с чужой женой, но в один прекрасный день вы понимаете, что вас того и гляди застукают. от этого вы лишь получаете ещё большее удовольствие. наши грехи изобретаются на небесах, дабы мы оказались в собственном аду, в коем явно нуждаемся. проявите к чему-нибудь незаурядные способности, и вы наживёте личных врагов. чемпионов освистывают; толпа жаждет увидеть их битыми и низвергнутыми в её собственный чан с дерьмом. круглых дураков редко убивают из-за угла; победителя могут пристрелить из заказанной по почте винтовки (как гласит легенда) или из его собственного дробовика в маленьком городе вроде Кетчума. или как в случае с Адольфом и его шлюхой, когда Берлин покатывался со смеху над последней страницей их истории.
ЛСД тоже может довести до отключки, поскольку для прилежных экспедиторов не годится. плохую кислоту можно сравнить с плохой шлюхой — она тоже может выбить из седла. а в своё время был самогонный бум, спрос на «домашний джин». на чёрных рынках отравы закон сам порождает болезнь. но в сущности, причиной большинства неудачных полётов становится сам индивид, заблаговременно вышколенный и отравленный обществом. если человека заботят квартирная плата, взносы за машину, табельные часы, университетское образование ребёнка, двенадцатидолларовый обед для любовницы, мнение соседа, вставание при подъёме флага или дальнейшая судьба Бренды Старр, таблетка ЛСД скорей всего сведёт его с ума, ведь в некотором смысле он уже душевнобольной и в русле общества удерживается лишь с помощью наружных решёток да молотков однообразия, которые делают его равнодушным к любому индивидуалистическому мнению. для полёта требуется человек, ещё не посаженный в клетку, ещё не заёбанный могучим Страхом, который движет всем обществом. к несчастью, большинство людей склонно переоценивать свои достоинства в качестве независимых и свободных индивидов, и ошибкой поколения хиппи является призыв не доверять ни одному человеку старше тридцати. тридцатилетний возраст ещё ничерта не значит. большинство схвачено и вышколено, причём основательно, уже к семи или восьми годам. многие молодые ВЫГЛЯДЯТ свободными, но это всего лишь химическое состояние тела и энергия, а не реальное состояние духа. свободных людей ВСЕХ возрастов я встречал в самых неожиданных местах — они были и швейцарами, и автомобильными ворами, и мойщиками машин. встречал я и несколько свободных женщин — главным образом медсестёр и официанток, — и тоже ВСЕХ возрастов. свободная душа встречается редко, но узнаёшь её тотчас же — в основном потому, что хорошо, очень хорошо, чувствуешь себя, когда оказываешься рядом с таким человеком.
в элэсдэшном полёте возникают вещи, которые не подчиняются никаким правилам. в нём возникают вещи, которых нет в учебниках и по поводу которых нельзя направить протест члену муниципального совета. травка всего лишь делает более сносным существующее общество; ЛСД — это иное общество внутри самого себя. если вы социально ориентированный тип, вероятно, вы сможете определить ЛСД как «галлюциногенный наркотик» — это простейший способ отказаться от него и обо всём позабыть. однако галлюцинация, её толкование, зависит от вехи, с которой вы начинаете действовать. что бы с вами в это время ни происходило, происходящее и вправду становится реальностью — это может быть и фильм, и сон, и половые сношения, и убийство, и превращение в жертву убийства, и поедание мороженого. разве что обману поддаёшься позднее. что происходит, то происходит. галлюцинация — это всего лишь словарное слово, одна из общественных опор. когда человек умирает, для него это сама реальность; для других — всего лишь несчастье или то, с чем следует поскорее разделаться. обо всём заботится «Форест Лон». когда мир начинает признавать, что ВСЕ части составляют целое, тогда у нас может появиться шанс. всё, что видит человек — реально. это появилось не благодаря какой-то внешней силе, это существовало до его рождения. не вините его в том, что он видит это сейчас, и не вините его в том, что он сходит с ума, ведь педагогическим и духовным силам не хватило мудрости объяснить ему, что экспериментированию нет конца и что все мы должны стать кусочками дерьма в плотном кольце азбучных истин, и больше никем. причина неудачного полёта — не ЛСД. это ваша мать, ваш Президент, соседская девчонка, мороженщик с грязными руками, дополнительный курс алгебры или испанского, это зловоние нужника в 1926 году, это человек с длинным носом после того, как вам сказали, что длинные носы уродливы; это слабительное, это Бригада имени Абрахама Линкольна, это шоколадки «Тутси» и «Тутс и Каспер», это лицо Франклина Рузвельта, это лимонные леденцы, это десятилетняя работа на фабрике и увольнение за пятиминутное опоздание, это старая мымра, преподававшая американскую историю в шестом классе, это ваш сбитый машиной пёс, а потом карта, которую вам никто не смог правильно начертить, это список в тридцать страниц длиной и в три мили высотой.
неудачный полёт? вся эта страна, весь этот мир совершает неудачный полёт, дружище, но если ты проглотишь таблетку, тебя арестуют.
я до сих пор сижу на пиве — в основном потому, что в сорок семь в меня вцепились железной хваткой. я был бы круглым дураком, если бы решил, что уже ускользнул от всех расставленных мне сетей. думаю, Джефферс выразил очень хорошую мысль, когда сказал примерно так: берегитесь капканов, друзья, их слишком много, говорят, даже Господь попался в капкан, когда однажды шёл по Земле. впрочем, нынче кое-кто из нас не совсем уверен, что это был именно господь, но кем бы он ни был, он знал неплохие фокусы, правда, похоже, слишком много болтал. слишком много болтать может каждый. даже Лири. или я.
сегодня холодный субботний день, и солнце уже клонится к закату. куда вы деваете вечера? будь я Лайзой, я бы расчёсывал волосы, но я не Лайза. ну ладно, у меня есть старый «Нэшнл Джиогрэфик», и страницы блестят, как будто что-то действительно происходит. конечно, это не так. в этом здании всюду пьяные. целый улей пьянчуг под конец. под окном ходят жён. произнеся, прошипев довольно избитое и ласковое словцо типа «чёрт», я выдёргиваю из машинки эту страницу. она ваша.

Неизбывная судьба преследует соблазн. Для религии он всегда выступал дьявольским ухищрением, стратегией дьявола, шла ли речь о колдовских чарах или же любовном обольщении. Соблазн всегда был соблазном зла. Или мира. Мирским искусом. Проклятье, наложенное религией на соблазн, без изменений проносится через века моралью и философией, а сегодня подхватывается психоанализом и подразумевается, когда говорят об «освобождении желания». Может показаться парадоксальным, что сегодня, когда секс, зло, извращение превращаются в ценности, значимость которых непрестанно растет, когда все, преданное некогда анафеме, справляет свое возрождение, зачастую запрограммированное, соблазн тем не менее по-прежнему остается в тени — или даже окончательно окутывается мраком.

Ведь в XVIII веке о нем еще говорили. И не просто говорили. Вместе с вызовом и честью соблазн и обольщение составляли первостепенную заботу аристократии. Буржуазная революция положила этому конец (другие, последующие, революции покончили с этим бесповоротно — всякая революция первым делом кладет конец соблазну видимостей). Буржуазная эпоха всецело предается природе и производству, а эти вещи весьма чужды соблазну или даже определенно для него смертоносны. Поскольку же и сексуальность, по словам Фуко, вырастает из процесса производства (дискурса, речи и желания), то нет ничего удивительного, что она отодвинула соблазн еще дальше в тень. Мы живем в эпоху повсеместного наступления природы — будь то природа старой доброй души, материальная природа вещей или же психическая природа желания, — природа добивается своего свершения в калейдоскопе всех мыслимых метаморфоз вытесненного, в процессе освобождения всех мыслимых энергий: психических, социальных, физических.

Однако соблазн во все времена принадлежал не к природному, или естественному, строю, но к рукотворному, искусственному, не к строю энергий, но к строю знака и ритуала. Вот почему все великие системы производства и толкования всегда исключали его из своего концептуального поля — к счастью для соблазна, поскольку именно извне, оказавшись отброшенным далеко за рамки этих систем, он продолжает преследовать их и угрожать крушением. Соблазн постоянно ждет возможности уничтожить божественный строй, даже если тот превратился в строй производства или желания. Для всех ортодоксии соблазн продолжает оставаться искусом, злокозненным ухищрением, черной магией, нацеленной на извращение всех истин, на отвлечение от истины, заклинанием и экзальтацией знаков в их злокозненном употреблении. Всякому дискурсу угрожает эта внезапная обратимость или поглощение собственными знаками, не оставляющее и следа смысла. Вот почему все дисциплины, в качестве аксиомы избравшие связность и целесообразность своих дискурсов, могут стремиться лишь к тому, чтобы любой ценой изгнать соблазн подобно злому духу. Вот где соблазн сливается с женственностью, вот где они всегда были слиты. Всякую мужественность во все времена преследовала угроза этой внезапной обратимости в женственность. Соблазн и женственность неотвратимы и неизбежны, потому что представляют собой не что иное, как оборотную сторону пола, смысла и власти. Сегодня экзорцизм соблазна становится более ожесточенным и систематическим.

Мы вступаем в эпоху окончательных решений, эпоху сексуальной революции, если взять один из примеров: производство и руководство всеми предельными и запредельными наслаждениями, микропроцессорную обработку желания, чьей последней аватарой выступает женщина — производительница себя самой как женщины и как пола. То есть конец соблазна. Или же, наоборот, наступает торжество соблазна мягкого, бесцветная, рассеянная феминизация и эротизация всех отношений внутри размякшего социального универсума. Или же ничего из вышесказанного. Ибо ничто не в силах превзойти сам соблазн, даже тот строй, который его уничтожает.

Сегодня нет ничего менее надежного, чем пол, невзирая на освобождение сексуального дискурса. Нет ничего менее надежного, чем желание, невзирая на стремительное размножение его фигур. И в том, что касается пола, такое размножение практически равносильно полному распылению. Вот в чем секрет этой гипертрофии сексуального производства, продуцирования знаков пола, гиперреализма наслаждения, особенно женского: принцип неопределенности распространился на половые отношения, как и на отношения политические и экономические.

Стадия освобождения пола есть также стадия его индетерминации. Нет больше никакой нехватки, никакого запрета, никакого ограничения: начисто утрачиваются все принципы соотнесения с реальностью. Экономическое отношение сохраняется лишь благодаря наличию нищеты и улетучивается вместе с осознанием его цели, состоящей в устранении самого призрака нищеты. Желание также удерживается лишь благодаря наличию нехватки. Когда же оно целиком переходит в запрос, безоговорочно технологизируется, оно утрачивает реальность, поскольку теряет свое воображаемое измерение, оно оказывается повсюду — но лишь в качестве некоей обобщенной симуляции. Именно этот призрак желания и обретается еще в почившей реальности пола. Секс можно найти повсюду, только не в сексуальности (Ролан Барт).

Перемещение центра тяжести сексуальной мифологии на женственность происходит одновременно с переходом от детерминации к индетерминации. Женственность не ставится на место мужественности в качестве одного пола, замещающего другой в результате структурной перестановки. Она сменяет мужественность, завершая эпоху определенности понятия пола, другими словами — вследствие расшатанности закона, регулирующего половые различия. Утверждение женственности соответствует апогею полового наслаждения и катастрофе принципа реальности пола.

Так что именно женственность захватывает нас в этой смертоносной гиперреальности пола, как она пленяла нас некогда, но совсем по-иному, в иронии и соблазне.

* * *

Фрейд прав: существует только одна сексуальность, только одно либидо — мужское. Сексуальность есть известная нам устойчивая и дискриминирующая структура, сконцентрированная вокруг фаллоса, кастрации, имени отца, вытеснения. Никакой иной не существует. Бессмысленно мечтать о какой-то нефаллической, не отмеченной чертой вытеснения, немаркированной сексуальности. Бессмысленно пытаться в рамках этой структуры перевести женственность по другую сторону черты и смешать термины оппозиции: структура либо останется неизменной, поскольку вся женственность будет поглощена мужественностью, либо попросту развалится, так что не останется ни женственности, ни мужественности: нулевая ступень структуры. Сегодня одновременно происходит и то, и другое: мы наблюдаем эротическую поливалентность, безграничную потенциальность желания, либидинозные разветвления, преломления, напряжения — все многочисленные варианты одной освободительной альтернативы, исходящей из сферы психоанализа, освободившегося от Фрейда, или из сферы желания, освободившегося от психоанализа, и за внешним раздуванием сексуальной парадигмы все они смыкаются, свидетельствуя о возможной нейтрализации структуры, об утрате ею организующих ее различий.

Для того, что зовется женственностью, ловушка сексуальной революции состоит в том, что женственность запирается в этой единственной структуре, где обречена либо на негативную дискриминацию, когда структура крепка, либо на смехотворный триумф, когда структура ослаблена.

Однако женственность находится в ином месте, всегда находилась в ином месте: за рамками этой структуры — в этом секрет ее силы. Подобно тому как говорится, что такая-то вещь обладает длительностью потому, что ее существование неадекватно ее сущности, так и нам надлежит сказать, что женственность соблазняет потому, что никогда не оказывается там, где мыслится. Следовательно, нет ее и в той истории страданий и притеснений, которая с ней связывается: ее нет на исторической голгофе женщин, за которой ловко прячется женственность. Скрываясь под маской рабской зависимости, она прибегает к подобной уловке лишь в рамках этой структуры, с которой ее насильно соотносят и где она подвергается вытеснению, причем сексуальная революция придает этому соотнесению и вытеснению еще более драматический характер. Но что за странная аберрация примешивается к нашему суждению и заставляет думать, будто именно здесь разворачивается история женственности? Кому эта аберрация на руку, если не мужественности? Вот оно, вытеснение: оно уже в полном объеме присутствует в рассказе о бедственном положении женщин в сексуальной и политической сферах, оставляя за скобками любой иной вид силы и господства.

Но существует альтернатива этому полу и этой власти, о которой психоанализ не может ничего знать, потому что его аксиоматика ноет сексуальный характер, и, без сомнений, эта альтернатива действительно относится к строю женственности, понятой по ту сторону оппозиции мужское/женское — ведь эта оппозиция является мужской по существу, сексуальной по назначению и не может быть поколеблена без того, чтобы не перестать, собственно говоря, существовать.

Сила женственности есть сила соблазна.

Упадок психоанализа и сексуальности как неких устойчивых структур, их измельчание в психомолекулярной вселенной (в которой как раз и происходит их окончательное и решительное освобождение) позволяет нам разглядеть какую-то иную вселенную (параллельную в том смысле, что она никогда не пересекается с первой). Эта иная вселенная истолковывается уже не в терминах психических и психологических отношений, не в терминах вытеснения или бессознательного, но в терминах игры, вызова, агонистических дуальных отношений и стратегии видимостей — в терминах уже не структуры и различий, но соблазнительной обратимости,- вселенная, в которой женское начало не противопоставляется мужскому, но соблазняет его. Находясь в стихии соблазна, женственность не выступает маркированным или немаркированным термином оппозиции. В то же время она не олицетворяет в этом случае какую-то «автономию» желания или наслаждения, автономию тела, речи или письма, которую женщина якобы утратила , она не взыскует своей истины, но — соблазняет.

Разумеется, эта суверенность соблазна может называться женственной лишь благодаря той же самой условности, которая позволяет называть основой сексуальности мужественность, однако существенным моментом является здесь то, что форма эта существовала всегда — очерчивая женственность как нечто такое, что не является ничем, никогда не проявляется и не «производится», никогда не оказывается там, где проявляется (следовательно, это нечто определенно отсутствует в «феминистских» притязаниях). — При этом женственность подается не в перспективе психической или биологической би-сексуальности, но некоей транс-сексуальности соблазна, которую стремится подавить вся сексуальная организация, да и сам психоанализ, аксиомой которого является отсутствие какой бы то ни было иной структуры, кроме сексуальной, что делает его по природе неспособным говорить о чем-либо другом. Что противопоставляют женщины той фаллократической структуре, которую они ставят под вопрос? Автономию, различие, особенности желания и наслаждения, иное пользование телом, особые речь и письмо — и никогда в этот список не попадает соблазн. Они стыдятся его, полагая, что соблазнение означает какое-то неестественное щегольство своим телом, некий рок, извечно обрекающий женщину на зависимость и проституцию Они не понимают, что соблазн означает господство над символической вселенной, тогда как власть означает всего лишь господство над вселенной реальной. Суверенность соблазна несоизмеримо велика по сравнению с обладанием политической или сексуальной властью.

Ожесточенное пособничество феминистского движения строю истины представляется странным. Ибо оно дает бой соблазну, отвергаемому как искусственное извращение истины женщины — истины, которая в конечном счете должна быть обнаружена вписанной в ее тело и желание. Это означает единым махом перечеркнуть высочайшую привилегию женственности, состоящую в том, что она никогда, в известном смысле, не подступалась к истине, оставляя за собой абсолютное господство над царством видимостей. Имманентная сила соблазна: все и вся отторгнуть, отклонить от истины и вернуть в игру, чистую игру видимостей, и моментально переиграть и опрокинуть все системы смысла и власти; заставить видимости вращаться вокруг себя самих, разыграть тело как видимость, лишив его глубинного измерения желания — ибо все видимости обратимы,- лишь на этом уровне системы хрупки и уязвимы — смысл уязвим только для колдовства. Какое-то невероятное ослепление заставляет отрицать существование этой единственной силы, которая равна всем прочим и даже превосходит их, так как сокрушает их все благодаря простой игре стратегии видимостей.

* * *

Анатомия — это судьба, как сказал Фрейд. И можно лишь подивиться тому, что феминистское движение, отвергая эту судьбу, фаллическую по определению и скрепленную печатью анатомии, обращается к альтернативе, которая остается по .сути анатомической и биологической.

…. И нигде нам не встретится упоминание о соблазне, об обработке тела не желанием, но искусством, о теле соблазненном, теле соблазняемом, теле, страстно отторгаемом от своей истины — той этической истины желания, которая нас неотступно преследует, истины серьезной и глубоко религиозной, которую воплощает сегодня тело и для которой соблазн выступает столь же неестественной и злокозненной вещью, как и для религии в прошлом,- нигде нам не встретится упоминание о теле, преданном стихии видимостей.

Однако лишь соблазн радикально противостоит анатомии как судьбе. Лишь соблазн разрушает полярную сексуализацию тел и фаллически ориентированную систему сексуальности, к которой та неизбежно приводит.

Наивно любое движение, верящее в возможность подорвать системы при помощи их инфраструктуры. Соблазн выказывает большую ловкость как бы спонтанно и с кричащей очевидностью — ему нет нужды доказывать и показывать, нет нужды обосновывать самое себя — он присутствует непосредственно: соблазнительно любое выворачивание наизнанку мнимой глубины реальности, переворачивание всякой психологии, анатомии, истины или власти. Божеству соблазна известно — в этом его секрет,- что никакой анатомии нет, нет никакой психологии, что все знаки обратимы. Ему не принадлежит ничего, кроме видимостей; ет него ускользают все формы власти, однако ему по силам обратить, повернуть оборотной стороной все ее знаки. Может ли что-либо противостоять соблазну? Вот единственная ставка, действительно делающаяся в этой игре: стратегически распорядиться властью над видимостями, употребив ее против сил бытия и реальности. Бесполезно ставить на бытие против бытия, на истину против истины — так попадают в ловушку «подрыва основ», — но достаточно лишь легкой манипуляции видимостями.

А женщина есть не что иное, как видимость. И именно женственность как видимость наносит поражение глубинной мужественности. Вместо того чтобы восставать против этой «оскорбительной» формулы, женщинам следовало бы уступить соблазну этой истины, потому что именно в ней таится секрет их силы, которую они сейчас теряют, противопоставляя глубине мужественности глубину женственности.

И это относящееся к женственности положение, гласящее, что применительно к ней лишается основания даже различение аутентичного и искусственного, странным образом совпадает с положением, определяющим пространство симуляции: тут также невозможно провести различие между реальным и моделями, всякая реальность есть лишь секреция симуляционных моделей, и нет никакой иной женственности, кроме женственности видимостей. Симуляция также неразрешима.

Это странное совпадение указывает на двусмысленность женственности, которая есть одновременно радикальная констатация симуляции и единственная возможность перейти по ту сторону симуляции — в сферу соблазна.

* * *

Секрет.
Соблазнительное, инициационное качество чего-то такого, что не может быть высказано, потому что не имеет смысла; что не высказывается, но все равно просачивается и циркулирует. Так я узнаю секрет другого, но не высказываю его, а он знает, что я его знаю, но не приподнимает скрывающей его завесы: интенсивность отношения между нами двумя есть не что иное, как секрет секрета. Это тайное сообщничество не имеет никакого отношения к утаиванию информации. Кроме того, даже если бы партнеры желали раскрыть секрет, они бы просто не сумели этого сделать, потому что тут и говорить-то не о чем… Все, что может быть раскрыто, обходит секрет стороной. Ведь это не какое-то тайное означаемое, не ключ к чему-то: он просачивается и проницает все, что может быть высказано, подобно тому как соблазн циркулирует под непристойной открытостью речи — секрет есть прямая противоположность коммуникации, и все-таки кое-что общее у них есть. Секрет удерживает свою власть лишь за счет того, что никогда не высказывается, так же как соблазн функционирует только благодаря тому, что о нем никогда не говорят и никогда его не желают.

Скрытое или вытесненное имеют тенденцию проявляться, секрету же эта тенденция совершенно не свойственна. Это некая инициационная и свернутая в себя форма: мы можем проникнуть в нее, но выйти не сумеем. Секрет никогда не раскрывается, никогда не сообщается и даже не «секретируется»: здесь и черпает он свою мощь, в силе неявного ритуального обмена.

Так, в «Дневнике обольстителя» Кьеркегора соблазнение имеет форму загадки, подлежащей разрешению. Молодая девушка — это загадка, и чтобы соблазнить ее, нужно сделаться другой загадкой для нее самой: это поединок, в котором соперники сражаются при помощи загадок, и соблазнение есть разрешение этой магической дуэли, но секрет при этом не раскрывается. Как только секрет был бы раскрыт, он явил бы нам сексуальность. Последним словом этой истории, если бы у нее таковое было, оказался бы секс — но как раз секса-то в ней и нет. Место, которое должен был бы занимать этот смысл, где должен был бы появиться секс, на который указывают слова истории и о котором думают другие, сторонние наблюдатели, — место это пустует. Там ничего нет. И это ничто, это отсутствие секрета, эта ничтожность соблазна циркулирует и бежит под спудом слов, под спудом смысла и быстрее смысла: вот что воздействует на вас в первую очередь, еще до того, как до вас доходят произнесенные фразы, в то время как они уже исчезают. Соблазн под спудом дискурса, невидимый глазу, тайная циркуляция, уводящая от одною знака к другому.

Прямая противоположность психологического отношения: быть посвященным в секрет другого не означает разделять его фантазмы и желания, не означает разделять то несказанное, которое могло бы им быть: когда говорит «Оно», соблазн как раз отсутствует. Все, что относится к строю экспрессивной энергии, вытеснения и бессознательного, все, что хочет говорить, и всякое место, где должно появиться «Я»,- все это относится к экзотерическому строю и противоречит эзотерической форме секрета и соблазна.

И все же бессознательное, «авантюра» бессознательного может оказаться последней крупномасштабной попыткой заново изготовить некий секрет для лишенного всяких секретов общества. В таком случае бессознательное стало бы нашим секретом и таинством в насквозь прозрачном и проницаемом обществе. Но на самом деле бессознательное не секрет, потому что оно всего лишь психологично. Этот психологический секрет не имеет собственного существования, поскольку бессознательное рождается одновременно с психоанализом, то есть вместе с набором процедур для его поглощения или рассасывания, и техническими приемами, помогающими отречься от секрета, загнав его в глубинные слои бессознательного.

А что, если нечто собирается изощренно отомстить всем этим толкованиям, нарушив их развитие? Нечто такое, что решительно не хочет быть высказанным и, оставаясь загадкой, загадочным образом располагает собственным решением, а потому имеет лишь одно стремление — так и остаться в тайне и не лишиться радости секрета.

Вопреки всем попыткам обнажить, разоблачить это нечто, заставить его означать что-либо, язык всегда возвращается к своему тайному соблазну — ну, а мы всегда возвращаемся к собственным неразрешимым удовольствиям.

Не существует никакого момента соблазнения, нет и времени для соблазнения, но у него есть свой особый ритм, без которого оно не имело бы места. В отличие от какой-нибудь инструментальной стратегии, проходящей ряд промежуточных фаз, соблазнение вершится в единое мгновение, одним движением и всегда выступает для себя самоцелью.

Цикл соблазнения не знает остановок. Вы можете соблазнять одну женщину с целью соблазнить другую. Но можете также соблазнять другую просто так, ради развлечения. Прельщение, манящее от одной возможности к другой, почти неуловимо. И что, собственно, соблазнительней: соблазнять или уступать соблазну? Но ведь уступить соблазну — это к тому же и лучший способ соблазнить самому. Все это — одна бесконечная строфа, один безостановочный цикл. В соблазнении нет ничего активного или пассивного, нет субъекта или объекта, нет внешнего или внутреннего: оно играет сразу на двух сторонах доски, притом что не существует никакой разделяющей их границы. Никто не соблазнит другого, если сам прежде не был соблазнен. Поскольку соблазнение никогда не задерживается на истине знаков, но пользуется лишь прельщением и секретностью, оно кладет начало особой циркуляции, тоже секретной — и ритуальной: начало ничем не опосредуемой инициации, подчиняющейся лишь своим собственным правилам игры.

Уступить соблазну — это отвернуться от своей истины. Соблазнять самому — это отвращать другого от его истины, совращать его с пути истинного, пути истины. Если это удается, то истина эта образует некий ускользающий от него секрет (Винсент Декомб).

Соблазнение непосредственно обратимо, и обратимость его определяется вызовом, который в нем заключен, и секретом, в котором оно тонет.

Это сила привлекающая и отвлекающая, сила поглощающая и завораживающая, вызывающая коллапс не только пола, но и всего реального в его совокупности. Сила вызова — не какая-то экономия пола и речи, но всегда лишь неуправляемая эскалация милосердия и жестокости, мгновенная вспышка страсти, к которой может присоединиться и секс. Однако соблазнение с таким же успехом может обходиться без секса, исчерпываясь этим процессом вызова и смерти, а также радикальной неопределенностью, отличающей его от влечения, которое неопределенно по отношению к своему объекту, но в то же время определяется как сила и как начало, тогда как у страсти соблазнения нет ни субстанции, ни начала — интенсивность ее происходит не от либидинозной загрузки или энергии желания, но от чистой формы игры и чисто формального блефа, характеризующего эту игру.

Таков же и вызов. Он также есть антагонистическая дуальная форма, которая исчерпывается в единый миг и чья интенсивность также происходит из этого непосредственного, мгновенного обращения. Вызов околдовывает подобно какому-нибудь лишенному смысла дискурсу, которому именно по этой абсурдной причине мы просто не можем не ответить. Что заставляет нас отвечать на вызов? Вопрос столь же загадочный, как и другой: что нас соблазняет?

Что может быть соблазнительней вызова? Вызов или соблазн — в обоих случаях речь идет о том, чтобы заставить другого повести себя безрассудно, но и самому вместе с ним отдаться этому безумному головокружению, вызванному объединяющим партнеров головокружительным отсутствием смысла и их взаимным поглощением. Такова неизбежность вызова и причина того, что мы не можем не ответить на него: он завязывает род безумного отношения, совершенно отличного от коммуникации или обмена: это дуальное отношение, осуществляемое посредством знаков, которые сами по себе бессмысленны, однако связаны неким фундаментальным, втайне соблюдаемым правилом. Вызов кладет конец всякому договорному отношению, всякому контракту, всякому обмену, регулируемому законом (естественным или законом стоимости), и подменяет их неким в высшей степени условным и ритуализованным пактом, неотступным обязательством отвечать и повышать ставки, управляемым каким-то фундаментальным правилом игры и следующим своему собственному ритму. В противоположность закону, который всегда куда-то вписан (в скрижали, в сердце или в звездное небо над головой), этому фундаментальному правилу не нужно излагать или формулировать себя, оно никогда не должно излагаться.

* * *

Вызов и соблазн предельно близки друг к другу. И все-таки нет ли между ними различия? Бросая вызов, вы стремитесь вытащить другого на территорию, где чувствуете свою силу, которая сделается также его или ее силой, так как ставки в этой игре будут повышаться до бесконечности, тогда как стратегия (?) соблазнения заключается в том, чтобы вытащить другого на территорию, где вы ощущаете свою слабость, которая сделается также его или ее слабостью. Слабость рассчитанная и — не поддающаяся никакому расчету: вызов другому попасться на эту удочку. Слабость или недостаток: разве не является изъяном запах, исходящий от пантеры? Изъяном, к которому тянутся, испытывая головокружение, точно к пропасти, ее жертвы? Действительно, пантера, испускающая этот мифический запах, олицетворяет эпицентр смерти, и именно этот ее изъян источает тончайшие ароматы.

Соблазнять означает слабеть, «разваливаться». Мы соблазняем только нашей слабостью и никогда — силой или знаками силы. Именно эту слабость мы пускаем в ход в игре обольщения, она-то и придает нам мощь, наделяет способностью соблазнить. Мы соблазняем собственной смертью, уязвимостью, выедающей нас изнутри пустотой. Весь секрет в том, чтобы научиться играть на этой смерти в отсутствие взгляда, в отсутствие жеста, в отсутствие знания, в отсутствие смысла.

Психоанализ призывает принять свою пассивность, принять свою слабость, однако превращает собственный призыв в формулу смирения и восприятия с еще почти что религиозным оттенком, обеспечивающую якобы некое хорошо темперированное душевное равновесие. Соблазнение же, со своей стороны, триумфально пользуется слабостью, превращает ее в игру, правила которой само и задает.

* * *

Все — соблазн, и нет ничего, кроме соблазна.

Нас хотели заставить поверить в то, что все — производство. Лейтмотив преображения мира: ходом событий управляет игра производительных сил. Соблазн — лишь некий аморальный, фривольный, поверхностный, излишний процесс, относящийся к строю знаков и видимостей: соблазнитель предается удовольствиям и использует для этого бесполезные сами по себе тела. Но что, если вопреки видимости — а на деле в соответствии с тайным правилом видимостей — все подчинено соблазну? Момент соблазна — подвешенность соблазна — рискованность соблазна — случайность соблазна — бред соблазна — пауза соблазна.

Производство только накапливает и никогда не отклоняется от своей цели. Все искушающие иллюзии оно подменяет одной-единственной: иллюзией себя самого, обратившейся в принцип реальности. Производство — как и революция — кладет конец эпидемии видимостей. Но соблазн неизбежен. От пего не ускользает ни один живой человек — не ускользают даже мертвые, благодаря своим именам и памяти о себе. Они мертвы лишь тогда, когда уже никакой звук, никакое эхо не доносится к ним из этого мира, чтобы соблазнить их, когда уже никакой ритуал не бросает им вызов, заставляющий их существовать.

Для нас мертвы те, кто не может больше производить. В действительности же мертвы только те, кто не желает больше ни соблазнять, ни быть соблазняемым.

Но даже ими, вопреки всему, завладевает соблазн, как завладевает он всем производством, чтобы в конечном счете полностью его истребить.

Ведь пустота, отсутствие, выедаемое все равно в каком месте огненным выхлопом любого знака, бессмысленность, составляющая внезапно нападающие чары соблазна, — пустота эта есть также и то, что поджидает производство по завершении его усилий, только чары тут уже развеиваются. Все возвращается в эту пустоту, включая наши слова и жесты, но некоторым, прежде чем исчезнуть, достало времени на то, чтобы в ожидании и предвосхищении конца проникнуться такой соблазнительной прелестью, какую другим не узнать никогда. Секрет соблазна — в этом призывании и отзывании другого жестами, чья медлительность, подвешенность столь же поэтичны, как замедленная съемка падения или взрыва, потому что тогда нечто, прежде чем свершиться, имеет время на то, чтобы дать вам почувствовать свое отсутствие, свою нехватку, и именно в этом — совершенство «желания», если таковое вообще существует.

Самоубийство Маяковского 14 апреля 1930 года ставит перед нами проблему соотношения в любом, даже самом лучшем человеке — двух начал: с одной стороны — поведение, которое доказывает (он уверен, что доказывает) его безоговорочное служение делу, признанному им справедливым и очень важным — в данном случае делу Революции; с другой стороны — судьба человека как личности, частная жизнь, жизнь, которая бывает беспощадной к тем, у кого нет вкуса к ее чистым и простым дарам, жизнь, которая владеет страшным оружием, всегда побеждая абстрактное конкретным.
Будьте, пожалуйста, революционером, если вам так хочется. Может быть, вы даже поможете — в меру своих слабых сил — преобразованию мира. В пределах того, конечно, что вам об этом будет дано узнать (примеры можно приводить из всех веков). Но на другой чаше весов — красивейшая из женщин; смотрите, может быть, единственная, которую вы можете полюбить, которая полюбит вас. Вам хочется знать, разделяет ли она, удастся ли убедить ее разделить вашу веру в рождение нового мира. Вам хочется знать, не будет ли она противиться и мешать вам отдаваться строительству этого нового мира?
Вы понимаете, это не я говорю вам, сама жизнь завела такую странную речь. Признаемся, мы слабы и не так стары, как те, что будут жить, когда нас уже не будет, в мире большей социальной справедливости, строительству которого отдаем мы свои силы. В любви все противоречия — хотя бы на миг — могут быть разрешены безумным поцелуем, притяжением мужчины к любимой женщине, к единственной для него женщине. Не стоит пытаться ответить на вопрос: а правы ли мы в этом выборе, необъяснимом, но безусловном? Всякие размышления, хотя любой из нас невольно им предается, неубедительны и подозрительны. Маяковский при жизни ничего не мог с собой поделать (и я здесь ни при чем!): уж слишком хороша у женщин грудь.
Если мы согласны не требовать многого для себя лично (увы! даже любовь оставляет нам время для таких раздумий) —служение несокрушимому идеалу («Ермилову скажите, что жаль — снял лозунг, надо бы доругаться») позволяет считать незначительными мелочами те сменяющие друг друга обстоятельства, которыми определяется наша жизнь, наша радость и боль. Но какая драма, какая чудовищная драма, если именно этот несокрушимый идеал, кажется нам, может потускнеть и погибнуть, коли любовь мужчины не встретит взаимности (пусть это ему лишь мерещится) или встретит типично женское сомнение, способен ли подобный идеал крепнуть, не мешая любви. Революционер ведь может влюбиться в нереволюционерку, а порой даже (в этом я, правда, меньше уверен) в контрреволюционерку. Ведь бесспорно, положение женщины в современном обществе благоприятствует тому, что наиболее красивые из них недооценивают (если не сказать больше) революционную деятельность: вполне понятно, они опасаются новых мотивов выбора, которые могут коснуться их непосредственно. Я повторяю: у женщин врожденная ненависть (изменит ли здесь что-нибудь социализм?) ко всему, что предпринимается не только ради их прекрасных глаз. Может быть, подобная предрасположенность заставляет революционера высокого класса любой ценой избегать таких женщин и искать предмет любви вдали от них, где нет ни красивых, ни умных.
Любить иль не любить — вот в чем вопрос; революционеру приходится отвечать на него без обиняков. И давайте условимся, что мы не принимаем во внимание насмешки, которыми встретят эту дилемму отбросы рода человеческого. Никем еще не доказано — и я настаиваю на этом,- будто человек, поднявшийся на самые высокие ступени социального самосознания (речь идет о революционере), лучше защищен от взгляда женщины: если он не обращен к вам, ваше сознание погружается в мрак; если он, напротив, обращен к вам — в вашем сознании не обязательно торжествует свет. В конце концов вы не высказываете желаний, которые заставили бы вас перестать уважать себя как человека. Разве потребность иметь рядом с собой единственное существо, на котором вы остановили свой выбор, является пороком? И по какому праву судят вас — тоже с революционной точки зрения — те, кто никогда не испытывал этой потребности?
Я настаиваю на необходимости рассматривать революционный долг как порождение долга общечеловеческого,— так, как понимаем мы общечеловеческий долг здесь и сегодня. Уверен, что было бы напрасной уловкой внушать кому-либо, будто зависимость здесь обратная. Троцкий писал — правда, для читателей достаточно искушенных — приблизительно следующее: «Маяковский пришел к революции самым коротким путем — из бунтующей богемы». Хорошо бы спросить, что тут имеется в виду. По-моему, этим задета поэзия как таковая. Можно говорить о длительной утрате аппетита, вкуса к счастью, о неумении ладить с жизнью, об отсутствии страха перед завтрашним днем. Это неизбежно для того, кто обречен расплачиваться за все, что случается, по самой высокой цене, предельным накалом чувств — не здесь ли отличительное качество поэтов?
Я говорю все это не для того, чтобы принизить нравственное значение социального действия (оно одно эффективно). Но что может человек — каков бы он пи был — против грязи (в прямом смысле слова), против задерганности (извне, изнутри), против усталости, против медлительности жизни, против болезней? Я задержал внимание на этой оценке — конечно, частной — революционера-поэта революционером-политиком только потому, что она может ввести в заблуждение тех, кто убежден: Маяковский, поскольку он взял на себя ответственность за ход истории, не имел права кончать самоубийством. Мы приходим в жизнь не по нашей воле, а по воле тех, кто либо хотел нашего рождения, либо совсем не хотел. Не имеем ли мы права — хотя бы по этой причине — сами решать, что для нас лучше — уйти из жизни или в ней остаться? Здесь наша свобода никак не должна быть ограничена.
В противоположность тому, что думает «большинство людей», гордо несущих на своих широких плечах головку муравья, все самое увлекательное в нашем мире питается представлением о том, что будет после нас; это «после нас» постоянно вступает в схватку с «пока мы здесь». После нас — после того, как мы покинем эту улицу, отвернемся, перейдем в другую комнату; после нас — в XXI веке. Из этой постоянной дуэли, идущей с переменным успехом на земле, изрытой ногами дуэлянтов, из этой дуэли, исход которой предрешен, рождается фантастический зверь, с сердцем, пронзенным стрелой, смотрящий только вперед,— зверь по имени мужество. Мужество не в том, чтобы продолжать жить или умереть, мужество в том, чтобы хладнокровно взирать на поединок двух сил, тебя увлекающих. Думающий, совестливый человек выносит окончательный приговор ежесекундно, и мне кажется естественным держать при этом — в прямом или переносном смысле — руку на револьвере. «Предать — не предавать» — подобный вопрос перед Маяковским не стоял. Перед людьми такой породы встает вопрос: предадут их или не предадут собственные силы? Маяковский был молод, значит, я приписываю ему болезнь? Да, потому что для некоторых людей любовь есть восхитительная неизлечимая болезнь.
Философы видят мир по-своему, особым зрением, и это весьма существенно, если помнить, что пропасть непонимания отделяет и будет еще долго отделять их от простых смертных. Их критическое отношение к миру — то самое, которое в определенный момент толкает к действию и помогает открыть новую страницу истории,— формируется с помощью длинного ряда посредников, и они действительно очень легко приспосабливают к своим практическим целям откровения, родившиеся в сознании одаренной личности, а при необходимости им ничего не стоит перейти к разным фокусам с расчетом на понимание дальних рядов галерки: так было всегда — от Гегеля до наших дней. У меня не вызывает никаких сомнений, что диалектический материализм Маркса и Энгельса, поскольку он ведет (не может не вести) к революционному императиву, стоит перед конкретными задачами огромной значимости; поэтому те, кто их реализует, понимая, как они важны и трудны, имеют право пренебречь упреками, касающимися деталей, упреками, неизбежными с философской точки зрения. Я, например, совсем не уверен, что достаточно основательны обвинения, брошенные Энгельсом Фейербаху, в том, что касается возврата к идеализму через апологию сексуальности: «Только для того, чтобы не исчезло из языка дорогое для идеалистических воспоминаний слово религия, в сан «религии» возводится половая любовь и отношения между полами». Я думаю, что это суждение несерьезно; Энгельс, приучивший нас к большей строгости оценок, здесь, пожалуй, ограничивается критикой чувства, темперамента. Разрушение религиозной идеи, предпринятое впервые и с полной отдачей сил именно Фейербахом, с моей точки зрения, им выполнено блестяще, и даже после свершения мировой Революции к нему не поздно будет обратиться за опытом.
Вслушаемся, с какой меланхолией Энгельс сообщает: «Что касается половой любви, то она в течение последних восьми столетий приобрела такое значение и завоевала такое место, что стала обязательной осью, вокруг которой вращается вся поэзия».
(Впрочем, данное наблюдение в наши дни утратило свою силу: ведь Рембо и особенно Лотреамон чудесным образом расширили поэтическую вселенную, придав взаимности человеческих чувств совсем иные очертания.) И все-таки любовь мужчины к женщине хотя и склоняет некоторых к жалкому слабовольному нытью, по сей день заселяет — если получше всмотреться в чувственный мир — наше небо роскошными цветами и грозными хищниками. Для сознания, которое всегда ищет твердую точку опоры, любовь является самым большим испытанием. Поэты видят мир по-своему, особым зрением, и это весьма существенно. Поэты и сегодня, в 1930 году, предчувствуют угрозу полного исчезновения человечества, если у любящего отнимут одного-единствснного человека. Об этом сложил стихи один бедолага, пожалуй, недостойный таких хороших строк. Философы качают лодку человеческих свершений на искусственных волнах океана аргументов до той поры, пока ум человеческий, испытав и упоение победой, и разочарование, не впадет в спячку; философы не предвидят при этом того настоящего ветра, который после их смерти погасит вспышки их интеллекта и сметет их черепа как ореховую скорлупу. Поэты, со своей стороны, тоже всегда подвластны иллюзии, причем гораздо более драматичной: потеря любимого существа раскачивает перед глазами зеркало вселенной, подталкивая поэта к смерти. Имеем ли мы право — во имя общественного благополучия — оспаривать их выбор, для них всегда жизненно необходимый и очень часто гибельный (гибельный и для тех, кто рядом)? Все убеждает нас, что ни поэт, ни философ не могут уйти от своей судьбы.
Но вот ирония судьбы — революционер не способен поставить благородные общественные интересы выше личных, проявить бескорыстие, которое могло бы родиться в подобном конфликте, не способен заставить себя жить хотя бы для того, чтобы увидеть, что же дальше,— этот парадокс не заставляет нас относиться скептически к революционным убеждениям. Я, например, гораздо больше ценю Маяковского за то, что он поставил свой «могучий талант», как говорил Троцкий, на службу победившей русской революции, чем за вызвавшие всеобщий восторг вспышки воображения при создании (ради собственного удовольствия) фантастических образов «Облака в штанах». Я с полным доверием высоко ценю пропагандистские плакаты и прокламации, над которыми он работал, всеми средствами помогая победе первой пролетарской республики. Никогда они не перестанут быть для меня «венцом творения». Меня удивляют и раздражают революционеры, ноющие по поводу отсутствия в них лиризма. Лиризм… Но разве не больше отвечают обстоятельствам Революции сдержанность, аскетизм? Именно они помогают мне понять простоту, с какой — уже в новых обстоятельствах — ушел Маяковский из жизни. Потому что поэт остается поэтом в любых обстоятельствах: «Товарищ правительство… Я с жизнью в расчете… Внесите в налог…» Честь поэта.
Ну а теперь несколько слов о разном сброде. Некто Абарю пытается использовать самоубийство Маяковского против нас, против всех тех, кто вместе с Маяковским считает абсолютно ненужным создавать особое искусство для пролетариата. «Оценить поэзию Маяковского невозможно, не обратившись к футуристическим истокам. Футуристическое движение перед войной нашло себе почву в наиболее отсталых странах — Италии и России. По глубинной своей сути футуризм — порождение империализма, поскольку пытался создать искусство, прославляющее динамизм империалистической эпохи. Такому искусству важно только движение, а не формы этого движения и не его цель. Задача чисто индивидуалистического характера, что и привело Маринетти к прославлению войны и фашизма. Маяковского та же дорога привела к прославлению пролетарской революции».
Бессмысленно спорить с такими бесстыжими утверждениями. Снова нас заставляют поставить знак равенства между средствами выразительности и тем, что выражено. Ведь футуризм, предприняв радикальное обновление форм искусства, восстав против академического декадентства, привлек к себе в 1913 году кроме русских и итальянских художников также и немецких, американских, французских. Если футуризм действительно хотел воспевать «динамизм империалистической эпохи», каким образом футурист Маяковский мог пойти с первых же дней в наступление против войны, каким образом он мог призывать и предсказывать в 1915 году русскую Революцию? Стоило бы только пожать плечами (впрочем, господин Левинсон получил, как известно, пощечину), если бы эти жалкие аргументы не были повторены газетой «Юманите», единственной во Франции газетой, на поддержку которой Маяковский мог бы надеяться. В бездарно плоской статье, подписанной Ж. Ж., вразрез с другой статьей, анонимной, Маяковский тоже представлен буржуа, не понявшим идей пролетарского освобождения и разоблачившим себя актом добровольной смерти. «Произведения его — в отличие от произведений Демьяна Бедного — никогда не были посвящены жизни, труду и горю пролетариата при царском режиме до 1917 года. Он не стал певцом характерного для рабочего класса порыва к победной цели — мощного, радостного, революционного, неукротимого» и т. д.
Сегодня, когда Маяковского больше нет, мы еще решительнее, чем раньше, хотим поддержать его выбор — нравственный, духовный. Мы отказываемся признать, что поэзия, искусство имеют право склоняться к грубому примитивизму — мысли и чувств а-ля Барбюс. Пусть покажут нам подлинное произведение искусства, которое было бы «пролетарским»! Борьба пролетариата, охваченного энтузиазмом, и жестокая, изнурительная борьба сознания против демонов, им же порожденных,— эти две реальности сливаются в единую драму — бессмысленно не видеть этого. Утверждая такую взаимозависимость, мы не согласны ни на какие уступки.

Хотите верьте, хотите нет, но когда мне было лет шесть-семь, я перерисовывал комиксы и сочинял собственные истории. Помню, я болел тонзиллитом, лежал дома, заняться было нечем, и я стал писать рассказы. Кроме того, на меня повлияло кино. Помню, как мама отвела меня в «Радио-сити» на «Бэмби». Меня там все поразило — и огромный зал, и лесной пожар, бушевавший на экране. Я тогда писал образами, потому что больше ничего не знал.

Материал
В «Кладбище домашних животных» много личного. Там все правда — до того самого момента, как на дороге убивают маленького мальчика. Мы переехали в такой же дом у дороги, там точно так же ездили огромные грузовики, и старик, который жил напротив, говорил: «Так привыкаешь смотреть, как они едут мимо…» Мы тоже ходили в поле, пускали воздушных змеев. И на кладбище домашних животных ходили. Смаки, кота моей дочки, сбила машина. Мы похоронили его на кладбище, а вечером я услышал, как Наоми плачет в гараже. Она плакала и твердила: «Верните мне моего кота! У бога пусть будут свои коты!» Я вставил это в книгу. А Оуэна все время так и тянуло к дороге. Он тогда был совсем маленький — года два. Я ему кричу: «Нельзя этого делать!» А он, конечно, только смеется и бежит еще быстрее — в этом возрасте они все такие. Я кинулся за ним, оттащил на обочину, и мимо пронесся грузовик. Все это попало в книгу. Потом ты себе говоришь: надо пойти дальше. Если берешься описывать горе, рассказывай, что бывает, когда теряешь ребенка. И я это сделал. Я горд тем, что прошел весь путь, но под конец было так тяжело, так страшно. Ведь к финалу книги надежды не остается ни у кого. Обычно я даю своей жене Тэбби почитать рукопись, но в тот раз я этого не сделал. Дописал книгу и просто положил ее в стол.

Записи
У меня есть каталоги, где все организовано по довольно сложной схеме. Сейчас я пишу роман Duma Key, и я систематизировал все рабочие записи, чтобы не забыть детали всех линий романа. Я записываю даты рождения своих героев, а потом высчитываю, сколько им лет в таком-то или таком-то году. Нужно не забыть, что у этой героини на груди татуировка, не забыть, что у Эдгара к концу февраля появляется верстак. Потому что если сейчас я что-то напутаю, такая морока будет все это потом исправлять.

Рабочее место
Хорошо, когда есть удобный стол, удобное кресло, и света достаточно. Где бы ты ни писал, это всегда убежище, в котором ты скрываешься о мира. Чем больше отгораживаешься от всего внешнего, тем сильнее работает воображение. Ну, скажем, если сидишь у окна, все равно рано или поздно начинаешь смотреть на девушек, которые идут по улице, проверяешь, кто приехал, кто уехал. На улице непременно что-то происходит, и ты думаешь: а куда вот этот собрался, а что вон тот продает?

Дневная норма
Но место не главное. Куда важнее стараться работать каждый день. Вот сегодня я написал четыре страницы. Раньше писал по две тысячи слов в день, а то и больше. А сейчас — еле-еле тысячу вытягиваю.

Темп
Раньше я любил работать под громкую музыку, но теперь — нет. Когда я сажусь за стол, у меня одна задача — двигать сюжет дальше. Если есть такая штука как темп книги, и если меня читают, потому что текст написан в определенном темпе, это все потому, что читатели чувствуют: я хочу добраться туда, куда задумал. Я не хочу слоняться вокруг да около и любоваться пейзажами. Громкая музыка помогала мне не терять темп. Но я тогда был моложе, и мозги у меня работали куда лучше. Теперь я слушаю музыку только под конец рабочего дня, когда просматриваю на компьютере то, что сегодня сделал. Мою жену музыка часто выводит из себя, потому что я слушаю одно и то же по несколько раз. Я очень любил «Мамбо № 5» Лу Бега. Такая бодренькая мелодия в стиле калипсо. И однажды жена поднялась ко мне в кабинет и сказала: «Стив, еще раз это заведешь… я тебя прикончу». В общем, я музыку не то чтобы слушаю — она мне нужна как фон.

Процесс письма
Я пишу не только на компьютере, иногда и от руки тоже. Рукой я написал «Ловца снов» и «Мешок с костями» — хотел понять, как получится. Кое-что изменилось. Прежде всего, дело пошло медленнее — когда пишешь от руки, времени уходит больше. И каждый раз, когда я начинал писать, во мне просыпался лентяй и говорил: «А это обязательно?» У меня после этих упражнений до сих пор мозоль на пальце. Зато работа с черновиками была куда увлекательней. Мне показалось, что первый вариант получился более отточенным — все потому, что спешить не получалось. Ведь писать можно только с определенной скоростью. Это все равно как мчаться на мотоцикле или идти пешком.

Тема
Когда я писал «Куджо» — роман про бешеную собаку, — у меня барахлил мотоцикл, и я узнал, где его можно починить. У механика был дом, а через дорогу — автомастерская. Я приехал туда, и во дворе мой мотоцикл заглох окончательно. Тут из гаража вышел здоровенный сенбернар и направился прямиком ко мне. Вид у сенбернаров устрашающий, особенно летом. Морды обвисшие, глаза слезятся. Всегда кажется, будто они не в себе. Он издал низкий грудной рык — аррргггххх. Я в то время весил 60 килограммов, а он, наверное, всего кило на пять меньше. Механик вышел из гаража и говорит: «Вы не пугайтесь. Он со всеми так». Я протянул псу руку, а он на нее кинулся. У мужика в руке был гаечный ключ, и он огрел пса по заднице. Звук был — словно выбивалкой по ковру стукнули. Пес взвизгнул и тут же присел. Помню, как я испугался. Если бы не хозяин с гаечным ключом… Но это был никакой не сюжет, так, зарисовка.

Через пару недель я стал думать про наш с женой Ford Pinto. Мы его купили, когда получили две с половиной тысячи аванса за «Кэрри». Проблемы начались с самого начала — что-то было не так с игольчатым клапаном в карбюраторе. Из-за этого машина не заводилась. Я боялся, что жена где-нибудь застрянет, и думал: «А если она тоже повезет машину чинить, игольчатый клапан западет, и она не сможет сдвинуться с места. А если ей повстречается не просто злая собака, а на самом деле ненормальная? А вдруг это будет бешеная собака?»

И тут у меня в мозгу что-то щелкнуло. Достаточно какого-то одного толчка, и ты тут же представляешь себе множество подробностей. Начинаешь думать: «Почему никто не пришел к ней на помощь? Там же есть дом, в нем живут люди. Где они? Не знаю, отвечаешь ты себе, в этом-то вся история. Где ее муж? Почему муж ее не спас? Не знаю, но это предстоит узнать. А что будет, если собака ее укусит? Она же заразится бешенством». Уже написав страниц семьдесят, я узнал, что инкубационный период при бешенстве слишком долгий, поэтому то, что она взбесилась, уже не могло быть причиной того, что с ней происходило. Это пример того, как реальный мир вмешался в замысел. Так всегда бывает: видишь что-то, потом это соединяется еще с чем-то и получается сюжет. А вот что будет происходить, никогда заранее не знаешь.

Детали
Многим не нравится, что я очень часто упоминаю в книгах всякие бренды. Но я никогда не перестану этого делать, и никто не сможет меня переубедить. Потому что всякий раз, когда я так поступаю, чувствую, что попал, попал в точку. Вот смотришь на старую фотографию Майкла Джордана в прыжке и чувствуешь, что мяч попал куда следовало. Иногда название бренда подходит идеально, оно держит весь эпизод. Когда Джек Торренс в «Сиянии» накачивается экседрином, сразу понимаешь, что это значит. Мне всегда хочется спросить этих критиков, среди которых есть и писатели, и университетские профессора: «А вы обычно что делаете? Открываете аптечку и видите безымянную коробочку? Пользуетесь шампунем вообще, аспирином вообще? Идете в магазин и покупаете упаковку просто пива? А в гараже у вас стоит просто машина?»

И я себе отвечаю: «Держу пари, именно так они и живут. Некоторые из этих университетских профессоров — например, тот, для которого литература остановилась на Генри Джеймсе, но если заговорить с ним о Фолкнере или Стейнбеке, он выдавит из себя вежливую улыбку, — так вот, они ни черта не понимают в американской литературе и считают это своим главным достоинством. А когда они открывают аптечку, видят просто коробочки с какими-то лекарствами, потому что не умеют наблюдать». Я считаю, что я как раз и должен говорить: это пепси, ясно? Надо называть вещи своими именами. Описывать то, что видишь. Можешь сделать для читателя фотографию — сделай.

Шлифовка
С тех пор как работаю на компьютере, чаще правлю прямо с экрана. С «Мобильником» я именно так и поступал. У меня была редакторская правка, я вносил свою — это было все равно что на коньках кататься. Но это не оптимальный вариант. Когда я работал над «Историей Лиси», рядом со мной лежала распечатка, я создавал новые файлы и все перепечатывал заново. Это уже похоже на плавание, что мне больше нравится. Всякий раз когда начинаешь редактировать, получается другая книга. Потому что, когда заканчиваешь работу, говоришь себе: «Я вовсе не это хотел написать». Я понимаю это, уже когда пишу. Но если пытаешься собой руководить, только все портишь. Писатель-фантаст Альфред Бестер говорил: «Руководит тобой книга. Надо только позволить ей вести тебя туда, куда ей надо. Если не получается, то и книга выходит плохая». У меня были плохие книги. Они никуда меня не вели. Мне самому приходилось их толкать.

Вымысел и правда
В моих романах мистика появляется не потому, что я так хочу. Я ничего никуда не запихиваю. Оно приходит само. И штука в том, что мне это нравится. Duma Key, роман, который я сейчас пишу, — это история некоего Эдгара Фримантла, который в результате аварии потерял руку. И я подумал, что наверняка есть какие-то паранормальные симптомы с этим связанные. Я знал, что люди, терявшие руки и ноги, испытывали потом фантомные ощущения. Я заглянул в Google, хотел узнать, сколько времени длятся фантомные боли. Обожаю Google. Там нашлись тысячи примеров, и лучший — про парня, у которого рука попала под пресс, — я вставил в книгу. Он забрал свою руку, дома положил ее в банку со спиртом и отправил в подвал. Прошло два года. Парень чувствовал себя отлично. Но вот как-то зимой он заметил, что рука, которой уже нет, очень мерзнет. Он позвонил врачу и сказал: «Руки нет, а мерзнет она чудовищно». Врач спросил, что он сделал с рукой. Парень ответил, что рука лежит в банке, в подвале. Врач посоветовал пойти проверить, как там рука. Оказалось, что банка стоит на полке у разбитого окна, откуда дует ледяной ветер. Он переставил банку к батарее и сразу почувствовал себя лучше. Судя по всему, это подлинная история.

Привычка
Сигареты, как и все, что вызывает привыкание, — это, конечно, то, что есть в нас дурного. Это то наваждение, которое и делает тебя писателем, вселяет в тебя желание все изложить на бумаге. Алкоголь, сигареты, наркотики. Если не идет работа, если я не могу сесть за стол, меня это мучает. Уметь писать — это счастье. Когда получается, это ни с чем не сравнимое наслаждение, когда получается не очень — все равно отличный способ проводить время. А книги — доказательство того, что ты не зря стараешься.

Что соблазняет в Коммунизме, огромное его преимущество, надо сказать, это то, что он, наконец-то! сорвет нам маску с Человека. Освободит его от «оправданий». Вот уже столетия, как Человек обманывает нас, он, его инстинкты, его страдания, его сногсшибательные претензии… Как он заставляет о себе мечтать… Невозможно себе представить, до какой степени, этакий простачок, он способен водить нас за нос!.. Тут тайны глубин. Он никогда себя не выдаст, старательно укрытый за своим железным алиби. «Эксплуатация теми, что сильней». Неоспоримо, как закон… Страдалец… Мученик ненавистной системы! Просто Иисус Христос!

«Меня! и тебя тоже! его! нас эксплуатируют!»

С обманом будет покончено! Свинцовые мерзости долой! Рви свои цепи Попю¹! Разогни спину, Данден²! Когда-нибудь это должно же кончиться! Пусть, в конце концов, тебя увидят! Как здорово ты выглядишь! Пусть тобой восхитятся! Пусть тебя изучат! До самых твоих глубин!.. Пусть тебе откроют твою поэзию, чтобы мы смогли бы, наконец, любить тебя таким, какой ты есть! Тем лучше, черт возьми! Тем лучше! И чем скорей, тем еще лучше! Пусть они сдохнут, господа хорошие! И побыстрей! Эти прогнившие отбросы! Все вместе или порознь! Но только поскорей! давай-давай! раз-два, готово! Ни минуты пощады! Легкой смертью или самой лютой! На это мне плевать! Я исхожу от нетерпения! Ни одного жалкого эскудо, чтобы перевоспитать их расу! В яму всех, шакалов! В выгребную! Чего тянуть! Когда они отказались выдать хотя бы одного-единственного заложника Королю по имени Прибыль! К такой-то матери! Конец им всем! Видали этих волынщиков?.. За решетку их, а там в расход! Надо, так надо! Это ж есть наш последний!.. Отпустить на все четыре? Это ж в честь чего?.. Они нас даже развеселить не могут! Чем дольше лупишь, тем глупее и неповоротливей, тупицы! Пинками их переворачивать, чтоб насмешили!..

Привилегированные? что касается меня, то глаз мой, даже слегка б, клянусь, не замутнился от вида подлой их падали… Именно так! Как слышали! Отсрочку? Нечего! Никаких угрызений! Ни слезы! Ни вздоха!.. Пара ж пустяков! Не стоит ничего! А радость неземная! Их агония? Слаще меда! Объедение! Дайте добавки! Формально заявляю, что для меня это праздник души!..

Падло, я тебя прикончу! Вот ей-ей! Только б ночку почерней!
Выну наглые шары, и распялишь две дыры!
Выбью сучую душонку! Пусть попляшет, как девчонка!
А тебя обнимет кто-то!..
В печи кладбища Сироток!³

Эти бодрые куплеты ударяют мне в голову! Кстати, дарю их всем, с музыкой вместе! «Гимн Бойни» и мотивчик заодно! В комплекте!

Все в порядке! Са ира!
Один ушел,
На смену два…

И так далее, пели в ритм мостильщики прежних времен! Потопчем-перетопчем! Утрамбуем! Заразу, о которой речь! Сравнять с землей всю эту расу! Никогда с библейских времен не обрушивался на нас поток более подлый, более пошлый, одним словом, более унизительный, чем это липучее буржуазное засилье. Класс наиболее подло тираничный, алчный, хищный, абсолютно ханжеский!.. Нравоучительный и блудливый! Безучастный и плаксивый! Каменный перед страданиями! Более ненасытного? более жадного до привилегий? Нельзя себе представить! Более скаредного? более иссушающего? более одержимого самой ничтожной наживой? Словом, законченное гнилье.

Да здравствует Петр I! Да здравствует Людовик XIV! Да здравствует Фуке! Да здравствует Чингиз-хан! Да здравствует Бонно⁴*! вся банда! и все прочие! Но для Ландрю⁵ прощенья нет! У всех буржуа есть нечто от Ландрю! Вот где тоска! Непоправимо! 93-й⁶, я так считаю, это холуи… то есть, буквально, с холуйскими рылами! лакеи пера, которые, спятивши от зависти, в один прекрасный вечер захватывают замок, обезумевшие, завидущие, грабят, давят, устраиваются и считают сахар, приборы, простыни… Считают все!.. И продолжают… Они так и не смогли остановиться. Гильотина, это окошко кассы… Они будут считать сахар до самой смерти! Кусками, завороженные. Можно кончить всех на месте… Они всегда на кухне. Терять нечего! Можно не принимать в расчет их пару-тройку интеллектуалов, импрессионистов, путанников с направлениями иногда мычащих что-то влево, иногда вправо, в глубине своей блядской душонки все яростные консерваторы, цедящие по капле субтильные тонкости; все до отказа набиты тайными расчетами. Достаточно им показать лакрицы! Пойдут, куда вы захотите, на запах мизерного оклада, на возможность вылезти на сцену… И нельзя ожидать, что они искупят гигантский кретинизм, покрытую хромом немытость стада!.. Из блядской породы они вышли… В яму их тоже, этих выродков! И пусть нам больше ничего о них не говорят!.. Другие, напротив, такие же точно, проникновенные «борцы за справедливость» за 75 тысяч франков в год. Показываться на стороне народа, по нашим временам, это как задешево купить хорошую страховку. А если вдобавок чувствуешь себя немного евреем, это становится страховкой жизни. Все это более чем понятно.

Какая разница, я ее не вижу, между Домами культуры⁷ и Французской Академией? Тот же нарциссизм, та же ограниченность, то же творческое бессилие, болтовня, та же пустота. Другие штампы разве что, и все. Подлаживаются, выставляются, переливают из пустого в порожнее точно так же там и здесь.

Большая чистка? Вопрос месяцев! Вопрос дней! Да-да! Дело скоро будет сделано!.. И пусть отметят это праздником!.. Бенгальскими огнями!..

В общем это легко — переворот! Истребление целого класса! Ломятся только в открытые двери, а эти совсем уж трухлявые!.. Господ расстреливать проще, чем пулять по глиняным трубкам в балагане!.. Этим естественно гордиться! Кто был ничем, отплатил им сполна! Возмещение тысячекратно справедливое! Проклятием заклейменные отняли свое кровное! О кей!

… Твою же мать! Уместно здесь сказать! Давно пора!.. Все это законно до крови!..

Все богатых мы сожрем!
Та-та-та (sic)
Трюфеля им в гузку!
Из всех пушек как пальнем!
Бум!

Вот, наконец, и самое главное! Вот славное дело и сделано!.. Вот Прол свободен! Ему, и только ему в руки все инструменты, о которых речь, от флейты до барабана!.. Завод ему и фабрику! Шахты! С подливкой! Пирог! Банк! Давай! И виноградники! и каторга тоже! Красненького за это! Хорошо пошло! Ну, вот мы и одни! Смелей! С этого момента Прол отвечает за счастье толпы… Шахтер! шахта твоя! Спускайся! Ты больше никогда не будешь бастовать! Больше никогда не будешь жаловаться! Если ты заработаешь только 15 франков в день, это будут твои собственные 15 франков!

И сразу, приходится признать, раздоры. Так же слегка пованивает лизожопством. У него, у человека базиса, вкус к сплетням. Это можно простить, образуется! Но есть еще все нехорошие инстинкты пятидесяти веков рабства… Они, подлюки, так и прут на волю, еще сильней, чем прежде! Осторожно! Смотри в оба!.. Быть великой жертвой Истории еще не значит, что мы ангелы… Даже совсем не значит!.. И тем не менее вот тут он, предрассудок, огромный, корнями вросший, крепкий, как железо!.. «Человек — это только то, что он ест!» Энгельс открыл еще и это, вот был умник! Ложь колоссальная! Человек, это еще нечто другое, намного более мутное и омерзительное, чем вопрос «жратвы». Надо смотреть ему не только в кишки, но и на то, что происходит под его прелестным черепком!.. Открытия науки тут еще не кончились!.. Чтобы он изменился, надо бы его дрессировать! Но поддается ли он?.. Система выдрессировать его не сможет! Он почти всегда устроится так, чтобы ускользнуть от всех контролей!.. Не поддаваться уклоняясь! В этом он специалист! Нужно быть очень хитрожопым, чтобы поймать его с поличным! А в общем, наплевать на это все! Жизнь уже слишком коротка! Рассуждать о морали ни к чему не обязывает! Это придает вам солидность и позволяет скрыться под маской. Все сволочи — проповедники! Чем глубже погрязли в пороках, тем больше краснобайствуют! А какие льстецы! Каждый за себя!.. Программа Коммунизма? не слушайте тех, кто будет меня опровергать: она полностью материалистична! Требования хама в пользу хамов… Жрать! Посмотрите на рожу Маркса, какую себе этот жирный боров отожрал! И если бы они хотя бы жрали, так выходит же совсем наоборот! Народ — Король!.. Который все ебет! У Короля есть все! Ему рубахи не хватает!.. Я говорю о России. В Ленинграде, вокруг гостиниц, если вы турист, все рвутся вас закупить с ног до головы, от вашего нательного до шляпы. Глубинный индивидуализм правит всем этим фарсом, несмотря ни на что, он все подтачивает, все подвергает порче. Яростный эгоизм, желчный, бормочущий, непобедимый, пропитывает, проникает, уже разлагает эту ужасающую нищету, просачивается сквозь все поры, делает ее еще более вонючей… Индивидуалисты, сжатые «в пучок», но воедино не слившиеся…

Раз экзистенция коммунистическая, то это существование под музыку, еще более хриплую, кривую и бездомную, еще более сволочную, чем здесь, и вдобавок нужно, чтобы все танцевали, чтобы ни один хромой не отставал.

Кто не танцует,
Тот молча признается
В каком-нибудь уродстве…

Это конец стыда, молчания, ненависти, подспудной злобы, танец для всего общества, абсолютно для всех. Больше ни одного социального калеки, больше никого, кто зарабатывает меньше, чем другие, кто не может танцевать.

Для духа, для радости в России есть механика. Находка Провидения! Настоящая земля обетованная! Спасение! Нужно быть «Интеллектуалом», с головой потерявшимся в Изящных Искусствах, набиваемым знаниями на протяжении веков, окопавшимся, потонувшим в вате, в самых прекрасных бумагах мира, маленькая виноградина, хрупкая и спелая, произросшая благодаря чиновным подпоркам, изнеженный плод налоговых изъятий, впавший в горячечный бред Воображения, чтобы породить это, вы не ослышались, феноменальное фуфло! Машина пачкает руки, если сказать правду, она выносит приговор, она убивает все, что к ней приближается. Но это сейчас «бон тон» — Машина! Это дает вид «проло», вид «прогрессиста», вид «человека от станка», вид «человека базиса»… Это сильно впечатляет массу… Дает вид спеца-знатока, попутчика, на которого можно положиться… Стараются вовсю… Рекомендуют другим… Переигрывают так, что мотор идет вразнос… «Я! Мы за «генеральную линию»! Да здравствует великая Смена! Все винтики у нас на учете! Порядок приходит из глубин контор! «Вся энергия брошена на машины! Все силы оболванивания, что есть в наличии! В это время думать они не будут!..

Вот тебе и Воскресение!.. Ведь машина — это главная зараза! Окончательное поражение! Как обманули! Как обвели! Самая стильная машина никогда никого не освобождала. Она отупляет Человека еще более жестоко, только и всего! Я был врачом у Форда, я знаю, о чем говорю. Все форды похожи друг на друга, советские и нет!.. Опереться на машину, это только предлог, чтобы продолжать свой сволочизм! Это значит — замолчать подлинный вопрос, единственный, сокровенный, высочайший, тот, который находится внутри каждого простого человека, в самом его мясе, в его башке, а не в других местах!.. Воистину неведомый ни одной из возможных или невозможных социальных систем… Никто об этом никогда не говорит, это не «политично»… Это колоссальное Табу!.. «Последний» из запретных вопросов! И тем не менее: на своих ли он двоих, на четвереньках ли, на спине или кверху задом, Человек, как на небе, так и на земле, всегда имел лишь одного-единственного тирана — самого себя!.. Других не будет никогда… Это, может быть, кстати, и жаль… Может быть, это его и выправило бы, сделало бы, наконец, существом общественным.

Вот уже веками, надраивая его до глянца, подлинную проблему его замалчивают, чтобы тем самым держать в готовности к голосованию… Со времени конца религий над ним размахивают кадилом, изо всех сил одурманивая баснями. Мол, это он — и есть Храм Божий! Понятно, что глаза его мутнеют! Поехал Человек! Он верит во все, что ему заливают, лишь бы это было лестно! Что уж говорить о двух различных расах! Хозяева? Рабочие? Это искусственно на сто процентов! Это вопрос удачи и наследства! Отмените! Сами тогда увидите, что они друг друга стоили… Говорю вам, одного поля ягода, и все тут. В этом еще убедятся…

Политика испортила Человека намного глубже за три последних века, чем за всю предысторию. Мы были более готовы к единению в Средние века, чем сегодня… формировался общий дух. Запудривание мозгов было намного более «поэтичным», более интимным. Этого больше не существует.

Материалистический Коммунизм — это прежде всего материя, а когда речь о материи, никогда не побеждает лучший, всегда самый циничный, самый коварный, самый хамский. Вы только посмотрите на этот СССР, как быстро там очухались деньги! Как они мгновенно восстановили свою тиранию! к тому же возведенную в куб! Ему только нужно польстить, и Попю все примет! все проглотит! Там он, человек толпы, стал омерзительным от самомнения, от самодовольства, причем, все большего по мере того, как его все глубже опускали в жижу, все надежней ограждали от мира! Вот в чем ужасающий феномен. Чем больше он делает себя несчастным, тем больше и впадает в спесь! С конца религиозных верований правители превозносят все его изъяны, весь его садизм и держат его в своей власти только благодаря его порокам: тщеславию, властолюбию, стремлению к войне, одним словом — к Смерти. Необыкновенной ценности трюк! Они его перенялив десятикратном размере! Они гробят Человека нищетой, а к тому же самолюбием! Тщеславие на первом плане! Самомнение убивает, как все остальное! Лучше, чем остальное!

Фактическое превосходство великих христианских религий в том, что пилюлю они не золотили. Они не стремились одурманивать, они не искали избирателя, у них не было необходимости нравиться. Они не крутили задом. Они хватали Человека с колыбели и выкладывали ему все сразу. Они его не сбрасывали со счетов напрямую: «»Ты — мелкий безобразный прыщ, так до конца ты и останешься сволочью… С рождения ты только говно и больше ничего… Слышишь ли ты меня?.. Такова данность, таков принцип, на котором все стоит! И тем не менее, быть может… может быть… если тебе очень повезет… что у тебя есть еще маленький шанс сделать так, чтобы тебя немножечко простили за то, что ты такой поганый, испражнительный, неимоверный… Если ты будешь делать хорошую мину при всех трудностях, испытаниях, горестях и муках своего существования, короткого или долгого. В абсолютном смирении… Жизнь, скотина, не что иное, как суровое испытание! Не суетись! Не ломай себе голову! Спасай свою душу, этого уже более, чем достаточно! Может быть, в конце крестного пути, если ты стал сверхправильным, героем по самозатыканию своей глотки, ты откинешь копыта в соответствии… Но это без гарантий… чуть-чуть менее вонючим в момент подыхания, чем рождаясь… и тогда ты опрокинешься в ночь немного меньше портя воздух, чем при рождении дня… Но только не возьми себе в голову! На большее не рассчитывай!.. Смотри! Не пускайся в рассуждения насчет больших вещей! Для такого экскремента, как ты, это максимум!»

Вот это я понимаю! это был серьезный разговор! Истинных Отцов Церкви! Которые знали свое дело! которые не ослепляли себя иллюзиями!

Непомерная претензия на счастье, вот в чем вся огромность обмана! Вот что усложняет нам всю жизнь! Делает людей такими ядовитыми, гнусными, непотребными. Нет счастья в существовании, есть только несчастья, более или менее большие, более или менее запоздалые, явные, тайные, отсроченные, подспудные. «Самые лучшие обитатели преисподней получаются из счастливых людей». Принцип дьявола имеет под собой основу. Он был прав, как всегда, перенаправляя Человека на материю. Ждать долго не пришлось. За два века, обезумев от гордыни, раздувшись от механики, он стал невозможен. Таким мы видим его сегодня, с блуждающим взглядом, охмелевшим от алкоголя, от бензина, ни во что не верящим, много о себе думающим, целая вселенная с властью на несколько секунд! Обалдевший, разросшийся без всякой меры, непоправимый, баран и бык в одном лице, гиена тоже. Просто загляденье. Самый последний из засранцев в зеркале видит Зевса. Вот великое чудо современности. Фарфаронство гигантское, космическое. Зависть держит планету в ярости, в столбнячном трансе, в состоянии сверхрасплавленном. Разумеется, выходит обратное тому, чего хотели. Каждый истинный творец после первого же слова оказывается сегодня раздавленным ненавистью, стертым в порошок, испарившимся. Весь мир становится критиканским отрицанием, то есть ужасающе посредственным. Отрицание коллективное, тупое, холуйское, зажатое, тотальное, рабское.

Опустить Человека до материи, вот закон тайный, новый, беспощадный… Когда скрещивают наобум две крови, одну бедную, другую богатую, никогда не обогащают бедную, всегда обедняют богатую… Все, что помогает оболванить отупевшую от лести массу, принимается с распростертыми объятиями. Когда уловок больше недостаточно, когда система на грани взрыва, прибегают к дубинке! к пулемету! к бомбам!.. Раздают весь арсенал, когда приходит час! под мощный удар оптимизма окончательных Решений! Массовые убийства несметными множествами, все войны со времен Потопа своей музыкой имели Оптимизм… Все убийцы видят будущее в розовом цвете, это часть профессии. И да пребудет так.

Нищета… было бы понятно, если им, угнетенным людям, она надоела бы раз и навсегда, но дело в том, что нищета сделалась аксессуаром Истории современного мира! Самая низкая гордыня отрицания, пустое фанфаронство, зависть, ярость властолюбия становятся наваждением, захватывают, запирают всех этих притворщиков в камеру для буйно помешанных, в огромный Лазарет будущего, в социалистический Карантин.

«Попю, внимание! Ты существо высшего порядка! Тебя освободили, как никого другого! Ты намного свободней, сам сравни, чем эти крепостные рабы напротив! В той, другой тюрьме! Взгляни на себя в зеркало еще! Вот миска для идей! Проголосуй-ка за меня! Попю, ты жертва системы! Я реформирую для тебя Мироздание! Не утруждай себя мыслями о собственной природе! Ты весь из золота! и пусть тебе это повторяют! Не упрекай себя ни в чем! Ни в коем случае не предавайся размышлениям! Слушай меня! я хочу твоего истинного счастья! Я назначу тебя Императором! Хочешь? Я назначу тебя папой и Господом богом! Всем этим вместе! Бум! Готово! Получи фотокарточку!»

Там, от Финляндии до Баку, чудо свершилось! Оспорить этого нельзя… Ах! ему, Прол Проловичу, нехорошо от этой пустоты вокруг него, внезапной. Он еще не привык. Слишком много, целое небо для себя одного! Надо открыть ему поскорее четвертое измерение! Истинное измерение! Братского чувства, чувства личности другого. Он не может больше никого обвинять… Больше нет эксплуататоров, которых можно было бы уконтрапунктить…

«Все твои страдания будут моими»… и Человек, чем больше он сжимается и усложняется, чем больше удаляется от природы, тем больше у него страданий, что естественно… С этой стороны, со стороны нервной системы, дела могут идти только от плохого к худшему. Коммунизм прежде всего, даже еще больше чем по отношению к богатствам, в том, чтобы разделить между собой страдания. Они будут всегда, это судьба, это биологический закон, прогресс ничего здесь не изменит, наоборот, горестей намного больше, чем радостей для дележки… Всегда, всегда больше… Сердцем, однако, он с этим не согласен. Трудно заставить его принять… Он ропщет… он увертывается… ищет оправданий… он предчувствует дурное… Автоматически мы имеем бардак! Коммунистическую систему без коммунистов. Пусть, ничего! Только этого никак нельзя показывать! Кто попросится выйти из игры, будет повешен…

А мы, коли уж так, возьмемся за басни! К нам на выручку, все мыслимые катаклизмы! Мифические враги! Подмостки нельзя держать пустыми! Чтоб не опрокинули постройку! Свирепые коалиции! Сверхподлые заговоры! Апокалипсическе процессы! Необходимо вновь отыскать нечто дьявольское! Нечто столь же экстремальное! козла всех несчастий! Скажем прямо: замутить воду! Утопить в ней жестокую правду: что не склеилось из этого ничего, из «новых человеков»! Что такая же сволочь, как была!

Здесь мы еще развлекаемся! Нас не заставляют делать вид! Мы еще «угнетенные»! Все зловредности Рока можем свалить на кровососов! На раковую опухоль под названием «Эксплуататор». А после, нагадив, вести себя, как ни в чем не бывало. Все шито, мол, крыто!.. Но когда нет больше права разрушать? И когда нельзя даже бурчать себе под нос? Жизнь становится невыносимой!..

Жюль Ренар уже писал: «Не достаточно быть счастливым самому, нужно, чтоб другие не были». О! Какой же это черный день, когда обнаруживаешь себя обязанным взвалить на плечи все беды мира, беды других, неизвестных, безымянных, и вкалывать всецело ради них… Ему клялись, Пролу, что все беды его из-за «других», что именно в «других» глубинная горечь всех его злосчастий! Вот так-то! Обобрали, как в плохом борделе! Распроблядство! Больше не находитон «других»…

Надо сказать, что заперт он тщательно, новый избранник обновленного общества… Даже в Петропавловке, знаменитой тюрьме, сидельцы прошлого так хорошо не охранялись. Они могли там думать, что себе хотели. С этим теперь покончено тотально. Чтобы писать, об этом нет, естественно, и речи! Он, Прол Пролович, и это можно смело утверждать, защищен, как никто, за сотнями тысяч нитей колючей проволоки, любимчик новой системы! от внешней грязи, даже от запахов загнивающего мира. Это он, Пролович, содержит (из своего нищенского кармана) самую многочисленную, самую подозрительную, самую подлую, самую садистскую полицию на всей этой планете. Нет! наедине с собой его не оставляют! Бдительность неусыпна! Его не выкрадешь, Проловича!.. а все же он скучает!.. Это ж видно! Он бы отдал все, чтобы вырваться наружу! Превратиться, как говорилось раньше, в «туриста» ради толики разнообразия! Он бы не вернулся никогда. Это вызов, который можно бросить Советским Властям. Угрозы нет, они на это не пойдут! Можно быть спокойным! Они не станут и пытаться! Там бы не осталось никого!

У нас он мог бы поразвлечься, Прол Пролович! Есть еще маленькие забавы, необычные подпольные проказы, в общем, удовольствия! Даже эксплуатированный на 600 процентов,Человек сохранил свои развлечения!.. Как он любит вырваться с работы в новом смокинге (напрокат), поиграть в миллионера виски! Блаженствовать в кино! Он буржуазен до последних фибр своего существа! У него вкус к фальшивым ценностям. Он обезьяна. Он испорчен… У него ленивая душа… Он любит только то, что дорого! или, скорее, то, что кажется ему дорогим! Он пресмыкается перед силой. Он презирает слабых. Он хвастается, он впадает в спесь! Всегда на стороне богатого мошенника! Существу прежде всего зрительного восприятия, ему надо, чтоб бросалось в глаза! На неон он летит, как муха, тут он не может ничего. Он весь в мишуре. Он останавливается, всегда немного не доходя до того, что могло бы принести ему счастье, успокоить душу. Он страдает, ранит себя, истекает кровью, подыхает и ничему не учится. Ему не хватает органического чутья. Он от него отворачивается, он его боится, он делает свою жизнь все более и более остервенелой. Он рвется к смерти резкими рывками той самой материи, которой ему все мало… Самый хитрый, самый жестокий тот, кто выигрывает в эту игру, в конечном счете получает на руки только большее оружие, чтобы больше убивать других, убить себя. И так без предела, без конца: игра сделана!.. Сыграно! Выиграно!..

Там Человек трескает себе огурцы. Он разбит по всей линии, он смотрит, как проезжает «Комиссар» в своем «пакарде», не очень новом… Он работает, как в казарме, в пожизненной… Даже на улицу ему не очень можно выходить! Знаем мы эти его повадки! А как его отделывают рукояткой нагана! Будущее — вот все, что ему принадлежит! Точь-в-точь, как у нас! «Завтра будем брить бесплатно»… Что ж у тебя все не так, человече? Точный инстинкт, вот чего тебе не хватает! Все очень просто! По сути, когда над этим поразмыслишь, не было нужды так долго ждать, чтоб поделить богатства. Могли бы распределить их уже в первобытные времена, в самом начале рода человеческого… К чему все эти кривлянья? Муравьи, у них нет заводов и фабрик, что им никогда не мешало… «Все за всех»… Вот их девиз!

Капитал! Капитал! Больше не надо надрывать глотку угрозами, в этом весь ты, Проло! Былинный богатырь с куриной жопкой! Ты же один, Попю! Нет больше никого, чтоб тебя угнетать! Почему ж сволочизм появляется снова? Потому что он спонтанно прет из твоей инфернальной натуры, не строй на этот счет себе иллюзий, но кровь себе не порти тоже, sponte sua⁸. Все начинается опять.

Почему инженер, сей господин хороший, получает 7000 рублей в месяц? Я говорю о том, что там, в России… тогда как уборщица всего лишь 50? Магия! Черная магия! Потому что все мы сволочи! там, как и здесь! почему пара говнодавов стоит уже 900 франков? а очень недолговечная смена подметок (я видел) около 80?.. А больницы?.. Кроме той, шикарной, кремлевской, и палат для «Интуризма». Остальные откровенно омерзительны! Они держатся на одну десятую нормального бюджета. Вся Россия живет на одну десятую нормального бюджета — исключая Полицию, Пропаганду, Армию…

Все это — опять та же несправедливость, вернувшаяся под новым именем, намного ужаснее, чем прежняя, еще более анонимная, законопаченная, усовершенствованная, неподступная, окруженная тьмой-тьмущей товарищей «в штатском», исключительными мастерами по части насилия. О да, конечно! с объяснением причин провала в хамство, в гигантскую неразбериху, диалектика справляется!.. Русские зубы заговаривают, как никто! Вот только одно признание невозможно, одна пилюля встает поперек горла: что Человек — наихудшее из всех отродий!.. что, независимо от условий, он производит свои муки сам, как сифилис свою сухотку спинного мозга… Вот в чем настоящая механика, последние глубины системы!.. Надо бы пришлепнуть льстецов, вот в чем самый большой опиум для народа…

Человек человечен настолько, насколько курица способна к полету. Когда она получает поджопник, когда автомобиль ее подкидывает в воздух, она взлетает до самой крыши, но тут же падает обратно в грязь, клевать навоз… Это ее природа, ее призвание. У нас, в обществе, все точно так же. Самой последней мразью мы перестаем быть лишь под ударом катастрофы. Когда все более или менее улаживается, наше естество возвращаетсся галопом. Именно поэтому по поводу Революции суждение нужно выносить двадцать лет спустя.

«Я! ты! мы — разрушители, плуты и подлецы!» Никогда они не скажут ничего подобного. Никогда! Никогда! Тогда как настоящая Революция могла бы стать Революцией Признаний, великим очищением!

Но Советы впадают во грех, в лукавые словеса. Они слишком хорошо знают все приемы. Они с головой уходят в пропаганду, они пытаются набить кусок дерьма начинкой, сделать из него конфетку… Отсюда вонь системы.

Вот так-то! заменили хозяина! Его глупости, его хитрости, все его рекламные наглости! Всучить плохой товар они умеют! Ждать долго не пришлось! Снова вышли на эстраду новые сутенеры!.. Посмотрите на этих новых апостолов… Толстобрюхие и сладкозвучные! Большой Бунт! Великая Битва! Маленькая добыча! Жадные против Завистливых! Вся драка была, выходит, только в этом! За кулисами сменили исполнителей… Нео-топазы⁹, нео-Кремль, нео-сволочи, нео-ленинцы, нео-Иисусы! Они были искренни в начале… Сейчас они все поняли! (Тех, кто не понимает: расстреливают). Они не виноваты, они подчинились!.. Если бы не они, были б другие… Опыт пошел им на пользу… Никогда они не были такими осторожными… Душа теперь, это «красный партбилет».. Потеряна! Ничего от нее не осталось!.. Они их знают, все привычки, все пороки этого нехорошего Прола… Пусть ишачит! Пусть марширует! Пусть страдает! Пусть хвастает!.. Пусть доносит!.. Это его природа!.. Он такой!.. Пролетарий? В конуру! Читай мою газету! Мой листок, вот этот! Не другой! Вгрызайся в силу моих речей! И главное, не заходи дальше положенного, скотина! Иначе голову отрублю! Больше ничего он не заслуживает, только это!.. Клетка!.. Хотели полицию, получили!.. И это еще цветочки! Они сделают буквально все, чтобы не выглядеть ответственными за это! Они заткнут все выходы. Станут «тоталитарными»! С евреями, без евреев. Это не имеет значения!.. Основополагающее в том, чтоб убивать!.. Сколько их, маленьких упрямцев веры, в период темных эпох кончивших на костре?.. В пасти у львов?.. На галерах?.. Инквизированных до мозга костей? За Зачатие Марии? или три строфы Завета? Мы не в силах даже сосчитать! Мотивы? Можно пренебречь!.. Даже не нужно, чтобы они существовали! Времена не очень изменились в этом отношении! Мы не более требовательны! Прекрасно сможем подохнуть ради барахла, которого даже не существует! Гримасы коммунизма!.. говоря по правде, это не имеет уже значения, так далеко мы зашли!.. Это уже просто значит — умереть за идею, или я в этом ничего не понимаю!.. Все-таки мы чисты, сами о том не зная!.. В конечном счете, если поразмыслить, может быть в том она и есть, Надежда? А также эстетическое будущее! Войны, о которых мы больше не узнаем даже, почему!.. Все более и более грандиозные! Которые в покое не оставят больше никого!.. чтобы все в них передохли… превратившись в героев там, где застанет… а заодно и в пыль!.. Чтобы мы освободили Землю…

Буковски говорил, очень трудно заставить себя сесть за печатную машинку, оторваться от всяких бытовых хлопот, но если уж садился, то машинка как будто печатала сама. Печатная машинка – это инструмент Буковски, его проводник из мира идей и опыта в мир упорядоченных букв, явленных на бумаге.

В частной беседе, кроме вранья про баб, он любил рассказать про свои крепкие ноги, чертовски крепкие ноги, Бог если он есть, зачем то прикрутил к его уродливому телу эту пару крепких прекрасных ног, как-то раз Буковски трахался стоя, а подруга взяла и обхватила его ногами за талию, так что ему пришлось держать двоих на своих ногах, он чуть не умер тогда, он кончил и выбросил ее как что-то ненужное, забытое… А рассказать об этом, кроме сигары и бутылки, ему помогали орудия, крупнокалиберные печатные машинки, с помощью которых он выстреливал в мир свои рассказы, романы и стихи. Он бил прицельной наводкой по миру и мир треснул… но устоял, как видим.

Все началось в 1920-м, когда Буковски родился в Германии, а потом (1923) переехал в Америку. В 1943-м он наконец потерял девственность с “300 pound whore” и это было ужасно. Кроме того, у него был отец, а первая печатная машинка (первые упоминания) появилась в 1955-м и называлась Underwood portable typewriter.

В 1961-м Буковски чуть не умирает от газа, пытаясь покончить жизнь самоубийством, но неожиданный стук в дверь коммивояжера, который попытается впарить ему мыло по хорошей цене, разбивает эти планы. В 1964-м рождается Марина-Луиза, дочь, а в 1969 он пересаживается за Remington typewriter.

Но уже в 71-м меняет ее на Royal (Quiet De Luxe) и в том же году пишет “Почтамт”. Именно этой машинке мы обязаны сборникам «Эрекции, эякуляции, эксгибиции и истории обыкновенного безумия вообще» и «Юг без признаков Севера».

В 1975-м только для того, чтобы написать “Фактотум” переходит на Olympia Standard, но пишет на ней еще “Любовь — это Пёс из Ада”, “Женщины”, “Хлеб с ветчиной” и многое другое.

А потом этот чувак, Буковски, берет и выбрасывает Олимпию в окно, на голову каким-то парням, которые пришли помочится ему на крыльцо. Было это в 1983-м, пришлось покупать что-то новое — IBM Selectric. “Самая красивая женщина в городе”, “Истории обыкновенного безумия”, сценарий к фильму “Пьянь” и роман “Голливуд” были на написаны на этой машинке:

Это последняя печатная машинка Буковски, в 1991-м году он покупает Apple MacIntosh.

Буковски умирает в 1994-ом.

“Из дневника последних лет жизни”
“Мы живем, постоянно попадая в различные ловушки. Никто не может избежать западни. Главное понять, попался ты или нет. Если ты в ловушке и не осознаешь этого, тебе конец. Я думаю, все свои проколы я распознал и теперь пишу о них. Конечно, не вся литература должна быть об этом. Есть и другие вещи. Хотя можно сказать, что жизнь — западня. Писательство заманивает. Многие пишут, пытаясь угодить своим читателям. Так все заканчивается. Реальное продуктивное время жизни писателей невелико. Они посвящены и верят в свое назначение. На самом деле судья написанному только один — сам писатель. Когда он идет на поводу у критиков, редакторов, издателей, читателей — ему конец. А когда он идет на поводу у своей славы, ты можешь спустить его вниз по течению.
Каждая новая строка — начало, она не имеет ничего общего с предыдущими. Мы всегда начинаем заново. Литература, конечно, не единственный выбор. Человечество скорее проживет без писателей, чем без водопровода. В некоторых уголках мира их вообще немного. Я-то скорее проживу без водопровода, но я слаб. Ничто не удержит человека от писательства, только он сам. Если он по-настоящему решил, то будет писателем. Неприятие и насмешки только придадут силы. И чем больше будет препятствий, тем сильнее он станет, словно вода, прорывающая плотину. Когда ты пишешь, то не можешь проиграть, это заставляет твои ногти смеяться во сне, твои шаги становятся тигриными, ты стреляешь, ты стоишь лицом к лицу со смертью. Ты погибнешь в борьбе и с честью вознесешься в ад. Судьба — слово. Вперед. Будь шутом во мраке. Смешно. Смешно. Еще одна строка”.

Холодным декабрьским днем 1965 года два человека протолкнулись мимо кассира в конторское помещение пиццерии Эсперанцы. Один, широкий и коренастый, с трудом помещался в своем пальто. У него были рыжие волосы, широкое открытое лицо, он был молод, немного за двадцать. Другой был постарше, темный, высокий и худой латиноамериканец, одетый под пальто в костюм, белую рубашку и узкий черный галстук. Двое встали перед столом Артуро Эсперанцы, владельца заведения.

Рыжий, стоявший спереди, переступил с ноги на ногу, опустил глаза и с трудом перевел их на Эсперанцу. Он сглотнул, обернулся на темного товарища, и когда тот кивнул, повернулся обратно.

- Джо де Луи не любит ждать, — сказал он. – Ты заставил Джо де Луи ждать со среды. Он не привык к этому, и знаешь ли, не планирует привыкать.

Рыжий замолчал, глядя на Эсперанцу. Темный наклонился к нему и тихо сказал: «Выругайся».

- Мудила, — сказал Рыжий и покраснел.

Эсперанца смотрел на них. Рыжий отвел глаза. Темный внимательно наблюдал. Эсперанца вздохнул.

- Мистер де Луи знает, у меня были проблемы. Я не хочу напрягать мистера де Луи – черт, я не совсем еще рехнулся. Я плачу, всегда плачу, и в этот раз заплачу, мне нужно немного времени. Сами посмотрите, что там творится.

Рыжий смотрел на Эсперанцу без выражения, и тот подумал, что сумел его убедить. В пиццерии и правда было пусто.

Рыжий переступил с ноги на ногу. Капли пота выступили у него на лбу. Несколько долгих секунд тишину нарушал только отдаленный звук машин. Наконец Темный наклонился к нему и сказал: «Разве Джо де Луи волнуют проблемы этого парня?»

Джо де Луи не волнуют твои проблемы. Он бизнесмен, а не жалобная книга. Это его деньги, и он хочет их получить… Он не жалобная книга, — Рыжий облизал губы. – Мудила.

- Все, что у меня есть, — сказал Эсперанца, — принадлежит мистеру де Луи, но сейчас у меня нет ничего. Заходите через…

Темный перебил его, обратившись к Рыжему: «Стукни его разок и спроси, как ему это нравится».

- Ох!

- Нравится?

Эсперанца потирал глаз. Темный опять обратился к напарнику: «Теперь скажи ему».

Рыжий сказал: «Раздобудь до завтра деньги или увидишь, что будет», — он начал поворачиваться, остановился на секунду, потом развернулся и вышел из комнаты. Перед тем, как последовать за ним, Темный пожал плечами: «Он новенький».

История развивалась так. Джо де Луи родился в Неаполе в 1915 году под именем Луиджи Кастеллано. Он был сиротой, отец погиб на Мировой войне, мать – от холеры немногим позднее, он был на попечении у пожилой тетушки, но в действительности воспитывался на улице. Это не ожесточило его, как многих детей, осиротевших от войны и болезней. Он научился клянчить и красть, делал это без стыда, но и без развязности. Для него это была форма жизни, а не протеста, и даже подростком он обладал приветливым хладнокровием, которое создавало приятное впечатление.

В шестнадцать лет, коренастый и уже начинающий лысеть, Луиджи переехал в Нью-Йорк по приглашению кузена. Здесь он переименовал себя в Луи Каслза, хоть так никогда и не приспособился к английской речи. В двадцать два, все еще в бандитской компании, он переехал в Кливленд. Воображая себя дамским угодником, он стал звать себя Лу Адонис. Когда рычащий пьяница, утверждавший, что он друг Джо Адониса, сломал ему ногу ломом – «это будет тебе предупреждением!» — он назвался Джо де Луи.

Де Луи крутился в Кливленде много лет. Его имя не слишком часто всплывало в разговорах местных авторитетов, да и эти редкие упоминания не свидетельствовали о многообещающем будущем.

- Кто такой де Луи?

- Жирный малыш. Лысый жирный малыш.

- Да он жирный, его прозвали Джо Купол.

- Нет, Джо Купол тощий. Он на южной стороне, вместе с этим поцем Лу Никлзом.

- Это Джонни Купол.

- Джонни, да. Но это не де Луи.

- Так кто этот парень, о котором я говорю? Кто этот козел?

- Может, это ээ…

- Точно не де Луи?

- Не де Луи, говорю ж тебе. Только кто тогда де Луи?

Несколько лет ничего не происходило. Наконец, в 1962-м за карточной игрой с подельниками, которые теперь были сильно младше его, де Луи заговорил о новой жизни.

- Может, нам свалить?

- Давай, Джо. Куда мы двинемся, Джо?

- Я думаю, может, нам свалить… — он обвел глазами сидевших за столом, — …в Минаполис.

- Давай, Джо! А почему в Миннеаполис, Джо?

- Увидите, — Джо энергично закивал головой. – В Минаполисе хорошо. Увидите.

- О’кей, Джо, давай.

Такой выбор казался странным. Миннеаполис был ничьей территорией; местные шведы, поляки и немцы никогда не организовывались по примеру восточных городов. Но организовывать было нечего, в городе не было серьезной преступности. Было много красочных озер и вежливых людей. У многих были лодки. Летом жители занимались водным спортом, зимой – катались на лыжах. Вялый северный народец был невосприимчив к большим страстям и великим бедам, на которых традиционно разрастается преступность.

Настоящая причина именно такого выбора была, как часто бывает с великими планами, весьма простой. Джо де Луи полагал, что Миннеаполис значит на оджибва «Новый Неаполь», скучал по своей малой родине и думал, что узнает в озерах заливы Средиземного моря, а прочие сходства обнаружатся по прибытии.

Перебравшись туда и получше разобравшись в предмете, он утешил свое разочарование приятностью места. Тем более, убийство Кнутсона было уже организовано.

Кнутсон был выбран более-менее случайно. Шайка де Луи ошивалась в городе уже несколько недель, ничего не сделав, и надо было кого-нибудь убить, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений. Поэтому Де Луи и его правая рука Доменико Каччи хотели сделать казнь публичной, а стеклянная витрина обувной лавки Кнутсона выходила на Хеннепин-авеню. Убийцу не хотели привлекать из собственных рядов, поскольку ее только оперившихся членов могла обескуражить первая же неудача. Выписали двух профессионалов, Кенни Бойлза и Маурицио Мими Чикаго, де Луи устроил для них прием накануне дела.

Приезд Бойлза и особенно Мими Чикаго, человека с репутацией, вызвал оживление среди бойцов де Луи. На вечеринке они приближались к Чикаго с неловким дружелюбием посредственных бейсболистов перед только что подписанной звездой.

- Здорово, Мими, я Джо Росси.

Чикаго промычал.

- Здорово, Мими, я Майк Витале, как Чикаго?

- Откуда мне знать, я из Филадельфии. Чикаго – мое имя, сраный идиот.

- Как поживаешь, Мими? Джоуи Скрэгс.

Мычание.

- Привет, Мими, Тони Граццо. Как там дела?

- Откуда мне знать, как дела? Чикаго – мое имя, сраный идиот.

Вечеринку признали успешной, несмотря на то что Чикаго выражал ко всем открытое пренебрежение, а обделенный вниманием Бойлз провел весь вечер в унынии. Так или иначе, на следующий день Чикаго и Бойлз пристрелили Кнутсона без происшествий, если так можно выразиться, и уехали из города.

- Все айовские шлюхи должны работать на меня.

Шлюхи – это происходило через несколько дней после убийства Кнутсона – не знали, что и подумать. 157-сантиметровый де Луи не внушал, на первый взгляд, желания подчиниться. Его лицо еле возвышалось на кафедрой, а несколько оставшихся волос были зачесаны на лысину. Он напоминал дамам Бэби Хьюи, но его отличный костюм произвел на них впечатление. К тому же они разглядели в маленьком джентльмене старомодный шарм, пусть и не знали как это обозвать.

Обстоятельства этого призыва были если не тревожащими, то уж точно странными. Дамы были пойманы на улицах необычно вежливыми итальянцами и свезены со всего города на воронках. Теперь тридцать проституток сидели на складных стульях в пыльном зале.

- Мистер де Луи не так уж ловко говорит по-английски, так что я, девочки, введу вас в курс дела. С этого дня мы забираем половину ваших денег. Многие из вас отдают больше своим сутенерам, так что без жульничества. И мы сделаем для вас что-то, чего сутенеры не делали: вы попадаете за решетку, вы звоните нам, мы вас вытаскиваем. Если вашим парням что-то не понравится, направляйте их ко мне. Меня зовут Доменико Каччи.

- Он красавчик. Как он сказал его зовут?

- Минни Ка-Катчи.

- Минни смешное имя для парня.

- Все равно, он милый.

Каччи и правда был милым, хотя время от времени у него не закрывался рот. Он прочистил горло: «А если вам, девочки, расхочется платить – вспомните Кнутсона». Как и все в банде, он произносил «Натсона». Он повернулся, чтобы сойти с трибуны, но мысль заставила его вернуться: «И еще, отныне будете работать парами».

- Он очень хорошо одевается.

- У него есть стиль. Как он сказал его имя?

Девочек посадили в воронки и вернули на улицы. Тем, кто вспоминал это вечер позднее, он казался галлюцинацией без причин и последствий, больше они итальянцев не встречали. Это было связано с Кнутсоном, чьего имени, даже правильно произнесенного, они никогда не слышали.

Убийство не принесло результата, на который рассчитывала организация. Предполагалось, что убийцы в пальто дадут сигнал о прибытии оргпреступности, в газетах появятся кричащие заголовки, а рэкет станет жизнеспособным источником дохода. Но Чикаго и Бойлз разумно подождали, пока магазин не опустеет, и поскольку свидетелей не оказалось, полиция занялась поисками убийцы с мотивом. Выяснилось, что у Кнутсона была жена, а у той любовник по имени Эриксон, и они служили единственным алиби друг друга в злополучный вечер. Более того, подобно многим преуспевающим бизнесменам, Кнутсон застраховал свой жизнь в пользу жены. Одиннадцать пуль из двух разных стволов, извлеченные из него, объяснялись любовным сговором неверных шведов, которые предположительно опустошили свои барабаны в любовном исступлении. Передозировку насилия объяснили страстями, а не профессионализмом.

Когда незадачливым лютеранам предъявили обвинение, Джо де Луи оказался в двусмысленном положении. Ему хотелось оправдать любовников, не подставляя Чикаго и Бойлза. Он додумался до, как ему казалось, романтического решения: он сам обеспечит вдове алиби. Но когда он выступил с заявлением: «Миссис Натсон, она провела этот день со мной», — оно было встречено со скепсисом. Не только потому, что он неправильно произносил ее имя. Разъяренная миссис Кнутсон сама опровергла его слова. В результате ее и Эриксона признали невиновными в отсутствии улик, а Джо де Луи посадили за лжесвидетельство.

- Черт, — сказал он, когда зачитали приговор. Его криминальное прошлое сыграло зловещую роль: его приговорили к двум годам в Стиллвотере. «Ну что тут поделаешь», — сказал он.

Организация ничем не могла помочь своему боссу. Накануне ареста ему закатили вечеринку, напомнившую о Чикаго и Бойлзе.

- Увидимся, босс.

- Да.

- До скорого, босс, не кисни.

- Спасибо.

- Это ненадолго, босс.

Когда де Луи оказался в тюрьме, организация стала угасать. Сиу и Чиппева, жившие в южном городе, бесстрастно смотрели на смуглых средиземноморцев, которые обиняками говорили о блядях, числах и Натсоне. Всякого итальянца, забредшего в польский квартал, просто-напросто избивали. Шайке пришлось кормиться малюсенькой итальянской диаспорой, да и то без особого успеха. Организация так и не встала на ноги, и рыжий ирландский малец, терроризировавший Эсперанцу, был типичным представителем нового поколения бойцов.

Но вскоре всех взбудоражили новости из Стиллвотера.

- Слышали про босса? Какой-то гомик перерезал ему горло.

В атмосфере, когда статус требовал инсайдерской информации, а жизнь не предоставляла ее источников, слух быстро разлетелся, был многажды приукрашен, и все ему поверили. Когда история перестала ходить по кругу, она звучала примерно так:

В тюремном душе Джо де Луи отверг ухаживания заключенного, обвиненного в домогательствах к патрульному. Фрустрированный гомик возобновил домогательства на прогулке, во время игры в мяч, и снова был отвергнут. Страдая, он украл в столовой ложку и два месяца затачивал ее о стену своей камеры. Как только он изготовил пригодное к использованию оружие, ложку отобрали при шмоне. Настойчивый гомик украл другую ложку, потратил еще два месяца на ее заточку и перерезал ей горло ничего к тому времени не подозревавшего де Луи.

- Слышал про босса? Какой-то гомик перерезал ему горло.

На самом деле Джо де Луи, живой и здоровый, терпеливо отбывал свой срок в Стиллвотере, не страдая ни от гомосексуального интереса, ни от других напастей. Члены шайки не любили тюрьму и никогда его не навещали, да он и ждал этого от них и не подозревал, что его считают умершим.

- Слышал про босса? Какой-то гомик перерезал ему горло.

Доменико Каччи созвал собрание, чтобы обсудить ситуацию.

- Надо что-то сделать, — сказал он.

Один из парней кивнул:

- Вытянем спичку. Кто проиграет, пойдет в тюрьму и… — Он провел ладонью по горлу.

Каччи покачал головой:

- А если он попадет не в ту тюрьму?

- Попросит о переводе.

- Ну да. И ему откажут. Слушай, убивать этого конкретного педика нет никакого смысла. Это мог быть любой педик.

- И что, просто прикончим кого-нибудь?

Каччи кивнул:

- Так мне кажется.

- Он даже не должен быть гомиком. После смерти их не отличишь.

Это вызвало оживленную дискуссию, можно ли узнать по телу, был ли его хозяин педиком. Многие считали, что можно.

- У гомиков крошечные члены, — сказал один громила, скрючив мизинец.

- Откуда тебе знать, Раф?

- Это все знают.

- Все гомики.

Раздался смех.

- Прекратить, — сказал Каччи. – Ради босса мы удостоверимся.

Но убить гомосека в Миннеаполисе в 1963 году было легче на словах, чем на деле. Без сомнения, они существовали, но не собирались в общественных местах, по крайней мере, известных шайке де Луи. Высказали предположение, что стоит поискать получше, но что бы это могло значить, никто не знал. Дискуссия обострялась, пока Каччи не предложил раздобыть гомика у более космополитичных коллег из Кливленда. У него были знакомые, которые за разумную цену могли доставить все, что угодно. Идею приняли с облегчением.

Каччи из телефонной будки позвонил в Кливленд и обрисовал проблему, говоря через носовой платок. В Кливленде ответили, что немедленно пришьют педика и вышлют труп. Каччи заметил, что хотел купить живого педа, поскольку смысл был в том, чтобы осуществить месть в Миннеаполисе. На это ему ответили, что если дело в деньгах, за труп с него возьмут даже меньше, поскольку транспортировка живого человека связана со всеми теми же трудностями плюс с легальными последствиями похищения. Каччи разворчался. Кливленд, почувствовав слабину, ответил, что живого возить непрактично, и на очередное возмущение добавил, что не повезет живого ни за какие деньги. Каччи с грустью поддался. После непродолжительного торга из Кливленда подтвердили доставку трупа следующим вечером.

На следующий день мафиози стали собираться в гараже автосервиса, куда заказали доставку. Они все были там к половине седьмого, когда белый «понтиак боннвиль» дал два коротких гудка и был пропущен внутрь.

Водитель вышел и, обведя всех глазами, остановился на главном.

- Каччи? Джанни Барка. Твой мертвяк в багажнике.

Он открыл багажник и отошел. Внутри лежал мужчина средних лет, в кожаных штанах и спортивной рубахе, упакованный в сухой лед. Парни сгрудились вокруг. Многие из них не видели мертвых, кроме как на отпевании, хотя никто в этом бы не признался. Двое, по примеру Каччи, стали щупать и похлопывать труп, как придирчивые покупатели. Казалось, они были удовлетворены. Каччи тем не менее хмурился.

- Он мертв уже неделю. Этот парень не свеж.

- Он был в моем багажнике весь путь от Кливленда, — пожал плечами Барка. – Не так уж паршиво он выглядит для такого пути.

- Нет, выглядит он отлично. Умиротворенно. Я потому и говорю. Ты уверен, что он не умер сам по себе?

- Что ты порешь, как это сам по себе? Задери ему рубашку, там дырка от пули, видишь?

Каччи изучил рану на груди:

- Крови много вытекло?

- Крови? Ведра крови. Мы его почистили.

- Дурачок. Нам нужна кровь!

Барка пожал плечами:

- Я мысли не читаю.

- Господи, он совсем чистый, — Каччи потрогал рубашку. – Вы что, переодели труп?

- Ну да. – Несколько бойцов отпрянули в ужасе. – Купили ему новую рубашку. Хотели сделать все по первому разряду, — Барка сдержанно улыбнулся. – Виноват.

- Хм… — Каччи оправил рубаху. – А как вышло, что в новой рубашке дыра от пули?

Барка посмотрел:

- Черт. Наверное не купили новой рубашки. Дешевые ублюдки. Я говорил им, я думал вам нужен первосортный труп.

Каччи все еще хмурился:

- Значит, это та рубашка, в которой вы его грохнули?

- Ну да. Она ведь продырявлена.

- Но здесь нет крови вокруг отверстия.

- Я сказал, чтобы они постирали ее.

- Ты сказал, чтобы они постирали ее и купили новую?

- Нет-нет, дай подумать, я наверное сказал: «Когда прикончите этого придурка, купите ему новую рубашку или по крайней мере постирайте эту».

- Мы звонили тебе вчера…

- …в смысле, сделайте, чтобы он отлично выглядел. Я думаю, они ее просто постирали.

- Мы звонили тебе вчера…

- Сраные воришки, я дал им бабок, семь долларов, они сказали, что потратили их.

- Мы звонили вчера, а этот труп уже неделю на том свете, он несвежий.

- Он просто окоченел от сухого льда.

- Хм… — Каччи задумчиво обвел пальцем отверстие в рубашке, посмотрел на палец и неожиданно дал Барке подзатыльник.

- Ты чё?

- Они постирали рубашку, и кровь отмылась?

- Ну.

- Но порох-то нет?

Барка быстро осмотрел окружающие его лица. Теперь они толпились не у тела, а вокруг него. Он сглотнул:

- Я скажу вам правду. Я не знаю, что они сделали с рубашкой. Я не знаю, что с ней случилось, могу же я перепоручить часть дел? – Он покачал головой. – В чем я уверен, что вчера он был визжащим педиком, — он хихикнул. – А потом – бум!

- Что ты мне лепишь? – Каччи подошел к нему, уставившись в глаза. – Я уже десять лет в деле, и ты хочешь, чтобы я поверил, что этот парень умер вчера? Я скажу тебе, что произошло. Ты купил этот труп в морге, а может, даже спер, не заплатив. Потом ты выстрелил ему в грудь, засыпал льдом, привез сюда и хочешь, чтобы я поверил, что это свежий труп. – Каччи медленно погрозил пальцем. – Это нехорошо. Это неуважительно.

Барка быстро замотал головой:

- Все, что я знаю, вчера этот парень сосал члены, как полоумный.

- Мы не будем за это платить.

- Как это?

- Мы не будем платить.

- Тогда я увезу его. Я знаю, где я смогу на нем заработать.

- Ты его не тронешь.

Барку прогнали, мертвецу перерезали горло, ночью отвезли к собору Святого Павла и выбросили на ступени с бумагой на груди: «ЗА БОССА».

«Операция педик» — как они называли это между собой – была последним триумфом клана де Луи. Какое-то время она служила темой для разговора, так как Мими Чикаго и все последующее «юридическое говно» было уже проговорено до дыр. Но и эти беседы стали сходить на нет. Духовное разложение, начавшееся с заключения де Луи, продолжалось. Конечно, Каччи уважали и любили, но ему не хватало харизмы де Луи; он был Аароном при Моисее, приведшим всех в землю обетованную. Люди стали разбредаться, большей частью на восток, в Чикаго, Кливленд и дальше, на побережье. Те, кто остались, не удивились появлению слухов: «Слышал про Каччи? Его позвали в дело на Багамах». Комментарии Каччи сводились к многозначительному молчанию. Вскоре он действительно исчез, как все подумали – в подтверждение слухов, а на самом деле уехал работать в фирму своего зятя, обслуживающую салоны красоты. Люди продолжали разъезжаться. Оставшиеся легализовались, некоторые, устроившись на работу в некогда терроризируемой итальянской диаспоре.

Когда де Луи был освобожден в 1965 году, его шайка исчезла. Он, никогда не жаловавшийся, не унывал и на этот раз, но удивлялся. Однажды, проходя по улицы Маркет, он наткнулся на Джорджо Кокковидзо, которого все звали Кокос и который теперь чинил кондиционеры.

- Привет, Кокос!

- Здорово, босс.

- Эй, Кокос, — сказал де Луи, всплеснув руками. – Чё было-то?

- Мы думали, ты умер.

Де Луи задумчиво на него посмотрел, а затем кивнул: «А-а…»

На скудные тюремные сбережения де Луи купил на окраине города парикмахерскую на два посадочных места. На витрине повесил табличку: «ХИППИ НЕ ОБСЛУЖИВАЮТСЯ». У него появилось несколько постоянных клиентов, большей частью пожилых, бизнес шел ни шатко ни валко. В 1967 году он снял табличку и повесил новую: «ПРИЧЕСКИ УНИСЕКС», но это никого не ввело в заблуждение.

Днем 12 сентября 1968 года Пит Питерсон, почтальон на пенсии, зашел сделать свою обычную стрижку. Де Луи сидел на кресле, на животе у него лежал раскрытый номер Field and Stream.

- Эй, Джо, Хамфри поборет этого сукина сына Никсона, как думаешь?.. Джо?

Джо де Луи похоронили в могиле для бедных. Парикмахерскую арестовали за долги, а два года спустя снесли, чтобы построить банк.

однажды в зону попали два мужика. хорошие мужики. на свободе они были пидоры. и вот они попадают в зону. там закон. петухи и всё такое. там пидоров ненавидят. ну и естественно они решили скрыть что они пидоры. никому об этом не сказали. а там на зоне закон свирепствует. если ты сел на стул где до этого сидел пидор то ты и сам уже пидор. если ты ел случайно из одной миски с пидором то ты пидор. если ты скажешь например — «ребята, вы что, меня за пидора какого держите?» — всё, тебе пиздец, ты уже пидор. что ж такое, блядь, что ж они такие ритуальные там? как древние. вот. и там конечно были свои пидоры. их все презирали, били, пиздили, ебали в разные точки, в жопу, и в другие места. эти пидоры были как бы неприкасаемые. они ползали по полу, забирались под нары, спали у параши, питались объедками. это были уже как бы не люди. имена у них отсутствовали. и вот наши два персонажа за ними наблюдают. думают: эх эх эх что же это вы ребята так опустились. что же это вы себя не уважаете. и наши два героя приходят к выводу что эти самые пидоры очень духовно слабые люди, потому что дали себя опустить. действительно оказалось что это люди безвольные потому что те у кого была сила духа те не стали пидорами. а эти которые пидоры те на свободе были не пидоры. они наоборот ненавидели всё это дело. некоторые из них на свободе ебали несовершеннолетних девочек-целочек. за это их и посадили в тюрягу. и за это их сделали пидорами. статья изнасилование — это всё. бедненькие они это там скрывают а потом это узнают через гонцов. и всё если ты трахнул типа изнасилование то тебя делают пидором. а если трахнул ребенка то тебя могут и убить. так что у них там закон как в мафии, нельзя обижать женщин. вот, и эти несчастные в общем люди, которые на свободе ненавидели однополый секс, так они теперь — пидоры. и все им с презрением говорят — пидоры. в унизительном смысле. и вот наши два героя, они были крутые и никто на зоне никогда не догадался что они пидоры. по характеру они оба были крутые мачо. и вот рассказ наш заканчивается тем что наши два героя сидят в каптёрке пьют водку потому что они там уже как блатные стали. им хорошо. они сейчас будут трахаться. никто в каптёрку не придёт. у них ключи от каптёрки свои. а те которые пидоры, те им подносят чаёк-хуёк, водочку. а хуй сосать они им и не дадут, потому что это противные для них мужики в сексуальном смысле потому что в душе эти слабые люди вовсе даже и не пидоры. и вот один из наших двух главных героев другому говорит: слушай. мы с тобой настоящие люди. мы крутые. а вот они — пидоры. всё. потом они начинают трахаться. и думают — да. мы крутые, а те — пидоры. всё. потому что выражаясь философским языком — есть пидоры и пидоры. всё.

ГЛАВА 1. ПОДАРОК ЛИВНЯ

Как все чилийцы, Каракатица разговаривала, что-то мурлыча себе под нос; смеялась по любому поводу, даже когда умирал кто-нибудь известный; пила красное вино, пока не валилась наземь, — а проснувшись, обнаруживала, что туфли украдены; ела лепешки и ежиные языки под зеленым соусом, с приправой из обжигающего свежего перца; если карабинеры избивали дубинками «подстрекателя», отворачивалась, притворяясь, что ее здесь как бы и нет; но она была не чилийкой, а литовкой. В двухлетнем возрасте ее доставили в порт Вальпараисо: с одной стороны — мать, огненно-рыжая толстуха, говорившая только на идиш, с другой — отец, вялый, длинный (два метра десять сантиметров), безобидный, как птичка, и практиковавший предельно земное ремесло мозольщика: посредством молитв он удалял наросты с ног. Его звали Авраам, а супругу — Сара. Долгие годы он мечтал о сыне по имени Исаак, «приносящий веселье». И когда после многих тревожных усилий, через десять месяцев — беременность, малокровие, щипцы, кесарево сечение, тугая перевязка, — Сара разрешилась девочкой, несгибаемый Авраам дал ей это имя. Однако девочка, еще до того, как начала ходить, разражалась при слове «Исаак» гневным ревом, и успокаивала ее лишь ложка меда. Тору в переводе на ладино она не стала даже открывать, и первой ее книгой оказался «Горбун» Поля Феваля. Анри де Лагардер просто пленил девочку, и она принялась ходить согнувшись и косолапо: носки туфель торчали в разные стороны, а руки висели под прямым углом к телу. Никто не позаботился о том, чтобы разогнуть ее обратно; так возникло прозвище «Каракатица». Имя, обрекавшее на страдания под градом насмешек, было отброшено, осталось одно прозвище. Девочка поняла, что ей суждено стать злобной каракатицей, защищенной от мира панцирем. В одиннадцать лет она переломала своим сверстникам с десяток носов, и ни одна школа не соглашалась ее принять. У Авраама — между уничтожавшим мозоли бормотанием и походами в синагогу — явно не оставалось времени для воспитания дочери. Каракатица выросла поэтому на улице. Она много чему научилась, как то: продавать дрянные часы втрое против их настоящей цены под тем предлогом, что они краденые, красить в черный цвет копыта лошадей, принадлежавших похоронщикам, мыть и расчесывать собачек дорогих шлюх, изготовлять «контрабандный виски» из чая, сахара-сырца и аптечного спирта. В тринадцать лет у нее умер отец и случились первые месячные. Каракатица забралась голая верхом на гроб и стала изображать скачку, окрашивая кровью простое нелакированное дерево. Сара, при поддержке тут же возникшего нового мужа, прогнала ее из дому. Каракатица, с трагической маской на лице, объехала всю страну — длинную, тощую, непонятную, как ее отец, — и осела наконец на самом севере, в Икике, засушливом портовом городе. Туда спускались с гор пропивать жалованье добытчики меди и селитры, не обращая внимания на заполнявший улицы запах гниющей псины: он шел от фабрик рыбной муки. Каракатица устроилась служанкой в Испанский клуб — здание в «арабском» стиле, архитектора которого вдохновили картинки из «Тысячи и одной ночи» (потрепанное французское издание 18… года). Сгорбленная фигура Каракатицы портила посетителям аппетит и ее определили на уборку отхожих мест. Через год у нее начали пробиваться усы. Невзирая на увещевания хозяина-арагонца, Каракатица отказалась их сбрить. Когда увещевания сменились издевательствами и оскорблениями, Каракатица своеобразно заявила о своем увольнении: спустив невежливого хозяина с лестницы. После чего задала трепку двум официантам, которых посетила несчастливая идея вступиться за хозяина: тот лежал на разноцветных кафельных плитках с парой сломанных ребер, исторгая скорбные стоны. Каракатице удалось скопить сколько-то денег, продавая в туалете почтенным членам клуба кокаин, смешанный с тальком. На эти деньги она открыла лавку, где занялась куплей-продажей золота. В конце концов ей пришлось освоить ремесло зубодера. Дело в том, что пьяные горняки, спустив за две-три ночи полугодовой заработок, вставали в очередь у двери лавки, чтобы продать свои золотые коронки и пить дальше. Прошло два года, отмеченных засухой. Затем у горных вершин собрались тучи, небо почернело, послышался гром, показались молнии — и хлынул ливень, причем капли были с голубиное яйцо. Так продолжалось три дня. Никто не смел высунуть нос на улицу: ливень пробивал насквозь любой зонтик. Укрывшись в полутьме лавки, лишенная выпивки, Каракатица внезапно — в первый раз за свою жизнь — осознала, что она одинока.

Ей представился собственный скелет: тяжелый, холодный, он мог принадлежать кому угодно. Этот чужой костяк обрастал плотью, и Каракатица не испытывала к ней ни грамма теплых чувств; неприязнь к самой себе рождалась у нее в желудке, чтобы дойти до горла и произвести там глухое, неотступное жжение. Душу как бы пронзили гвоздем, и посреди студенистого мира она была обречена корчиться вечно. «Кто я? Может ли хоть кто ответить? Но как — ведь меня никто не видел? До чего мне больно! Я — рана, которая хочет зарубцеваться под чьим-нибудь взглядом. Лягушка, которой не превратиться в принцессу. Паяц, который может подарить только отвращение к себе. Мир равнодушен ко мне: что за пытка!» Она прислонилась к стене, покачиваясь вправо-влево, впитывая всеми порами своего тела мрак помещения, пока не стала совсем черной: тень, готовая завыть, как собака, из-за отсутствия у нее тела и души сразу.

Капли звонко стучали по цинковой крыше. Но вот сквозь их барабанную дробь прорвался крик — такой резкий, что казалось, уши протыкают тонкой иглой. Только стопроцентно женская глотка способна была издать такой звук. У Каракатицы, неизвестно почему, родилось материнское чувство к этой самке, угрожаемой смертью. Вооружившись железной палкой — предназначенной для устрашения выпивших шахтеров — она выбежала на улицу.

Небо окутывал покров из серых туч, собранных в плотные складки. Вдали наблюдался некий бледный призрак, который понемногу приобретал все более отчетливые очертания. Каракатица увидела, что к ней бежит женщина с белой — белее белого — кожей: мука, соль, мрамор, молоко, саван. Преодолев водяную стену, женщина упала в ее объятия, трепеща, словно подстреленный альбатрос. Ростом она была примерно с отца Каракатицы. Мощные ступни, груди и ягодицы необъятной величины, и совсем молодая; но под сумасшедше моргавшими ресницами обнаруживались розовые старушечьи белки. Ветер трепал ее белую шевелюру, открывая плечо со следом глубокого укуса. Ее преследовали трое буддийских монахов в шафрановых одеждах, возбужденно принюхиваясь, рыча и брызжа слюной. Белокожая женщина укрылась за плечом Каракатицы, как за щитом. Та замахала железной палкой:

- Пошли вон, вонючие китайцы! Еще шаг, и я размозжу вам башку!

Монахи секунду помедлили и, не отводя своих взглядов от мраморной плоти, плохо прикрытой узким телом Каракатицы, выпростали руки из рукавов. Тридцать длинных, острых как наваха ногтей угрожающе протянулись в сторону жертвы. Не в силах отразить натиск, Каракатица ударила палкой по земле.

- Чтоб вы провалились!

Земля повиновалась ей, издав необычайной силы рык. Разверзлась гигантская яма, куда с криками полетели преследователи. Затем пропасть, удовлетворившись сделанным, закрылась. Дождь перестал, выглянуло солнце, чтобы царствовать еще два года и, прославляя возвращение света, мимо радужным облаком промчались тысячи попугайчиков, хором повторяя: «Альбина, Альбина, Альбина…»

Огромная женщина выражала свою признательность детскими всхлипами и вовсе не собиралась куда-нибудь идти. Похоже, для нее не было другого пристанища в этом мире, кроме объятий Каракатицы. Та отвела ее к себе, усадила в кресло и с непривычной нежностью принялась смазывать йодом рану на плече.

ГЛАВА 2. В ПОИСКАХ НЕВИДАННОГО

Альбина (так, в согласии со словами попугайчиков, окрестила ее Каракатица), как выяснилось, потеряла память. Не раз она бормотала что-то на непонятном языке: «Ом бадзра пуспе ахум сваха», или еще: «Бьямс дан сньин рье бтан»…Первое время ее надо было купать, кормить с ложечки, учить ходить в уборную. Альбина оказалась способной. Через полгода она уже могла говорить по-испански и ухаживать за собой, но сохранила невинный взгляд: в нем читалось, что все вокруг — абсолютно все — она видит в первый раз.

Каракатица попыталась кое-что разузнать, но никто не заметил, как в порту швартовался корабль из Азии. Возможно, он прибыл во время ливня, пока портовые рабочие прятались от атакующих капель, а отчалил как раз в то время, когда дождь уже стихал. Кто знает! Тайна эта так и не разъяснилась. Единственным следом прошлого у Альбины осталась татуировка — там, где начинается глубокая лощина между ягодицами: змея, пробитая тремя гвоздями, которые образовывали букву Т.

В рабочее время Каракатица одевала Альбину в белый халат: обмахивать потных шахтеров веером из грубой бумаги. Те, разинув рот, созерцали могучие холмы, обтянутые льняной тканью и забывали про зубы, вылетавшие вместе с коронками. Ведь бледные женщины, подобные Альбине, не встречаются в тех краях: солнце за считанные часы дубит самую стойкую кожу. Вечером, испуская обезьяний рев и размахивая железной палкой, Каракатица выгоняла ненасытных пьянчуг, зачарованных выпуклостями Альбины. После этого она запирала лавку, посыпала пол порошком против насекомых и садилась в кресло, изображая на лице недовольство; но при этом прикрывала веки, чтобы из-под них не просочился радостный взгляд. Альбина скидывала рабочую форму и, оставшись голой, готовила разные вкусности: мясо и овощи, нарезанные в виде цветов, где острое, кислое, горькое и соленое беззастенчиво смешивались со сладким. Поглотив пищу, Каракатица громко рыгала, объявляла, что хочет спать, расстилала матрас. Огромная женщина уединялась в уборной, где пускала струю, наверное, белую, как она сама: «Не моча, а молоко, точно говорю!». Каракатица ложилась на спину — одетая с ног до головы, чтобы скрыть свое уродство, — и, раскинув руки, притворялась спящей. Альбина приходила на цыпочках, устраивалась рядом и, положив голову на плоскую грудь своей спасительницы, мгновенно засыпала. Тогда Каракатица открывала глаза и час за часом прислушивалась к храпу Альбины, напоминавшему гудение тромбона. Когда же сон побеждал ее саму, она приоткрывала рот и принималась издавать такие звуки, от которых сотрясались стены, пол и потолок. Альбина вставала, уходила на пляж, плавала между фосфоресцирующих волн, похожая на светляка. Потом возвращалась домой, готовила завтрак и будила Каракатицу, целуя ее ноги. Та пробуждалась, краснея от удовольствия, и восклицала с притворным отвращением: «Черт побери, еще одни день!»

Несколько месяцев протекли незаметно, как течет спокойная река. Поскольку Каракатица не верила ни в какого бога, чтобы поблагодарить его за неожиданную милость, то она водрузила над дверью чучело попугая, а под ним — семисвечник.

- Святая птица, если все это должно закончиться, то пусть конец придет как можно позже!

Может быть, Каракатица ошиблась в птице или та оказалась глухой, но только через некоторое время перед лавкой торжественно возникли четыре карабинера с ордером на арест.

- Гражданка такая-то, владелец Испанского клуба обвиняет вас в вооруженном нападении и торговле кокаином. Идите с нами, а если не пойдете, мы поведем вас силой.

- Три года, как этому мудаку арагонцу сломали ребра! И вот он решил отомстить! Альбина, а как же ты? Ты даже зуба не сумеешь вырвать… А ведь меня могут продержать долго: с этими ребятами шутки плохи.

- Не волнуйся, Каракатица, я не умею обращаться с щипцами, но зато дружу с ножницами.

И Альбина, повысив голос, спросила самых изнуренных шахтеров:

- Кто будет стричься у меня?

Те рявкнули в один голос: «Я!», выплюнув при этом клочки ваты, затыкавшие им дырки во рту.

Предварительное заключение продлилось сорок дней. Поскольку ни один член клуба не пожелал уронить свое доброе имя и выступить свидетелем, а ребра арагонца давно уже срослись, то Каракатицу освободили — к большому облегчению карабинеров, не выносивших сопения этой мерзкой паучихи в углу одиночной камеры.

Каракатица протерла глаза. И вот это — ее маленькая контора по удалению зубов? Скромный когда-то фасад был выкрашен в лиловый цвет; на месте непрочной деревянной двери — металлическая штора; над окном раскачивался красный фонарь. Включенный на полную мощность граммофон играл что-то вроде болеро. Каракатица прикрыла веки, будто встретилась с покойником, и заглянула внутрь. Множество молчаливых, неподвижных мужчин, по виду — впавших в транс, глядели в угол комнаты, где, стоя на деревянной бочке, Альбина в крошечных трусиках демонстрировала свои необъятные груди и покачивала бедрами в такт музыке. Время от времени кто-нибудь поднимался и сомнамбулически брел через комнату — засунуть купюру за резинку альбининого одеяния. Несмотря на темноту, комната освещалась одним только попугайским семисвечником: белизна Альбины разгоняла мрак.

Каракатица приготовилась было издать свой обезьяний крик, разгонявший блох. Однако ее остановил взгляд Альбины, чьи розовые зрачки ярко блестели. Великанша спустилась с бочки и прошла между посетителями; те расступились перед белой плотью, как перед раскаленным железом. Подойдя к Каракатице, Альбина встала на колени и начала целовать ей пальцы на ногах.

- Госпожа вернулась!

Публика зааплодировала. Каракатица, изображая на лице улыбку, скорчила совсем уж невероятную гримасу.

- Друзья, на сегодня закончено! Приходите завтра с утра, мы придумаем что-нибудь получше!

Не двигаясь, шахтеры устремили на Альбину вопросительный взгляд. Та подтвердила:

- Все, расходимся!

Мужчины повиновались без тени возмущения.

Обе женщины подсчитали, что в комнате четыре на шесть метров могут поместиться стоя, притиснутые друг к другу, больше ста человек. Надо было лишь оставить немного места для движений рук, чтобы зрители могли пить красноватую мистелу, — Каракатица готовила ее просто отменно. Мистелу делали так: в воду клали сахар и корицу, затем доводили до кипения — и когда она коричневела, добавляли водки.

Кроме того, решено было купить вертелы, чтобы жарить разное мясо — вымя, сердце, почки, печенка, филейные части. Каракатица гордо намалевала на вывеске: «Клуб ‘Идеал’» и прибила ее к лиловому фасаду. Вместо бочки в углу комнаты соорудили треугольную платформу. И в довершение всего, трусики Альбины теперь были усеяны серебристыми блестками.

Клиенты — угрюмые шахтеры, с тусклым взглядом и каменными лицами, — заполняли комнату и замирали под гипнозом белой богини. Мистела была крепкой, после дюжины стаканов у человека подгибались ноги. Он шатался, пускал слюни, но поддерживался в стоячем положении и теми, кто выпил поменьше. Поздно ночью Каракатица прекращала разносить мясо и выпивку, выключала граммофон и накидывала на Альбину черное покрывало, словно на гипсовую статую. Горняки выползали задом наперед, долго прощаясь и крестясь напоследок. Компаньонки окуривали помещение, считали выручку, прятали ее за попугаем.

Дни скользили отныне мягко, точно шелк. Мужчины воистину обожествляли Альбину. Ни один из них, сколько бы ни выпил, не позволял себе оскорбить живую Мадонну. Каракатица, осознав всю глубину их экстаза — где вульгарное желание претворялось в подобие мистического поклонения — стала прислуживать в священнической рясе. Работа начиналась в восемь вечера, а заканчивалась в шесть утра. Женщины вставали поздно и шли на пляж; Альбина часами собирала агаты. Иногда в поисках красных камешков они забредали далеко между пустынных скал. Каракатица безмерно радовалась: ее, совершенно нечувствительную к природе, занимала лишь собственная смерть, а незамутненный взгляд Альбины, для которой все было чудом, открывал ей мир. Благодаря этому невинному обожанию, этому переживанию каждой секунды как высшего счастья, Каракатица впервые пригляделась к благожелательному свету звезд, оценила траурную красоту жаб, прислушалась к песне тунца, объяснявшегося в любви к океану, поняла, что тени мух — это буквы священного алфавита, узнала, что от каждого камня исходит свой особый запах. Дело в том, что по-детски непосредственная Альбина видела мир навыворот, будто ее подвесили за ноги. Слушая птичье чириканье, она рассуждала:

- В порядке важности сначала идет щебет, затем уже птица. На самом деле щебет был создан, чтобы существовала птица. Не наоборот.

Каракатица взволнованно отвечала:

- Я подарю тебе тетрадку, записывай туда все свои мысли, — и палочкой на песке учила ее письму. Альбина же взамен научила Каракатицу целоваться.

- Представь, что я мужчина (хриплым голосом).

- Не могу, в тебе от мужчины меньше, чем в любой другой женщине!

- Давай же, сделай усилие! Представь, что я страшно сильная и могу держать на руках всю землю. Отвлекись от всего, смотри, ты перестала давать, а только берешь, берешь, берешь. Представь, что твои губы — смерть, а мои — жизнь, и хватай, хватай!

Когда Альбина целовала ее, Каракатица скрючивалась обычным образом, превращаясь в упругий шар, и покрывалась гусиной кожей. Она сжималась еще больше — до хруста костей — в объятиях Альбины, чтобы внезапно обмочиться. А та, перед тем как начать поцелуи, рисовала себе грязью усы и бороду. Каракатица размягчалась, чувствуя себя пробкой, что несется по бескрайнему океану. Когда же подруга размыкала объятия, она растягивалась на сухом песке, глядя в безоблачное небо, и от нее как бы оставалась одна голова. Это было просто нелепо — и Каракатица вновь скорчивалась, оцепенев, пускалась в путь между скал, обнимала встреченные по дороге кактусы, зная, что колючки не причинят ей вреда.

Счастливые дни закончились с появлением Вздутой Ноги, городского инспектора по налогам и штрафам. Он беспрестанно сморкался; на рубашке цвета хаки расплывалось потное пятно в форме таракана; левая нога была вдвое больше правой и не вмещалась ни в один башмак, так что приходилось надевать альпаргату5, странно выглядевшую по соседству с лакированным ботинком. Речь его, лишенная всяких эмоций, сопровождалась выдыханием водочных паров.

- Значит так, подружки, посмотрим на правонарушения: отсутствие лицензии, несоответствие санитарным, техническим и моральным нормам. Вы не ведете бухгалтерии, не соблюдаете противопожарные правила, не платите налогов и скрываетесь от проверок муниципальных властей. Так вот, если вы не договоритесь со мной по-хорошему, клянусь своей распухшей ногой, я пришлю стражников, и они вас арестуют, а затем как следует потрясут!

- И что ты предлагаешь, белобилетник? — спросила Каракатица с трагической миной. Если этот выродок изобличит их как лесбиянок, то они, как и прочие гомосексуалисты, по приказу генерала Ибаньеса будут сброшены с самолета в море, в наручниках и с гирями на ногах.

Вздутая Нога усмехнулся, став похож при этом на циничного мальчишку, поглядел на груди Альбины и командирским голосом продолжил:

- Я буду заходить за два часа перед открытием, чтобы донья Белозадая показывала мне все свои прелести! Уверен, что с течением времени вы оцените пользу моих посещений, поскольку, кроме разнообразных качеств, я выделяюсь еще и количеством, то есть количеством сантиметров, и в этом смысле ничем не уступаю жеребцу. Причем сеньорита должна выказывать как можно больше пыла: льготы будут длиться, пока она мне не надоест, а после этого — каталажка и соревнования по прыжкам в воду. Закон неприятен, но это закон.

- Сеньор инспектор, у моей подруги, к сожалению, месячные. Сегодня понедельник. Приходите в пятницу, и она примет вас, как вы того заслуживаете…

Вздутая Нога усмехнулся, пригладил усы и бросился на Альбину, запихнув язык глубоко ей в рот. Затем вытер губы о черную рясу Каракатицы, развернулся и удалился, насвистывая военный марш.

В пятницу Каракатица ждала его за полуоткрытой дверью. Посередине комнаты был расстелен матрас. Негромко играл граммофон, водруженный на треугольную платформу. Обнаженная Альбина под музыку вращала лобком, густо покрытым светлыми волосами.

Вздутая Нога с искаженным от желания лицом начал раздеваться. Когда он приготовился снять брюки, Каракатица поднесла ему стакан горячей мистелы. Тот проглотил ее одним духом.

- Все, хватит! Теперь, донья Уродина, отправляйтесь вон, если не хотите, чтобы я вышиб вас своей большой ногой! А ты, белая попка, ложись сюда, раскрой пошире свою киску, отдайся хозяину!

Сказав это, он расстегнул две пуговицы на ширинке и, не успев притронуться к третьей, повалился на пол спящим. Каракатица, подойдя к нему, кольнула здоровую ногу булавкой. Тот, не пошевелившись, по-прежнему громко храпел. Вдруг Альбина с каким-то непонятным стоном склонилась над ним и укусила за плечо. С куском вырванного мяса в зубах она моргала так, словно пробудилась от долгого сна. Каракатица тут же вычеркнула эту сцену из своей памяти.

- Аптекарь не соврал: пять таблеток снотворного подействуют даже на слона! Одевайся, Альбина, а я раздену этого типа.

Они положили в кошелек деньги, спрятанные за попугаем, сожгли одежду инспектора, заперли дверь и поехали на велосипеде-тандеме в сторону севера, по узкой прибрежной дороге.

- Альбина, я знаю, есть такое место, где не пахнет гнильем, где происходит необычайное: прекрасный город, похожий на тебя, без всяких Вздутых Ног, готовых на тебя покуситься! Давай путешествовать, пока не найдем его!

ГЛАВА 3. ШЛЯПНИК-ПРОВИДЕЦ

Каракатица работала ногами спереди. Альбина, сидя сзади, механически двигала гигантскими ступнями и, не заботясь об управлении, писала в своей тетрадке: «Не знаю, куда я еду, но знаю, с кем. Не знаю, где я, но знаю, что я здесь. Не знаю, кто я, но знаю, что я чувствую. Не знаю, как избежать удара, но знаю, как на него ответить. Не знаю, как отомстить, но знаю, как спастись бегством. Не знаю, что такое мир, но знаю, что он — мой. Не знаю, чего я желаю, но знаю, что желаемое мной желает меня». Так они вдвоем покинули Икике. Покрытые толстым слоем пыли цвета кофе с молоком, показались фабрики рыбной муки, извергавшие густой дым, который вылетал из трубы, чтобы достичь земли и пустить в ней корни. Острый смрад от жуткого мяса, гниющих внутренностей забивался в поры кожи, заражал кровь, пытался изъязвить душу. Каракатица пересадила Альбину вперед и уткнулась носом в ее могучее плечо. Зловоние было стаей демонов, рожденных внутри ее кишок, а благоухание белой кожи — оправданием мира. Дыша осторожно, они преодолели два десятка километров. За пологим берегом открылся океан, распространявший соленый запах вплоть до подножия гор; те отвечали на щедрую ласку тысячью ароматов охристой земли.

- Давай остановимся: подышим воздухом, поедим. И заметь, Альбина: стоит мне пройтись по кромке берега, вдоль скал, как меня оцепят со всех сторон крабы.

Так и случилось: сотни морских животных выползли из своих убежищ и принялись преследовать Каракатицу. Женщинам нетрудно было поймать пару из них, вскрыть, испечь мясо на раскаленном камне и съесть в окружении созданий, льнувших к ногам той, которую они считали своей повелительницей.

В замочную скважину проник луч света и задержался на лбу Вздутой Ноги. Он проснулся, не сознавая, что раздет. Затем он поднял здоровую ногу и почесал ею за ухом; пошел на кухню, где полизал снег, застывший на морозилке. Дверь не подавалась, так что ему пришлось приподнять несколько досок, устилавших пол, и пальцами прорыть ход в глинистой почве. Оказавшись снаружи, Вздутая Нога завыл на умирающую луну и стал принюхиваться к земле.

- Ммм… здесь они остановились и сошли… ммм… здесь помочились и… ммм!..

Урча от удовольствия, он набросился на альбинины какашки. За этим постыдным занятием его и застигла береговая охрана. После хорошей трепки, невзирая на жалобные причитания, инспектора потащили в полицейский комиссариат. Там через два дня к нему полностью вернулся рассудок. Рана на плече зарубцевалась, оставив после себя фиолетовый шрам в форме полумесяца.

- Эти ведьмы получат по заслугам! — И Вздутая Нога усердно оттачивал наваху.

Узкая дорога, проложенная инками вдоль обрывистого берега, казалось, висела над пропастью. Далеко внизу волны подзывали к себе обеих женщин, коварно причмокивая, точно гигантские губы. Но, к счастью, вскоре местность сделалась плоской. Теперь путь пролегал через дюны. Альбина разделась и, побежав по горячему песку, вступила в ледяную воду. Каракатица сделала то же, но не раздеваясь. Они плавали, резвились, ели морских тварей, допивали остатки взятой с собой воды, хотя и знали, что если им вскоре не встретится деревня, то язык во рту распухнет от жажды.

Вдруг с проплывавшего мимо лодки в воду упало с десяток котелков. За ними посыпались соломенные шляпы , фетровые шляпы, кепи, цилиндры, панамы и самые невероятные борсалино. Прибой нес их к берегу, словно армаду мелких суденышек. Любопытствующие женщины взобрались на крутую скалу. Внизу, на песке, небольшой человечек — однако нормального телосложения и значит, не заслуживший названия карлика, — глядел в океанскую даль посреди множества шляпных картонок. Внезапно он разразился резким хохотом, побежал к высоким волнам, вошел в них, принялся погружаться в неспокойные воды.

Альбина прыгнула в море, мощными гребками доплыла до утопающего, отключила его ударом в челюсть и доставила обратно на песок. Каракатица заорала на нее:

- Зачем это? Жить надоело? Не вмешивайся в его судьбу! Хоть он и сморчок, но мужчина, а одним мужчиной меньше — это всегда хорошо!

Спасенный открыл глаза и с доброй улыбкой произнес:

- Сеньора, возможно, моя судьба — именно в том, чтобы спастись благодаря вашей спутнице. Скажу больше: возможно, я здесь для того, чтобы поучаствовать в исполнении вашей судьбы. Намерения Неизъяснимого облекаются в самые неожиданные события. Но я вижу, вы ели крабов: позвольте мне растолковать язык этих пустых оболочек.

Человечек внимательно изучил панцири.

- Белая дама, покинувшая кафе-храм… это может означать и благодать, и проклятие. Она меньше или больше, чем просто человек. А вы, сеньора Вспыльчивая, кажется, ненавидите мужчин из-за схожести их с вашим покойным отцом-мозольщиком, длинным и тощим. Я же — полная противоположность ему: невысокий, плотный, шляпник по профессии. Так что можете полностью мне доверять и принять в вашу компанию.

- В нашу компанию? Бред собачий!

- Погодите, я не закончил. Вас обеих преследует опасный враг. Одна танцует, другая обо всем хлопочет. Вы ищете спокойного места, чтобы остановиться. Тут появляюсь я. Недалеко отсюда, в ущелье, близ реки Камаронес — маловодной, но благословенной для наших пустынных краев, — стоит мой родной город Каминья. О нем мало кто знает, потому что шоссе проходит вдалеке от него, и добираются туда только пешком или же верхом на мулах. Еще лет сорок назад с гор, из рудников Чанабайя, спускались добытчики серебра. Они покупали у моего отца всевозможные шляпы, чтобы покрасоваться перед местными проститутками. Но серебряные жилы истощились, горняки откочевали в другие области, а за ними — и девицы. Я унаследовал громадный магазин, полный шляп, цилиндров, котелков. Они обращали ко мне унылые суконные физиономии, жестоко тоскуя по головам. Эти-то немые жалобы и доконали меня. Не умея ничего, кроме как торговать шляпами, и принужденный из-за своего роста обходиться без подруги, в приступе отчаяния я решил упокоиться в море вместе с моими фетровыми товарищами по несчастью. Но как видно, судьба распорядилась иначе. Идемте со мной, вы получите все, чем я могу поделиться: превосходное помещение в самом центре города! Там вы сможете открыть — так говорят мне останки крабов — кафе-храм!

Пытаясь скрыть улыбку за суровой миной, Каракатица посмотрела на подругу, уверенная, что та выразит согласие хрустальным смехом. Человечек объявился именно тогда, когда они начали терять надежду, когда будущее представилось неуловимым… Но лицо Альбины — может быть, из-за того, что день внезапно скончался, укушенный полной луной , — напряглось так, что белая кожа сделалась гранатовой. Она обнажила зубы, словно зверь — клыки, открыла рот, откуда вырвался шершавый черный язык, одним прыжком накинулась на шляпника, обняла до хруста костей, содрала с него одежду, стала тереть себя им, как если бы несчастный был губкой, укусила за левое плечо, вырвав и с наслаждением пожрав кусок мяса — и уселась, издавая стоны от спускавшегося по телу удовольствия, повторяя часами непонятные слова: «Бхаван абхаван ити я праджанате… са сарвабхесу на джату санджате…» Каракатица, по-прежнему суровая, подавив в себе изумление (такие поступки Альбины следовало принимать без рассуждений, как священную кобру) подобрала разбросанную одежду, достала из коробочку нитки с иголкой и приступила к починке, накладывая по-морскому ровные швы. Шляпник, надолго застыв от ужаса, временами издавал короткий лай или вертел задом, поднимая и опуская воображаемый хвост. Скоро рассвело. Только лишь первый луч солнца коснулся ее щеки, Альбина, хотя и не засыпала, как будто пробудилась от глубокого сна. Бледная как обычно, она подошла к жертве и лизнула ей плечо. Рана моментально зарубцевалась, оставив после себя лиловый шрам в форме полумесяца.

Пока Альбина успокаивалась, дыша морским ветром и поднимая руки, похожая на гигантского альбатроса, Каракатица одевала их нового товарища. Натягивая на него брюки, она приятно удивилась члену — короткому, крепенькому и розовому; он скромно высовывался из мошонки, складки которой напоминали некий древний лабиринт. Собственное восхищение этим отростком — величественным и забавным одновременно — привело Каракатицу в бешенство. Она шлепнула коматозника между лопаток. Тот вздрогнул. Каракатица едко сказала:

- Ну что же, дон Такой-то. Если ваша милость утверждает, что нас троих связала общая судьба, мы не станем упрямиться и пойдем в Каминью, которая нас ждет. Но прежде чем сделать первый шаг по этому судьбоносному пути, назовите свое имя. Я — Каракатица, всегда к вашим услугам, а мою подругу, соответственно цвету кожи, зовут Альбина.

- Донья Каракатица, сеньорита Альбина, вот уже много лет все зовут меня Шляпником… Но, сгорая от стыда — окрестить меня так было вопиющей несправедливостью — открою вам тайну: имя мое Амадо6, а фамилия — Деллароза, вроде бы итальянская. Любимый… прекрасной как роза девушкой! Что за глупости!

И человечек зарыдал.

Каракатица смачно плюнула в сторону гор, потому что в горле у нее вырос ком.

ГЛАВА 4. ТАМ, ГДЕ НЕ УМИРАЮТ

Они шли по засушливой долине, где твердая, ссохшаяся земля была покрыта сетью изломанных трещин. Амадо Деллароза вел женщин по обрывистой тропе, которая вела вперед, отступала, поворачивала влево, после немыслимо долгого изгиба уклонялась вправо, выпрямлялась и так — сотни раз. Каракатица временами потряхивала головой, стараясь отогнать навязчивую мысль: о том, что прихотливая тропинка в точности напоминала лабиринт морщин на мошонке маленького человечка. Альбина, вероятно, под воздействием напекавших ей голову солнечных лучей, упорно бормотала одно и то же: «Увидеть в корне будущий цветок», пока — наконец-то! — впереди не открылось плоскогорье со стадами свиней, а на нем — Каминья.

Каминья — довольно широкое кольцо домов и главная площадь посредине, где росли четыре высоченных кипариса, стволы которых были сплошь усеяны глазками, — походила на город-призрак. Ни души, животной или человеческой. Не качались кипарисовые ветви, не колыхались занавески, не жужжали мошки. Город сверкал — чистый, сухой, неподвижный, безмолвный.

- Друзья мои, не думайте, будто Каминья — это кладбище. После полудня наступает такая жара, что каждый укрывается в полумраке своего жилища вместе с домашними животными. Сиеста длится шесть часов. Что же касается диких животных, то они роют норы на пустынной равнине, спасаясь от жары в тесном, но прохладном убежище. Вечером температура падает, и заведения, которые у нас еще остались — парикмахерская, бильярд, трактир и бакалейная лавка, — открывают свои двери, жители же прогуливаются по единственной улице-кольцу: мужчины в одном направлении, а женщины — наоборот. Причем они только смотрят друг на друга и обмениваются приветствиями, и все. Ничего необычного у нас не случается. После того как истощились копи Чанабайя и горняки ушли, косая тоже покинула нас, вместе со шлюхами и с тех пор — Бог знает каким чудом — забыла про нас. И вот уже много лет в Каминье никто не умирает. Когда старикам объявляют, что молодые должны заступить на их место, они удаляются в пустые галереи, протянувшиеся под землей на много километров. Нам известно, что они живы: время от времени оттуда доносятся старинные любовные напевы. Никто не проверял этого — шахты внушают нам ужас — но кажется, старики едят красную глину. Мы же научились выращивать степных пчел. Это существа редкой породы — мирные, если к ним приближаться на цыпочках; но тот, кто подойдет к ним, ступая обычным образом, будет безжалостно искусан и рухнет на землю в беспамятстве. Поскольку цветов в наших краях нет, то пчелки приучились питаться соком морских водорослей, давая превосходный соленый мед. Вы уже заметили ульи на крышах наших домов. Глухонемой Пинко отвозит мед на ослах в Арику, где его расхватывают туристы, и эта торговля позволяет нам выжить. Мы скучаем, да, но в какой-то мере наслаждаемся бесконечной жизнью. Понимаете, если конца не видно, то меняется строй мыслей. Делать ничего больше не надо, лень из порока становится добродетелью; в спокойствии, избавившись от забот, можно смаковать каждое мгновение; ненужная больше надежда покидает душу вместе со страхом. Когда ты уверен, что будешь жить и жить, то единственным желанием становится уснуть и видеть счастливые сны. Радости одиночества приходят на смену обременительному совокуплению. Обольщение, которому не сопутствует смертная тревога, превращается в докучную обязанность. Все женщины носят мешковатые черные платья и косынку на голове. Неважно, на ком из них жениться, и даже это делается с одной целью: занять дом, освобожденный каким-нибудь стариком. Теперь вам ясно, почему я выкинул свои шляпы в море и пожелал упокоиться среди волн? Жизнь без смерти — это не жизнь! Но я заболтался, пора идти в шляпный магазин…

Никто не удивился новопришедшим, хотя шаги их — как бы женщины ни старались ступать осторожно — отдавались по белесому асфальту, точно барабанный бой. Внезапно крупная, ярко-красного цвета, пчела принялась описывать круги вокруг Каракатицы.

- Не шевелитесь, — прошептал шляпник — это пчела-воин-шпион, она может укусить без потери жала, а яд ее смертелен.

Каракатица оледенела, несмотря на жару; на нее словно вылили тонну холодной воды. Ужас ее сделался еще сильнее, когда насекомое медленно подобралось к Альбине. Та, улыбаясь, покачивая бедрами, открыла рот и высунула язык. Пчела села на него и начала собирать слюну. Насытившись, она изобразила жалом небольшой крестик на белой гортани Альбины, затем другой — на горле Каракатицы и молнией исчезла в направлении своего улья. По всем крышам поднялся шум, похожий на шорох дождя.

- Уф, — облегченно вздохнул человечек, — вы обе приняты! Аллилуйя! Не стану говорить, скольких контрабандистов и бандитов не пропустили наши стражницы. Без их разрешения чужой не может войти в город.

Каракатица подавила в себе ярость. Этот карапуз вот уже во второй раз осмелился без предупреждения подвергнуть риску жизнь ее подруги. Собственная жизнь не стоила для Каракатицы ни гроша, но Альбина… Черт! Увидишь мужчину — всегда жди несчастья! И все же, когда этот жалкий карлик поднял металлическую штору и с ангельским лицом, с голубиными глазами, делая пригласительные жесты, провел их в обширное помещение, где табелями можно было сложить не меньше тысячи таких, как он, — в этот момент горькая слюна во рту Каракатицы сделалась сахарным сиропом.

- Спасибо вам, дон Амадо!

Человечек — теперь внушавший симпатию — повернулся лицом к ней, встал на цыпочки, подставляя лоб. Каракатица с отвращением наморщила нос — и вдруг ее сердце и губы будто связала прочная нить. Впервые в жизни она улыбнулась мужчине и, склонившись, растворившись в облаке нежности, поцеловала его между бровей. Послышался хрустальный смех Альбины; она разделась и, сверкая в полумраке мраморными ногами, пустилась в пляс, кладя начало новому кафе-храму.

На мотоцикле защитного цвета Вздутая Нога ехал по шоссе в сторону севера. В его твердом конце собиралась кровь, пропитанная ненавистью. В правой руке дрожала наваха, сверкавшая от ненависти. Так что им управляли две эти оконечности тела: одна требовала удовольствия, другая — мести. Хотя андский ветер смел с плохой дороги все запахи, третья оконечность его тела. а именно нос, с необычайно развитым обонянием, улавливала следы пребывания бледной женщины. То был влагалищный, маслянистый, едкий, кисло-сладкий, лиственный, душистый аромат: аромат цветов плюща, открывающихся на рассвете. Ммммм!.. И тут невыносимый смрад изгнал Вздутую Ногу из обонятельного рая. Из ноздрей показалась кровь. Послышались жалобные вопли: инспектор проезжал мимо фабрик рыбной муки. Он закашлялся, потерял равновесие и, вылетев из седла, перевернулся, словно кошка, чтобы упасть на четыре лапы возле самого обрыва; между тем мотоцикл скрылся среди скал метрах в ста пониже. Оставив позади липкую вонь, заражавшую местность, инспектор побежал на пляж, чтобы погрузится в ледяные волны. Его рвало. Когда соленая вода вымыла мельчайшие частицы, источавшие зловоние, он энергично встряхнулся. Тело его на какой-то миг оказалось в ореоле золотистых капель. Вздутая Нога удовлетворенно заворчал: он нашел велосипед, оставленный в самом начале узкой тропы. Затем тщательно обнюхал его, от руля до шин, облизал седло, просевшее под тяжестью Альбины, и, движимый веселой ненавистью, оскалившись по-собачьи, побежал по тропинке, скорчившись, опираясь на руки и ноги сразу… Вскоре бесконечные повороты и петли привели его в раздражение. Он уставился на север — свою цель — и свернул с дороги, чтобы двигаться по прямой. Взбешенный и удивленный, вечером, после многих часов рысистого бега, Вздутая Нога обнаружил, что вернулся в начало тропы. Здесь по-прежнему лежал велосипед, но теперь уже облепленный крабами.

ГЛАВА 5. ПЧЕЛЫ, ПТИЦЫ И ПСЫ

Помещение удалось подготовить за три-четыре часа. Это оказалось легко: по сути дела, его надо было только очистить. Выкинули прилавок, стулья, картонки, болванки, соломку, куски фетра, кучу мешков со шляпами. Все это убрали в подвал. Посередине обширного зала водрузили бывшую винную бочку — подмостки для Альбины. «Чем меньше делаешь, тем лучше выходит», — как говорила Каракатица. Ни одна пылинка не должна была омрачать сияние белой жрицы. Амадо по-дурацки улыбался и повторял: «Да, сеньорита, одна тучка в небе — и день уже пасмурный». В чуланчике поставили электроплитку, чтобы греть мистелу, бутыль с аптечным спиртом, глиняные кувшины с корицей, ящик сахару. Притащили два матраса: побольше — для женщин, поменьше — для их компаньона, который неожиданно оказался неплохим рисовальщиком. Клуб решили открыть тем же вечером, без всяких объявлений, не считая заманчивой вывески: «Мир танца».

В однообразном существовании городка малейшее событие производило эффект бомбы. После сиесты мужчины ходили по кольцевому бульвару, перемигиваясь между собой и кивая на вывеску; а женщины напускали на себя безразличный вид.

У Амадо нашелся старый граммофон и единственная пластинка — сборник григорианских песнопений. Тонкие, высокие монашеские голоса, шедшие из самых яичек, не могли подвигнуть Альбину на соблазнительные телодвижения. Все же она забралась на бочку и, оцепенев, ждала, что звук проникнет во все поры ее кожи. Напрасно: глотки кастратов не были приспособлены, чтобы ввести ее в чувственный транс. Альбине это не понравилось, она издала долгий пронзительный свист. Тут же с гор послышалось хлопанье сотен крыльев. Скоро помещение заполонила стая попугайчиков, маленьких, точно воробьи. Судя по хриплым голосам, все это были самцы. Они спустились на пол — получилось что-то вроде зеленого ковра — и начали подражать поющим. Пение попугаев породило в теле великанши озноб, пронявший ее до самых тайных глубин души. Увидев, как она изгибается человечек задрожал, прикрыл свой член обеими руками и рухнул на колени — красный, напряженный, пылающий, полный стыда. Он только и смог воскликнуть — перед тем, как упасть в обморок:

- Простите, досточтимая Каракатица!

Та покраснела. Никогда ни один мужчина не называл ее так. Она тряхнула головой, пососала ус и вылила на него стакан воды, дружески похлопав.

- Ну, поднимайтесь! Сейчас клиенты придут!

Деллароза пробормотал в беспокойстве:

- Невозможно! Эту женщину нельзя показывать раздетой, она кого хочешь доведет до инфаркта!

Не прекращая плясать, Альбина высунулась наполовину из окна, выходившего в патио7, сжала губы в трубочку и издала всасывающий звук. Рой красных пчел одел ее с ног до головы: смертельно опасные охранники!

Как только закатилось солнце и тень от гор окрасила плоскогорье в черный цвет, к новому заведению потянулась вереница молчаливых мужчин. Так установился ритуал, повторявшийся затем неделя за неделей. Поклонники приходили, толпились вокруг бочки, все теснее и теснее, шевелясь лишь самую малость, чтобы занимать поменьше места, пока не сбивалась плотная масса из шестидесяти человек. Между ними никто не втиснул бы даже иголку. Каракатице пришлось продавать мистелу у дверей, вливая ее прямо в рот, пол-литра на прихожанина. Горячительное действие алкоголя, выводимые птицами григорианские песнопения плюс тело весталки, колыхавшееся под жужжащим покровом из преступных пчел, переносили мужчин в другое измерение, где каждый растворялся в расплавленной магме общей плоти, а могучая самка была ее магнитным полюсом. Понемногу пчелы одна за одной отлипали от лица, принимаясь летать вокруг Альбины. Открывался бледный лоб, подрагивающие ноздри, рот с непристойно яркими губами, пахнущая ладаном шея. Когда обнажались груди, по накачавшейся толпе проходил глухой шепот, выражая переизбыток зрительных ощущений вкупе с недостатком осязательных. Дойдя до пупка, пчелы останавливались, как если бы хотели продлить ожидание. Внезапно они взрывались в жужжании, и те, кто закрывал низ тела, соединялись с остальными в царственном круговом полете. Живая скульптура медленно — будто весила не меньше тонны — поднимала правую ступню и касалась лба. Приоткрывалась покрытая влагой расщелина, ярко-красная, как пчелы. Из мужских ртов обильно текла слюна. Альбина ждала, пока ее крылатые прислужницы не слижут нектар ее лона, чтобы, насытившись, возвратиться в ульи. Тут у многих зрителей подгибались ноги, но из-за тесноты они не падали, с выкаченными глазами плывя по морю плоти, точно обморочные пеликаны. Так продолжалось до зари. Как только небо окрашивалось в алый цвет, попугаи прекращали свои песни и засыпали. Амадо переставал крутить граммофон. Каракатица повелительными жестами выгоняла клиентов обратно на кольцевой тротуар, где их поджидали закутанные в черное женщины. Растаявшие от блаженства мужчины падали в их объятия, горько рыдая. Их уводили домой, совсем как детей. Впуская парочки, двери домов запирались одна за другой с резким «блямс!», и даже снаружи было слышно, как ходят ходуном кровати.

Обе подруги — обнаженная красавица и одетая горбунья, — обнявшись, спали от зари до заката, спали наконец-то спокойно. Каракатица не могла желать ничего лучшего: трудно поверить, но они нашли чистый городок, где рождаются чудеса, городок без разных вонючих Вздутых Ног, с вежливыми мужчинами и скромными женщинами. (В конце концов, именно женщины оставались в выигрыше, когда, благодаря Альбине, у их спутников жизни поднималось кое-что). С другой стороны, шляпник проявлял необыкновенную деликатность. В то время как Альбина медленно извивалась, распространяя райские ароматы и адский жар, Амадо нечеловеческим усилием побеждал снедавшую его похоть, вертел головой, пока не находил Каракатицу своими глазами доброго дурачка и шептал ей: «Это не из-за нее должно быть, а из-за вас, почтенная Каракатица!» Та не понимала его или не желала понимать, однако покрывалась гусиной кожей, а губы ее складывались в нестрашную улыбку. Она отметила про себя, с несвойственным ей волнением, что под взглядом человечка усы ее начали выпадать.

Отсутствие в городке смерти принесло все глубокий покой. Мышцы теперь не напрягались в безнадежной надежде избежать мрачного события, тело в счастливой уверенности, уносимое течением сна, погружалось в плотную пустоту. Каждая пора альбининой кожи источала особый аромат, все вместе напоминало буйство запахов тропического леса. Каракатица, чувствуя себя одним огромным носом, жадно приникала к щедрой коже. Иногда их будило — ненадолго — какое-то постороннее шевеление. Сквозь сон они осознавали, что это шляпник прикорнул возле них, мурлыча по-кошачьи. Вот что каждый раз собиралась сказать Каракатица: «Убирайся, наглый карлик! Что ты делаешь здесь, как опухоль между моих лопаток? Или ты не знаешь, что границу между матрасами переходить запрещено? Да это настоящее преступление!» Но она не выталкивала нарушителя на его территорию, а изгибала спину и прижимала свой зад к животу шляпника. Чтобы скрыть это от самой себя, она засыпала затем как можно быстрее.

Как-то раз во вторник (выходной день), когда в тяжелом оранжевом небе уже показалась круглая луна, Каракатицу разбудил жалобный вой. Две вещи вызвали ее удивление: Альбины не было в постели, Амадо же, голый, покрытый шерстью, раскрыв рот — или скорее, пасть, полную острых зубов, — больше походил на пса, чем на человека. Содрогаясь всем телом, будто внутри его боролись две враждебные силы, он пытался что-то говорить, высунув шершавый язык, исходя слюной.

- Аууууа! Ооооо! Душа… сердце… драгоценная рана…. больше, чем равнина… больше, чем океан…. больше, чем небо… тысячи жал… это называют лаем… мать моих вздохов… Любовь!.. Святая!.. Смертная!.. Лающая!.. Аууууа! Ооооо! Цветок в моем мозгу!… Смотри, мы сгораем!… Я вдыхаю тебя, ты в земле, ты в воздухе, запах, моча, пот, сладкие губы, лизать твою тень, черный саван, кататься по полу, умереть у твоих ног, я умру весь, твой, твой, твой!… Но другая… Аууууа! Ооооо! Другая! Ааа!… Псоматерь, укусы, раб, ароматы, ланцет, зад, наслаждайся, хищная веревка, бешеный, вихрь, впитывай, требуй, замораживай, разъедай, член, яички, стрелы, накал, скакать, лететь, провалиться у ее ног, лизать, лазать, серебряное лоно… Аууууа! Ооооо! Свора псов… Но против псов… ненасытный туннель… спариваться… спариваться… Вестница дурной луны… Тысячи алых губ!… Ухожу!… Не хочу!… Повяжи меня, повелительница!

В баре один человек рассказал мне про своего дядю Эндрю, который жил на севере Мичигана, а несколько лет назад там же и умер. Зимним вечером с вязанкой дров в багажнике своего пикапа он ехал домой по пустынной сельской дороге (в Северном Мичигане все дороги такие). На повороте его фары высветили прекрасного оленя с ветвистыми рогами, стоявшего прямо на разделительной полосе. Дядя Эндрю ударил по тормозам, машину занесло; зверь, вероятно, тоже пытался увернуться — а может, и не пытался, если верить расхожему утверждению о том, что олени от яркого света впадают в ступор. В общем, то ли никому из них не удалось сманеврировать, то ли маневры оказались неудачными, — так или иначе, встреча закончилась столкновением. Огромное животное перелетело через бампер, пробило лобовое стекло и приземлилось прямо на дядю Эндрю — нет, дядя не умер, но тяжеленная туша придавила его, а двигатель от удара заглох. Дядя Эндрю сидел в неожиданно затихшем автомобиле и глядел, как свет фар медленно желтеет и гаснет. Поперек груди у него лежал девяностокилограммовый зверь, а рука застыла в пяти сантиметрах от ключа зажигания. Если бы он мог его повернуть, в машине снова стало бы тепло. Он замерз насмерть.

Когда я услышал эту историю, все случившееся ясно предстало у меня перед глазами. Воображение нарисовало мне долгую холодную ночь и лицо дяди Эндрю, запачканное кровью и мокрое от залетающих в разбитое стекло снежинок. За огромной тушей, коченеющей у него на руках, ему почти ничего не видно. Он вслушивается, надеясь разобрать шорох колес какой-нибудь машины, но в снежной тишине нет ничего, кроме звуков ночного леса. Не сомневаюсь, что он размышлял о плотности движения на сельских дорогах в тот момент, когда заметил первые признаки обморожения и задумался, быть может, о более высоких предметах. Легко вообразить, какая картина предстала глазам того, кто его нашел: четыре закоченевшие оленьи ноги, припорошенные за ночь снегом, торчат из пикапа, как орудия военного корабля. А внутри дядя Энди перекинул правую руку через мертвого зверя, голая, потрескавшаяся от мороза ладонь тянется к ключу зажигания, глаза широко раскрыты, брови и ресницы заиндевели, с кончика носа свисает сосулька. Композиция кажется настолько хорошо продуманной, что человек, наверно, огляделся в поисках таблички с именем автора картины, названием и датой: «Прозрение», 1989 (сталь, хром, белохвостый олень, дядя Энди). Спрашивается, кто же художник? Но мы все прекрасно это знаем, как знаем и то, что он никогда не подписывает свои работы.

Картина рассказывает нам историю своего создания. Прошлое и настоящее тесно сплелись — перед нами человек, для которого тайны времени уже нет. Визг тормозов, брызги осколков существуют одновременно с последовавшей за ними величественной тишиной. Тут же присутствует и будущее: хруст снега под тяжелыми ботинками, крики рабочих, вытаскивающих оленя, скрип гидроподъемника аварийного автомобиля, треск костей дяди Энди, когда его окоченевшее тело сгибали так, чтобы было удобнее вытащить из машины. Его увозят: руки неестественно вывернуты, пальцы скрючены, как птичьи лапы, он ухмыляется, глядя в потолок «скорой помощи», сосулька на носу теперь торчит горизонтально. Обо всем этом я думал в баре, а напротив меня сидел рассказчик, погрузившийся теперь в задумчивость. Может быть, он размышлял о своем собственном метафизическом олене, который мирно жует траву и не замечает, как проходят дни, отделяющие человека и зверя от рокового столкновения. Он расстегнул свою теплую куртку (дело было зимой в маленьком городишке в Висконсине), и зубчики молнии царапали ему подбородок. В своих огрубелых ладонях он держал стакан и, не отрываясь, смотрел в него. Он не поднял глаз, даже когда объявили, что бар скоро закроется.

Я вышел на стоянку. Тихо гудели машины — штук шесть или семь, — пустые, как корабли-призраки: их хозяева сидели в баре и ждали, когда двигатели прогреются. Я тоже завел машину, достал щетку, счистил снег с лобового стекла и вернулся в бар. Мой знакомый — его звали Кумбз — сидел все так же: куртка из «гор-текса» сгорбилась над стаканом виски. Музыкальный автомат уже выключили. Оставшиеся посетители — одни мужчины — сидели поодиночке и тоже глядели в пространство. Кумбз заплакал.

Пьер Гийота неоднократно признавался, что его литературный гений — дитя алжирской войны. Представьте себе нашего ветерана-фронтовика, пишущего про войну вот так, по-простому, без изысков, трогательно и с душой: «…солдат, обхватив руками пастуха за пояс, придвигается к его мягким ягодицам, придавив свои яйца к шершавым пальцам ног, прижимается голым торсом к спине задыхающегося подростка, тот подскакивает, пятится, его рот заполнен тяжелой перламутровой спермой — солдат, которого дрочат, сжимает своими ляжками его вытянутые губы: стиснутый у основания член выдает прерывистую струю спермы, сгустки которой покрывают язык пастуха; тот своей измазанной спермой рукой — в другую его руку вцепились солдаты, тянут ее, стискивают, заставляя трогать, щупать, сжимать, теребить, ласкать, поднимать их члены -, ощупывает другие мошонки, закрыв глаза под горячими залупами, посасывая губами обмякший член солдата; по бокам его стиснули ляжки двух солдат в расстегнутых соскальзывающих с изогнутых бедер шортах, голый солдат в каске, задыхаясь, с впившимся в горло ремешком, подняв плечи, дрочит, кончая, тычет своим членом в губы пастуха; подросток, ощутив прикосновение липкой плоти, запихивает залупу за щеку, высовывает язык, лижет прижатый к его щеке член солдата в каске; член извергается, сперма заливает подбородок подростка; солдат в каске, расталкивая остальных, прижимается животом ко рту подростка; тот, высунув язык, обхватывает его член; в то время как другой голый, опоясанный обоймами солдат, присев позади пастуха, пихает свой член между ягодица ми — трясь животом и обнажая задницу — подростка, который перекатывает у себя во рту член первого солдата рядом с членом продолжающего кончать солдата в каске; корова, на которой, полуприкрыв глаза, расположился Хамза — длинноголовые солдаты по очереди напрягают ноги, между которыми трепещет плоть, шуршат волосы, их сосут, сжимают, горло пастуха вздувается, уши опадают, сверху блестят торс солдата, которому дрочат, горло солдата в каске, снизу, на сене грудь, щиколотки опоясанного портупеей солдата, прижавшегося животом к щели меж ягодиц пастуха, — пихает свой язык между ляжек Хамзы, облизывает кожу, клапаны ширинки, спутанные, слипшиеся от спермы завитки волос/.. .»Мамуля Президентша, раздобудь-ка нам телку побыстрее. .. дырки этого бесценного акли, даже залепленные дерьмом, покрытые язвами, гораздо уже, гораздо нежнее твоих, а его гнилые зубы не поранят наших залупившихся отростков… мы дорого платим за эту падаль, три пригоршни табака, пять сахара… падаль покрытая нарывами… его рот сосет член непорочного господина… о Мамуля Президентша, мы так изголодались, и ты явилась нам на границе великой пустыни, по милости нашего Президента, управляющего рекой, электрифицированными джунглями… о Мамуля Президентша Одалиска Сводница…»; лиловые тени колышутся на потном копчике солдата в каске, который, приготовившись кончить во второй раз, упирается ладонями в увенчанный залупами череп пастуха; изо рта подростка вынимают два члена, туда быстро суют другие члены, потертые, изогнутые, узловатые, покрытые язвами, гладкие; солдат в портупее залезает на круп подростка, опрокидывает его вперед, прижимает к земле, наваливается своим потным телом на покрытое лохмотьями вонючее тело, напрягая свои длинные смуглые ноги, трахает его; зарываясь коленями в соломенную труху, солдат обрабатывает поясницу подростка, портупея скользит по потной заднице ебаря; солдаты встают на колени рядом с головой пастуха; упираясь в сено, прижимаются животами к его запыленному черепу, подносят свои копья к лицу, придавленному черным камнем, подросток, чье сердце останавливается под стиснутыми легкими, надув щеки, вытягивает губы, раскрывает рот, присасывается к членам; солдаты, напрягая ляжки, согнув колени, дрочат, кончают в раскрытые губы, валятся сверху на два сцепившихся тела; ебарь, спустив три раза, выпрямляется, у него в жопе закипает дерьмо; он перешагивает через круп подростка, выходит, лучи солнца освещают, пощипывают его липкий член; он садится на корточки рядом с колючей проволокой, на краю возвышающегося над раскаленной бесконечной пустыней холма, образовавшегося из вздувшегося гудрона; у него из задницы лезет дерьмо, портупея сдавливает его желудок, покрытый дерьмом член свисает над песком; одновременно со струйками дерьма лиловая залупа каждый раз выдает сгустки спермы; на пороге телеграфа в легких шортах, расстегнутой до пупка рубахе развалился начальник службы, приподнимая в сжатых кулаках выкормленную концентрированным молоком антилопу с дрожащими лапами, он швыряет ее на свой выпяченный живот; каждый раз, когда зверь падает, его пушистый бок касается нижней части живота солдата, он перекатывается на бок, прижимая к своей груди антилопу, потная шерсть которой встала дыбом, поднимает ей ногу, сдвигает животное ближе к ляжкам, стискивает заднюю ногу, поднимая ее коленом; его руки ощупывают морду, пальцы лезут в уши визжащего зверя; его член сквозь шорты тычется в живот, в задницу антилопы; солдат в портупее подтирает жопу пальцами, — вытирает их о песок; грифы на краю водоема клюют сгустки спермы; облегчившиеся, с лоснящимися ляжками солдаты по одному выходят из хлева, смеясь, толкая друг друга коленями; в хлеву двое близнецов с искаженными от дрочки лицами, сосут, развалившись, вцепившись пальцами в вымя; солдат — каска съехала ему на затылок, виднеется синяя шевелюра — , лежа на подростке, продолжает трахать его, с силой двигая поясницей, колышутся блестящие растрепанные вставшие дыбом пряди его волос; сперма быстро струится в изъеденную жопу пастуха, залепленную дерьмом предыдущего солдата; торс солдата трясется от смеха, он запыхался; опрокинутый котелок блестит в сенной трухе: раскрыв глаза, пастух смотрит на растекшуюся в сене вдоль краев сосуда кашу; тот, что в каске, подняв голову, скрестив руки на затылке подростка, ржет; прижатые бедрами солдата в каске ягодицы подростка вздрагивают: во время эрекции чешуйки эпидермы прилипают к гладкой безволосой коже солдата в каске; отделяются от нее после оргазма, когда пот ебаря остывает; выпрямившись, солдат в каске, с болтающимся у ляжки обнаженным членом, поднимает голову пастуха, подцепив его подбородок ногой: щеки подростка, его лоб побледнели, тонкие руки разметались по сену; глаза закатились; солдат в каске подбираете сена скребницу, расческу для стрижки скота, присев, трет ими ягодицы, поясницу, спину мальчика: зубцы сдирают нарывы; кровь приливает колбу, к щекам, к рукам пастуха, они розовеют, от пота блестит грязь в складках, в морщинах; солдат в каске бросает скребницу, оседлав его поясницу — мышцы, нервы поясницы напрягаются, исторгнутый из члена сгусток спермы падает на ляжку солдата, скатывается с колена — , наступает, напрягая ноги, на потные пальцы ступни, направляет отвердевший член в щель; плюет на голову ожившего пастуха смешанной с кашей слюной; подросток, слыша причмокивание, ощущая напрягшиеся мышцы члена, стонет: солдат в каске плюет еще раз; пастух зарывается лицом в сгиб обнаженной руки; Хамза ногой передвигает котелок; подросток поднимает голову, привстает, опершись кулаком о землю; солдат в каске, расслабив мышцы, продвигается вперед, сжимает коленями плечо пастуха; подросток обхватывает губами — к его воспаленной коже прихлынула кровь — залупу солдата в каске, лижет засохшую сперму, закрыв глаза, опустив плечи, прижимает ноги к ягодицам, его задница, шея блестят; всасывает последнюю струйку; солдат в каске, прижав щеку к плечу, поднимает руку, подцепляет ногтем слезинку в уголке глаза; бледные, в красных крапинках глаза пастуха открываются, впиваются в налитые темной кровью глаза солдата в каске, который, прижав лицо мальчика к своим ляжкам, раскрыв рот, пускает на затылок пастуха струйку коричневой слюны; Хамза достает из своего кармана взятую у мальчика флейту, запихивает себе в шорты, вставляет между ягодицами, поворачивает свисток в своей грязной жопе; встав на колени, ползет к пастуху, хватает солдата в каске за ногу: «…Асса, поймал кайф?»; тот, что в каске, подпрыгнув, вытаскивает член из покрытых нарывами губ подростка, вытирает его о волосы пышущего жаром мальчика, чья заросшая вокруг сосков завивающимися потными засыпанными трухой волосами грудь сперва вздымается от тяжелого вздоха, затем опадает; пастух, освободившись, протягивает руку к котелку; Хамза прыгает, бьет измазанной гноем скребницей по запястью стоящего на коленях мальчика, бросается на него, обнимает его спереди, раскрыв рот, отстранившись от покрытого язвами лица, делает вид, что собирается его поцеловать; пастух вытягивает губы к обслюнявленному лицу Хамзы; Хамза плюет; пастух утирает свои забрызганные губы; Хамза пригоршнями хватает сено; кулаками, с застрявшими между пальцев стебельками, он обрабатывает поясницу мальчика, месит его мягкие ягодицы: из мокрого лоскута — откинутого наверх на задницу ебарями — , под давлением кулака стекает пропитавшая его сперма; Хамза, оторвавшись от пастуха, выпрямляется, прислонившись спиной, встает у перекосившейся двери: солдат в каске, с измятым членом, с натянувшейся в паху, на ляжках, на животе кожей, присев у бензохранилища, гадит в песок, — перед тем местом, где обычно зарывают испражнения, грязные пальцы солдат вылепили в песке большую фигуру лежащей женщины; у нее на животе высыхают лужи спермы; Хамза пихает наконечник флейты в рот пастуха, вводит, напрягая ноги, свой еще мягкий член в расширенную оконечность инструмента; теплое дыхание пастуха, вибрирующее в трубке, касается члена Хамзы, он твердеет; Хамза дрочит; из флейты доносится свист; брызжет сперма, прерывая трель; пастух всасывает струи, стекающие из вздрагивающей трубки; осушив член, Хамза оставляет пастуха; который, встав на ноги, чистит свои лохмотья — среди сена в лужах спермы плавают сорванные во время траха с его поясницы, с задницы лоскутья, облепленные пучками травы…»

Маленький черный демон ухмылялся в своем углу. На улице жабы устроили жуткий пир возле той вещи, ужасной вещи, что валялась в тени старого собора, вещи, которая еще недавно была живым, полным сил существом, а ныне превратилась в темный, раздутый, уже начинающий разлагаться труп. И вот труп лежал в тени старого собора, а маленький черный демон сидел в своем углу, освещенный затихающим красным огнем, облизывал узкие губы, гримасничал и кривлялся, ухмылялся и что-то бормотал. Затем он громко расхохотался и отпрянул назад, напуганный своим адским весельем. И тяжелый черный лондонский туман скрыл загадочную сцену кошмарной пеленой.
Потом настало утро, если его можно назвать утром, когда черное сменилось оранжевым, липким желтоватым цветом смерти, и в тени собора появился человек в синем. И тогда эта вещь была обнаружена. И пришли другие люди, пробравшиеся сквозь дневной мрак, и понесли ее по забитым народом улицам — улицам, где за улыбками скрывается черная ненависть, улицам, где не может жить ни один честный мужчина, где ни одна порядочная женщина не может заработать на кусок хлеба, где Дьявол царствует под одним из своих излюбленных имен, под именем Злата. И лжецы, утоляющие жажду новостей, преодолели все преграды, чтобы сообщить «правду об этой вещи». И они назвали это Убийством. Как будто Убийство — новость для Лондона, где надежды юных душ день за днем попирает золотое копыто Мамоны. И, слушайте! Оранжевое вновь стало черным, а улицы города опустели. И маленький черный демон, бормотавший и смеявшийся в своем углу, поднялся и выбрался на волю. И он ухмылялся зловеще своим возлюбленным сестрам, пробираясь по Хеймаркету, отмечая гниение под их румянами, Смерть под их краской. И он гоготал, минуя своих возлюбленных братьев, шнырявших в переулках. Ха! Как он злорадствовал! И вот он уже в темной пустой аллее, а туман гуще и темней, чем обычно. И вот он пляшет безмолвно — да! — теперь он пляшет — он так рад! — на улицах и подзывает к себе женщину, стоящую в тени. И она подходит, и он прыгает на нее и лижет ее черным языком, покрытым смердящей испариной. И она падает в тени. А он лижет и лижет ее черным языком, и одежды разлагаются на ней там, где язык касается их. А он все лижет и лижет, пока тело не превращается в черную зловонную массу, в три раза больше, чем Господь создал его, покрытую лепрозными струпьями мертвой белизны. И вот дело сделано, и жабы, вскарабкавшись на труп, устраивают жуткий пир. И опять все скрыто черным туманом. А маленький черный дьявол вновь в своей нише, сидит и бормочет.
И так было день за днем, и людей охватил ужас. И обманщики насочиняли горы лжи и надавали тьму советов, столь причудливо сформулированных, что ничего невозможно было понять. И маленький черный дьявол все так же ухмылялся в своем углу.
Но минуло семь дней, и все прекратилось. И обманщики позабыли об этом и принялись сочинять новую ложь о других вещах. И жизнь продолжалась.
В то время жил в этом городе человек, пользовавшийся большим почетом. Его имя было благородным, а деньги бесчисленными. Но не было у него чести и еще меньше добродетелей. За это его почитали еще больше. И был он знаком с женщиной, у которой не было ни знатного имени, ни денег, но зато чести и добродетелей было столько же, сколько и у него. И великодушный мир полагал, что последние две вещи поважнее первых двух, и благодаря им она может получить и благородное имя, и деньги. И это удалось ей, и теперь мужчины ее почитали. А женщины ненавидели ее. И вот уже долгое время она держала этого знатного господина в рабстве, но он (не отличавшийся никакими достоинствами), устал от нее. И его друзья говорили: «Избавься от этой женщины, но каким-нибудь гнусным способом, ты останешься самым уважаемым человеком, и все будет хорошо». Ведь люди в Лондоне думают, что из-за тумана Око Всевышнего не видит, что творится в этом городе. Так что этот человек завел себе другую женщину. И та, первая, пошла за советом к своему Отцу. И тот, пылая в вечном огне, предложил ей не горевать. В комнате было темно, и женщина похолодела и ссохлась как труп, в ней не осталось больше никаких следов жизни. И сердце выпрыгнуло из ее груди и вылетело наружу. И этот труп, что лежал в тени собора святого Павла, был телом ее соперницы… Так еще одно дитя ненависти было убито, и вновь на семь дней. И семь дней спустя сердце возвратилось, вернулось в ее грудь, и женщина воскресла, и ушла, и продолжала жить.
И так прошел год, пока не наступила годовщина первого дня этого рассказа. И эта женщина веселилась за ужином и напилась. И, потеряв рассудок, вышла на улицу, стала буянить на рыночной площади и рвать на себе одежды. И человек в синем подошел и забрал ее. Все мужчины в Лондоне пьют, да и женщины тоже, но на людях они говорят, что это ужасно, и арестовывают бедняков, пьющих на улице. И этот мужчина в синем знал, что женщина небогата, и заставил ее пойти с ним. И, когда настало утро, ее привели к тому, кто должен был судить ее. Но судья опоздал, потому что сам накануне напился и теперь страдал от головной боли. Но все же он пришел и говорил громко и витиевато, даже прочитал длинную лекцию о вреде пьянства. И пока он говорил, женщина вновь похолодела и съежилась, и из нее, как прежде, улетучилась жизнь. И лжецы немало насочиняли об этом. Ее сердце выскользнуло, как и в тот раз, высунуло черный язык, и принялось лизать и убивать. И лжецы немало насочиняли и об этом тоже. Прошло семь дней, женщину похоронили, и на ее могиле начертили знак Креста. А знатный человек, догадавшийся, что это она, поставил на могиле мраморный крест. И, когда минуло семь дней, маленький черный дьявол перестал бормотать, вернулся и искал ее. Но не смог найти, а, отыскав могилу, не сумел миновать крест. И он принялся скитаться по злачным местам, но ничего не обрел. И тогда он направился к Патриарху падших душ Лондона. Тот был печален, потому что, объяснял он, «мое дитя выросло, и мне нечего делать. Я больше не нужен здесь». «Давай улетим, — предложил маленький черный демон, бормоча и гримасничая. — Давай улетим куда угодно». «Да, — взвыл старый Патриарх, с ужасным грохотом хлестнув разветвленным хвостом, — прочь из этого тумана». Ведь жирный черный туман по-прежнему окутывал город. «Давай отправимся туда, где мы сможем уничтожать добро». И они взлетели и помчались по темным улицам все дальше, и дальше. И унеслись очень далеко.

Поскольку жизнь в этом обществе, в лучшем случае, абсолютная тоска, и ни одна сфера общества не имеет отношения к женщинам, то им, сознательным гражданкам, ответственным, жаждущим приключений женщинам остается только свергнуть правительства, разрушить денежную систему, внедрить полную автоматизацию и уничтожить мужской пол.

Теперь стало технически возможным воспроизводить себе подобных без помощи мужчин (или, если угодно, женщин), и производить на свет только женщин. Мы должны немедленно приступить к этому. Сохранение мужчин не нужно даже для сомнительной задачи воспроизводства. Мужчина — это биологическая случайность: (мужской) ген Y — это недоделанный (женский) ген X, то есть несет в себе незаконченный набор хромосом. Другими словами, мужская особь — незавершенная женская особь, ходячий аборт, выкидыш на генной стадии. Быть мужчиной — значит быть дефектным, эмоционально ограниченным; принадлежность к мужскому полу это дефективность, а мужчины — эмоциональные инвалиды.

Мужчина — абсолютный эгоцентрик, запертый в себе, неспособный на сопереживание или отождествление себя с другими, на любовь, дружбу, влечение или нежность. Он является абсолютно изолированной единицей, неспособной на взаимоотношения с кем-либо. Его реакции направлены внутрь, они не относятся к мыслительным процессам; его разум — просто инструмент для обслуживания собственных страстей и потребностей; он не способен к полету мысли, обмену идеями; он не соотносит себя ни с чем, кроме собственных физических ощущений. Он — полумертвая, ни на что не реагирующая масса, неспособная давать или получать удовольствие или счастье; соответственно, он, в лучшем случае, абсолютно скучное явление, безобидное пятно, поскольку только те, кто способны воспринимать и принимать других, обладают очарованием. Он застрял на полпути в сумеречной зоне между человеком и обезьяной, но гораздо хуже обезьян, поскольку, в отличие от них, способен испытывать множество негативных чувств — ненависть, ревность, позор, отвращение, вину, стыд, сомнение; более того, он осознает, что он такое, и чего ему недостает.

Хотя он абсолютно физиологичен, мужчина не годится даже на роль жеребца. Даже овладев механической сноровкой, что дается немногим из них, он, во-первых, неспособен жизнерадостно и страстно рвать плоть на куски, и вместо этого снедаем чувствами вины, стыда, страха и неуверенности, эмоциями, свойственными мужской природе, которые можно только сократить, но не искоренить просвещением и воспитанием. Во-вторых, физические ощущения, доступные ему, сущая ерунда, и, в- третьих, он не сопереживает своим партнерам, но озабочен до предела тем, как это у него получается, насколько успешно он выполняет роль насоса. Назвать мужчину животным — значит польстить ему; он всего лишь машина, ходячее дилдо. Считается, что мужчины используют женщин. Используют для чего? Всяко, не для удовольствия.

Обуреваемый чувством вины, страхами, стыдом и неуверенностью, обладая, если удается, едва заметными физическими ощущениями, мужчина, тем не менее, полностью захвачен желанием ебаться; он переплывет море соплей, перейдет вброд глубокую лужу блевотины величиной в милю, если будет думать, что там его ждет любезная «киска». Он выебет женщину, которую презирает, любую беззубую ведьму, и даже заплатит за это. Почему? Снятие физического напряжения — это не ответ, поскольку для него достаточно мастурбации. Нельзя объяснить это и удовлетворением самолюбия, иначе они не ебали бы детей и трупы.

Абсолютно эгоистичный, не способный реагировать, сочувствовать, отождествлять себя с другими, наполненный до краев необъятной, всепроникающей, всепоглощающей сексуальностью, мужчина физически пассивен. Он ненавидит свою пассивность, поэтому считает, что она свойственна женщинам, а мужчины — активны, а затем пытается доказывать, что он существует («доказывать, что он — Мужчина»). Главный его способ доказать это — ебля (Большой Мужчина с Большим Хуем оторвал Большой Кусок). Поскольку он пытается доказать недоказуемое, ему приходится «доказывать» это снова и снова. Поэтому ебля для него — отчаянная, вынужденная попытка доказать, что он не пассивен, он не женщина; но он пассивен, и он хочет быть женщиной.

Являясь неполноценной женщиной, мужчина тратит всю жизнь, пытаясь стать полноценным, стать женщиной. В этих попытках он постоянно ищет женщину, пытается подружиться с ней, жить с ней, слиться с женщиной и приписывая себе женские качества — силу чувств и независимость, силу воли, динамичность, решительность, невозмутимость, объективность, настойчивость, смелость, цельность, витальность, энергичность, глубину натуры, крутизну и т. п., а женщинам — все мужские качества — тщеславие, поверхностность, банальность, слабость и т.п. Стоит сказать, однако, что у мужчины есть одна сфера, где он обладает ярчайшим преимуществом — самореклама. (Он великолепно преуспел в этом — убедив миллионы женщин, что мужчины — это женщины, а женщины — мужчины). Утверждение мужчин о том, что женщины находят удовлетворение в материнстве и сексуальности, означает, что мужчины хотели бы стать женщинами.

Иными словами, у женщин нет зависти к пенису, это мужчины завидуют влагалищу. Когда мужчина приемлет свою пассивность, считает себя женщиной (мужской род, как и женский, считает, что мужчины — это женщины, а женщины — мужчины) и становится трансвеститом, он теряет желание ебаться (или делать что-либо подобное; он находит себя, переодевшись в женщину) и отрезает себе хуй. После этого он получает постоянные многообразные сексуальные ощущения от того, что «он — женщина». Для мужчины ебля — это защита от желания обладать женщиной. Секс — сам по себе сублимация.

Из-за своего стремления компенсировать свою неженскость, и неспособность сочувствовать и общаться, мужской род превратил наш мир в кучу дерьма. Это они виноваты в том, что происходят ВОЙНЫ!

Обычный мужской способ компенсации того, что он не женщина, то есть вынимать свой Большой Пистолет, совершенно недостаточен, поскольку ему слишком редко приходится это делать; поэтому он вынимает его на массовом уровне и доказывает всему миру, что он «Мужчина». Так как он неспособен сострадать или понимать, платой за доказательство его мужественности становятся многочисленные страдания и увечья, неисчислимое количество жизней, включая его собственную — его собственная жизнь обесценена, он скорее погибнет в сиянии славы, чем станет тянуть лямку и угрюмо пахать еще пятьдесят лет.

Они в ответе за: ПОРЯДОЧНОСТЬ, ОБХОДИТЕЛЬНОСТЬ И «ДОСТОИНСТВО».

Каждый мужчина в глубине души знает, что он никчемный кусок дерьма. Обуреваемый животными чувствами и глубоко стыдящийся этого, стараясь никак не проявить себя, скрыть от окружающих свою физиологичность, абсолютный эгоизм, ненависть и презрение, которое он испытывает к другим мужчинам, скрыть от себя ненависть и презрение, которое, как он думает, чувствуют к нему другие мужчины; имея грубую нервную систему, которая легко ломается от малейшего проявления чувств и эмоций, мужчина стремится закрепить «социальные» коды, которые обеспечивают совершенную вежливость, незапятнанную мельчайшими следами чувств или неправильных точек зрения. Он использует такие выражения как «сношаться», «сексуальный конгресс», «иметь отношения» (для мужчин «сексуальные отношения» звучит как излишество), напыщенный, как шимпанзе в костюме.

ДЕНЬГИ, БРАК И ПРОСТИТУЦИЯ;
ТРУД И ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ АВТОМАТИЗАЦИИ

Не существует обоснованных человеческих причин для существования денег и для того, чтобы кто-либо работал более двух-трех часов в неделю. Все нетворческие виды труда (практически все виды работы сейчас уже сделаны) могли уже давно быть автоматизированы, а в обществе без денег каждая смогла бы иметь все самое в неограниченном количестве. Однако есть античеловеческие, мужские причины для сохранения системы деньги-труд: Пизда. Презирая свое ничтожество, обуреваемый страхом и глубочайшим одиночеством в обществе собственного пустого «я», стремясь прилепиться к любой женской особи, в смутном желании осуществиться, мистически веря в то, что, прикоснувшись к золоту, он превратиться в золото, мужчина жаждет постоянного общества женщины. Общество самой недостойной женщины предпочтительнее его собственного или общества мужчин, которые лишь напоминают ему о собственной омерзительности. Но женщин, если они не слишком молоды или больны, необходимо подкупить, чтобы они согласились терпеть его общество.

Иллюзорное ощущение собственной необходимости, предоставляемое бесчувственным мужчинам, возможность копать ямки и наполнять их чем угодно. Свободное время ужасает мужчину, которому ничего не останется делать, как осмысливать собственную нелепость. Неспособный на понимание или любовь, мужчина должен работать. Женщины тоскуют по всепоглощающей, эмоционально удовлетворяющей, значимой деятельности, но, не имея такой возможности или способности, они предпочитают безделье и тратят время по собственному выбору — спят, ходят по магазинам, играют в кегли и бильярд, в карты и другие игры, размножаются, читают, гуляют, мечтают, едят, мастурбируют, глотают таблетки, ходят в кино, к психоаналитику, путешествуют, заводят кошек и собак, валяются на пляже, плавают, смотрят телевизор, слушают музыку, обставляют квартиру, копаются в саду, шьют, ходят в клубы, танцуют, ходят в гости, «развивают мышление» (всякие курсы) и изучают «культуру» (лекции, спектакли, концерты, «элитные» фильмы). Итак, многие женщины, даже в ситуации полного экономического равенства между полами, предпочтут жить с мужчинами или торговать собственной задницей на улице, оставляя, тем самым, больше времени для себя, тому, чтобы тратить много часов в день, выполняя скучную, никчемную, нетворческую работу для кого-то, хуже, чем животные, наподобие машин, или, в лучшем случае, если попадется «хорошая» работа — соучаствовать в управлении кучи дерьма. Следовательно, женщин освободит от мужской власти именно уничтожение системы деньги-труд, а не достижение экономического равенства внутри этой системы.

Власть и контроль. Беспомощный в личных отношениях с женщинами, мужчина добивается власти надо всем, манипулируя деньгами и всем, что контролируется деньгами, иными словами, всем и всеми.

Суррогат любви. Неспособный на любовь и влечение, мужчина платит деньгами. Это дает ему ощущение материнской опеки. Мать дает молоко, он кормит хлебом. Он — Кормилец.

У мужчины есть цель. Неспособный наслаждаться мгновением, мужчина хочет смотреть в будущее, и деньги
обеспечивают ему вечную, постоянную цель. Только подумайте, что можно сделать с 80 триллионами долларов — вложите их! И через три года у вас будет 300 триллионов долларов!!!

Что дает мужчине главную возможность контроля и манипуляции — отцовство. Отцовство и умственные расстройства (СТРАХ, ТРУСОСТЬ, ЗАСТЕНЧИВОСТЬ, РОБОСТЬ, НЕУВЕРЕННОСТЬ, ПАССИВНОСТЬ).

Мама хочет лучшего для своих детей; Папа хочет лучшего только для себя, тишины и покоя, потворствуя собственной иллюзии достоинства («уважения»), хорошего представления о самом себе (статус) и возможности контролировать и манипулировать, или, если он «просвещенный» отец, «направлять» своих чад. Вдобавок он хочет свою дочь в сексуальном смысле — он передает ее руку во время брачной церемонии, другие части ее принадлежат ему. Отец, в отличие от Матери, никогда не уступает собственным детям, так как должен любой ценой сохранять иллюзию решительности, воли, вечной правоты и силы. Неспособность добиться своего приводит к неуверенности в себе в общении с окружающим миром и в пассивном приятии существующего положения вещей. Мать любит своих детей, и, хотя временами злится на них, ее гнев быстро проходит, и, даже в состоянии гнева, любовь и понимание остаются. Эмоциональный калека — Папа — не любит детей; он одобряет их, если они «хорошие», то есть приличные, «почтительные», послушные, подчиняются его воле, спокойные и не позволяют себе проявлять вспыльчивость, которая может дурно повлиять на мужскую нервную систему — другими словами, если они пассивные овощи. Если же они «нехорошие», он не сердится на них — когда он современный, «цивилизованный» отец (предпочтительнее, однако старомодный, надутый, беснующийся грубиян, поскольку он настолько нелеп, что его легко презирать) — он, скорее, выражает неодобрение, отношение, которое, в отличие от гнева, не приемлет, отрицает признание, заставляя ребенка чувствовать свою никчемность и желать одобрения извне; результатом становится боязнь мыслить самостоятельно, поскольку это чревато неодобрением твоих представлений и образа жизни.

Чтобы получить одобрение Папы, ребенок должен уважать Папочку, но, являясь совершенно никчемным, Папа может добиться уважения только через равнодушие и отстраненность, действуя по принципу «фамильярность рождает презрение», что, разумеется, верно, если презрение заслуженно. Оставаясь холодным и равнодушным, он становится непонятным, загадочным, и, таким образом, может внушать страх («уважение»).

Неодобрение эмоциональных «сцен» приводит к боязни сильных эмоций, боязни проявлений собственного гнева и ненависти, боязни принять действительность, поскольку признание действительности влечет за собой гнев и ненависть. Боязнь гнева и ненависти в сочетании с неуверенностью в себе в отношениях с окружающим миром, неспособностью изменять его, или хоть немного повлиять на собственную судьбу, заставляют верить, что весь мир и большинство людей — хорошие, и, что самые банальные и тривиальные развлечения — настоящий кайф и огромное удовольствие.

Отцовство предназначено для того, чтобы сделать из мальчиков «Мужчин», изо всех сил сопротивляющихся проявлениям пассивности, голубизны и желанию быть женщиной. Каждый мальчик хочет подражать своей матери, быть ею, слиться с нею, но Папа запрещает это, ведь именно он — их мать; он может слиться с ней. Поэтому он говорит мальчику, напрямую и косвенно, что он не должен быть «девчонкой», он должен вести себя как «Мужчина». Мальчик, обосравшийся от страха и «уважающий» своего отца, следует его правилам и становится совсем как он, образцовым «Мужчиной», идеалом всей Америки — благовоспитанным гетеросексуальным болваном.

Влияние отцовства на женщину заключается в том, чтобы сделать ее мужчиной — зависимой, пассивной, одомашненной, животной, милой, неуверенной, ищущей поощрения и защиты, трусливой, приниженной, «почтительной» к власти и мужчинам, скрытной, малочувствительной, полумертвой, банальной, серой, традиционной, расплющенной и абсолютно презренной. Папина Дочурка, всегда зажатая и запуганная, суетливая, неспособная к аналитическому мышлению, объективности, всегда ценит Папочку, а впоследствии других мужчин, несмотря на подспудный страх («уважение»), и, не только неспособна разглядеть пустое место за претенциозным фасадом, но и принимает самооценку мужчины как высшего существа, вроде женщины, а себя оценивает как низшую, то есть мужчину, которым она, благодаря Папочке, и является. Именно разрастание отцовства, обусловленное расширением и увеличением отцовских потребностей для собственного процветания, породило общее увеличение оглупения и общего упадка среди женщин в Соединенных Штатах с 20-х годов. Ассоциация процветания с отцовством привела, главным образом, к появлению неправильных девочек, тех самых «привилегированных» обеспеченных девочек, получающих «образование».

Влияние отцов, в общем, и целом, заключалось в том, что все общество разъела ржавчина мужской сущности. Все мужское обладает негативной способностью Мидаса — все, чего оно касается, превращается в дерьмо.

ПОДАВЛЕНИЕ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ, АНИМАЛИЗМ
(ОДОМАШНИВАНИЕ И МАТЕРИНСТВО), И ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ.

Мужская особь — всего лишь набор условных рефлексов, неспособная на свободомыслие; мужчина неотделим от того, чему его выдрессировали с детских лет, полностью зависим от своего прошлого. Его первые впечатления связаны с матерью, и с раннего детства он привязан к ней. Мужчина никогда не поймет окончательно, что он не часть своей матери, что он — это он, а она — это она. Его наивысшая потребность — слушать ее советы, прятаться под крыло, быть обожаемым Мамочкой (мужчины ждут от женщин того, что их самих приводит в трепет — обожания себя), и, будучи совершенно физиологичным, он жаждет проводит все время (которое не проводит во «внешнем мире», тупо доказывая себе, что он не пассивен), предаваясь истинно животным радостям — поесть, поспать, посрать, отдохнуть и чтобы Мама приголубила. Пассивная, пустоголовая Папина Дочурка, всегда ждущая одобрения, поглаживания по головке, «уважения» от каждого ходячего куска отбросов, легко превращается в Маму, бездумную обслугу для удовлетворения физических потребностей, с утешительной рукой на усталом обезьяньем лобике, подбадривающую мелкое самомнение, готовую пожалеть ничтожного, в грелку с сиськами.

Низведение женщин до уровня животных в самой отсталой части общества — в «привилегированном образованном» среднем классе, отстойнике человечества — там, где Папочка самый главный, пошло так далеко, что они считают обычным делом родовые муки и лежат пачками в середине двадцатого века, в самой развитой стране мира с чавкающими у груди детками. Однако это делается вовсе не для детишек, когда «эксперты» учат Маму, что она должна оставаться дома, опустившись до животного состояния, но для Папочки; сиська — для того, чтобы Папа мог за нее подержаться; родовые муки, чтобы Папа получил свой кайф вместо Мамы (полумертвый, он нуждается в сильной стимуляции).

Превращение женщины в животное, в Мамочку, в мужчину нужно еще и по психологическим, не только практическим основаниям: мужская особь есть просто часть вида, заменяемая на любую другую. Мужчина не обладает внутренней индивидуальностью, которая возникает от того, что интригует, увлекает вас извне, что вам нравится. Полностью поглощенные собой, способные воспринимать только собственное тело и свои физические ощущения, мужчины различаются только в том, до какой степени и каким образом они пытаются защититься от собственной пассивности и желания быть женщиной.

Женская индивидуальность, существование которой он глубоко осознает, но которую не способен ни понять, ни воспринять, ни почувствовать эмоционально, пугает, беспокоит его, наполняет его чувством зависти. Поэтому он отрицает ее и продолжает определять всех в понятиях его или ее функций и пользы, отводя себе, разумеется, самые главные функции — доктора, президента, ученого — обеспечивая, таким образом, если не индивидуальность, то собственную идентичность, он пытается убедить себя и женщин (ему особенно удается убеждать женщин) в том, что функция женщины — вынашивать и растить детей, а также ублажать, размягчать и поддерживать эго мужчины; что ее функция такова, что ее может заменить любая другая женщина. На самом же деле, функция женщины — соотноситься с собой, любить себя, наслаждаться и быть собой, и никто не способен ее заменить в этом; мужская функция — производить сперму. Теперь у нас уже есть банки спермы.

Истинная функция женщин — исследовать, открывать, изобретать, решать проблемы, шутить, писать музыку — все это с любовью. Другими словами, творить волшебный мир.

НЕДОПУЩЕНИЕ ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ

Хотя мужчина, стыдясь того, что он из себя представляет и того, что он делает, настаивает на закрытости и секретности частной жизни во всех ее аспектах, он не уделяет этому особого внимания. Поскольку он пуст, не является полноценным, самостоятельным существом, не обладает своим «я», способным доставлять наслаждение и постоянно нуждается в обществе женщины, он не видит ничего плохого в том, чтобы вторгаться в мысли любой женщины, даже совсем незнакомой, в любом месте и в любое время; он скорее возмущается и чувствует себя оскорбленным, когда ему запрещают это, он теряется — он неспособен за всю свою жизнь понять, почему кто-то может предпочесть одну минуту одиночества обществу любого встречного мудака. Желая стать женщиной, он постоянно стремится быть рядом с ними, что ближе всего к достижению этой цели, поэтому он сотворил «общество», основанное на семье — парного сочетания мужчина-женщина и их детей (оправдание существования семьи), живущих практически друг на друге, бессовестно попирая права женщины, ее частную жизнь и ее сознание.

ИЗОЛЯЦИЯ, ЧАСТНЫЕ ДОМА И ЗАПРЕТ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ОБЩНОСТЬ

Наше общество — это не сообщество, а просто собрание отдельных семейных ячеек. Страшно неуверенный в себе, боящийся, что женщина покинет его, если у нее будет доступ к другим мужчинам или к чему-либо, напоминающему жизнь, мужчина стремится изолировать ее от других мужчин и от того, что считается цивилизацией, поэтому он вывозит ее в пригород, с частными домами, где проживают эти группы семейных пар со своими детьми, замкнутые на самих себе. Изоляция помогает ему делать вид, что он — личность, поскольку он «закоренелый индивидуалист», одиночка, считающий нежелание сотрудничать и одиночество проявлением индивидуальности.

Есть еще причина для изолированности мужских особей: каждый мужчина — это остров: каждый. Запертый внутри себя, эмоционально изолированный, неспособный на отношения, мужчина испытывает ужас перед цивилизацией, людьми, городами, ситуациями, где требуется понимание и отношения с людьми. Поэтому, напуганный как кролик, он мчится, захватив с собой папашкину задницу, в леса, в пригороды, или, в случае с «хиппи» — он скрывается на коровьих пастбищах, где вволю размножается, кувыркаясь в траве со своей флейтой и бусами.

«Хиппи», чье желание быть «Мужчиной», «закоренелым индивидуалистом», не так сильно, как у среднего мужчины, и который, вдобавок заводится от мысли иметь доступ ко многим женщинам, восстает против тягостей жизни Кормильца и однообразия одной женщины. Под видом соучастия и сотрудничества, он создает коммуну или племя, которые при всей их «совместности», и отчасти, благодаря ей (коммуна — всего лишь разросшаяся семья, разросшееся посягательство на права, частную жизнь и сознание женщины), являются таким же сообществом, как и обыкновенное «общество».

Настоящее сообщество состоит из личностей — не просто из представителей вида, не из пар — уважающих индивидуальность и частную жизнь друг друга, в то же время взаимодействующих интеллектуально и эмоционально — свободных душ в свободных отношениях друг с другом, сотрудничающих друг с другом для общей цели. Традиционалисты говорят, что главная ячейка «общества» — семья; «хиппи» говорят, что это — племя; никто не говорит, что это — индивидуум.

«Хиппи» бубнит об индивидуальности, но имеет о ней не больше представления, чем любой другой мужчина. Он жаждет вернуться к Природе, к полям и лесам, к обиталищам пушистых зверьков, к которым сам принадлежит, прочь от городов, где, по крайней мере, прослеживаются зачатки цивилизации, хочет жить на уровне вида, проводя время в простой, неинтеллектуальной деятельности — фермерство, ебля, нанизывание бус. Самым главным занятием в коммуне, ее основой, является групповуха. «Хиппи» в коммуне привлекает, в основном, перспектива доступных пизд — главный доступный всем предмет потребления, возможность получить, только попросив, но, ослепленный жадностью, он не может принять других мужчин, с которыми должен делиться, или ревность и собственничество самих пизд.

Мужчины не способны сотрудничать для достижения общей цели, потому что цель каждого мужчины — пизда только для него самого. Следовательно, коммуна обречена на провал: каждый «хиппи» в панике схватит любую простушку, которая им восторгается, и как можно быстрее утащит ее в пригород. Мужчина не способен развиваться социально, он просто мечется между изоляцией и групповухой.

КОНФОРМИЗМ

Несмотря на то, что он хочет быть индивидуальностью, мужчина боится всего того в себе, что хоть немного отличает его от других особей; это заставляет его подозревать, что он не настоящий «Мужчина», что он пассивен и абсолютно сексуален, очень неприятное предположение. Если мужчина — это «А», а он нет, тогда он не мужчина, он, наверное, пидар. Поэтому он старается подтвердить свою «Мужественность», пытаясь во всем походить на других мужчин. Непохожесть в других мужчинах, как и в нем самом, пугает его; это значит, что они — пидары, которых нужно избегать всеми способами, поэтому он стремится сделать так, чтобы все другие мужчины подчинялись общим правилам.

Мужская особь осмеливается быть непохожей до такой степени, что приемлет свою пассивность и свое желание быть женщиной, свою голубизну. Самый отдалившийся мужчина — трансвестит, но он также, несмотря на отличие от других мужчин, абсолютно похож на других трансвеститов; будучи функционалистом, он находит в этом свою идентификацию: он — женского рода. Он пытается избавиться от своих тревог — но индивидуальности нет, как и не было. Не уверенный до конца, что он женщина, боясь успешно стать ею, он невольно подчиняется стереотипу мужского восприятия женщины, превращаясь в набор претенциозных ужимок.

Чтобы удостовериться, что оно — «Мужчина», мужское существо должно быть уверено, что женское существо — это «Женщина», противоположность «Мужчине», а, значит, женщина должна вести себя как трансвестит. И Папина Дочка, чьи женские инстинкты были искорежены в ней с малолетства, легко и послушно принимает эту роль.

АВТОРИТЕТЫ И ПРАВИТЕЛЬСТВО

Не имея представления о добре и зле, совести, которая может происходить только от сопереживания другим… не веря в свое несуществующее «я», неизбежно конкурентный и, изначально не способный на сотрудничество, мужчина нуждается во внешнем управлении и контроле. Для этого он создает авторитеты — священников, экспертов, боссов, лидеров и т.п. — а также правительство. Желая, чтобы женщина (Мама) направляла его, но, не имея возможности признать этот факт (он ведь, в конце концов, МУЖЧИНА), желая играть роль Женщины, узурпировать ее функцию Наставницы и Защитницы, он старается сделать так, чтобы все авторитеты были мужского пола.

Нет разумных причин, по которым общество, состоящее из разумных существ, способных на сочувствие друг к другу, цельных и не имеющих естественных причин для конкуренции, нуждалось бы в правительстве, законах, лидерах.

ФИЛОСОФИЯ, РЕЛИГИЯ И МОРАЛЬ НА ОСНОВЕ СЕКСА

Мужская неспособность соотноситься с кем, или чем-либо делает его жизнь бесцельной и бессмысленной (наивысшее мужское откровение это то, что жизнь абсурдна), поэтому он изобрел философию и религию. Пустой сам по себе, он смотрит вовне не только, чтобы получить направление или управление, но для спасения и обретения смысла жизни. Поскольку счастье на земле для него невозможно, он придумал Рай.

Поскольку мужчина не способен сочувствовать другим и абсолютно сексуален, «зло» — это сексуальная «вседозволенность», а «девиантные» («немужские») сексуальные практики, не связанные с отказом от пассивности и абсолютной сексуальности, которая, если ей потакать, может разрушить «цивилизацию», поскольку «цивилизация» базируется исключительно на потребности мужчин защититься от этих определений. Для женщины (с позиции мужчин) «зло» — это любое поведение, которое вовлечет мужчину в сексуальную «вседозволенность» — то есть если она не ставит потребности мужчины выше своих, а также не быть пидаром.

Религия не только обеспечивает мужчинам цель (Рай) и привязывает женщин к мужчинам, но предлагает ритуалы, через которые он может искупить вину и чувство стыда, которые он испытывает, если недостаточно сопротивляется своим сексуальным позывам; по сути своей, вину и стыд за то, что он — мужчина.

Большинство мужчин, трусливо перенося присущие им слабости на женщин, обозначая их как женские слабости, считают, что они обладают женской силой; многие философы, те, что не столь трусливы, признают тот факт, что мужчинам свойственны недостатки, но все же не могут признать, что они свойственны только мужчинам. Поэтому они именуют мужские качества Человеческими Качествами, представляют проблему своей никчемности, которая их ужасает, как философскую дилемму, придавая значимость собственному скотству, высокопарно именуют свою никчемность как «Проблему Идентичности» и продолжают высокопарно пиздеть о «Кризисе Индивидуальности», «Сущности Бытия», «Экзистенции Выше Сущности», «Экзистенциальных Видах Бытия» и т.д., и т.п.

Женщина не только естественно приемлет свою идентичность и индивидуальность, но инстинктивно знает, что единственное зло — это причинять боль другим, и что смысл жизни — это любовь.

ПРЕДРАССУДКИ (РАСОВЫЕ, ЭТНИЧЕСКИЕ, РЕЛИГИОЗНЫЕ, И Т.П.)

Мужчина нуждается в козлах отпущения, на которых он может свалить свои неудачи и недостатки, обрушить свою неудовлетворенность тем, что он не женщина. В этом смысле большую практическую ценность имеет набор всяких видов дискриминации, позволяющий увеличить набор пизд, доступных для мужчин, стоящих у власти.

КОНКУРЕНЦИЯ, ПРЕСТИЖ, СТАТУС, ФОРМАЛЬНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ
НЕВЕЖЕСТВО И СОЦИАЛЬНЫЕ И ЭКОНОМИЧЕСКИЕ КЛАССЫ

Обуреваемый непреодолимой жаждой женского обожания, но не обладая внутренней ценностью, мужской пол создает предельно искусственное общество, которое позволяет ему определять ценность с помощью денег, престижа, «высокого» общественного статуса, степени, профессионального положения и знания, а также «опуская» как можно больше мужчин в профессиональном, социальном, экономическом и образовательном смысле.

Целью «высшего» образования является не образование, но исключение наибольшего числа мужчин из множества профессий.

Мужская особь, предельно физиологичная, неспособная на мыслительную деятельность, хотя и способная понимать и использовать знания и идеи, неспособна, однако, соотноситься с ними, воспринимать их эмоционально; он не ценит знания и идеи в их сути (они лишь средства для достижения цели) и, следовательно, не нуждается в интеллектуальных партнерах, в развитии интеллектуального потенциала в других. Напротив, мужская особь втайне заинтересована в невежестве других; это дает немногим познавшим явное преимущество над несведущими, и, кроме того, мужчина знает, что просвещенное, понимающее женское общество означает его конец. Здоровая, самодостаточная женщина хочет общества равных, достойных уважения, тех, от кого можно словить кайф; мужчина и больная, неуверенная в себе мужеподобная женщина ищут всего лишь общества червей.

Ни одна настоящая социальная революция не может осуществиться с помощью мужчин, поскольку все мужчины наверху блюдут статус кво, а все опущенные мужчины хотят быть сверху. «Бунтарь» мужского рода — это фарс; все происходит в мужском «обществе», сделанном им самим, для его удовлетворения. Но нет ему удовлетворения, поскольку он не знает этой радости. В конечном счете, он бунтует только против одного, того, что он мужчина. Мужское умирает только тогда, когда технология вынуждает его к этому, когда нет выбора, когда «общество» достигает того предела, где он должен измениться или умереть. Мы достигли этого порога; если женщины не начнут шевелиться, не поднимут задницу, нам, возможно, придется умереть.

НЕДОПУЩЕНИЕ РАЗГОВОРА

Он настолько поглощен собой, настолько не связан с внешним миром, что «разговор» мужчины, если он не посвящен ему самому, превращается в монотонное завывание, лишенное всякого человеческого смысла. Мужская «интеллектуальная беседа» — это зажатая, натужная попытка произвести впечатление на самку.

Папина Дочка, пассивная, обучаемая, уважающая и трепещущая перед мужской особью, позволяет ему навешивать пресную лапшу ей на уши. Ей это не трудно, поскольку ее скованность и страх, отсутствие хладнокровия, неуверенность и сомнения, непонимание собственных чувств и ощущений, которые внушил ей Папочка, делают ее ощущения поверхностными и не позволяют ей понять, что треп мужчины — это чистый треп; подобно тому, как эстет «воспринимает» фуфло, подписанное как «Великое Искусство», она считает, что балдеет от того, что скучно до смерти. Она не только выслушивает всю эту болтовню, но даже подстраивается под тупость этой «беседы».

Натасканная с детства быть приличной, воспитанной и «порядочной», подыгрывая мужчине, скрывающему свои животные инстинкты, она послушно упрощает свой разговор до уровня пустой беседы, снижает ее до безвкусных тем, превосходящих банальности — или, если она «образована» до уровня «интеллектуальной» дискуссии, то бишь безличного обсуждения бессмысленных абстракций типа Валового Национального Продукта, Общего Рынка, влияния Рембо на искусство символистов. Она настолько увлечена подыгрыванием, что это, в конце концов, становится ее второй натурой, и она продолжает подыгрывать даже в чисто женском обществе.

Помимо подыгрывания, ее «разговоры» сильно ограничены ее боязнью выразить необычные, оригинальные мнения, ее самооценка базируется на неуверенности в себе, и поэтому разговор с ней лишен очарования. Порядочность, вежливость, «достоинство», неуверенность, интровертность вряд ли способствуют интенсивности и содержательности, которые необходимы для разговора, чтобы он что-то значил. Такой разговор совсем лишен напряжения, так как только уверенные в себе, коммуникабельные, гордые, умные женщины способны на интенсивный, циничный, мудрый разговор.

НЕДОПУЩЕНИЕ ДРУЖБЫ (ЛЮБВИ)

Мужчины презирают себя, других мужчин, которых они считают более чем случайными, и которых они не считают женщинами (например, «симпатичных» психоаналитиков и «Великих Художников») или посланников божьих и всех женщин, которые их уважают и подыгрывают им; неуверенные в себе, ищущие одобрения, лебезящие мужеподобные женщины также презирают себя и всех себе подобных женщин; самодостаточные, раскованные, авантюрные женские женщины презирают мужчин и подмахивающих мужеженщин. Короче, презрение — это сегодняшний принцип отношений.

Любовь — это не зависимость или секс, а дружба, и, следовательно, любовь двух мужчин невозможна, как невозможна любовь мужчины и женщины, или двух женщин, одна из которых, или обе — пустоголовые, беспомощные, угодливые мужеженщины; как и разговор, любовь может возникнуть только между двумя самостоятельными, отвязными, заводными женскими женщинами, поскольку дружба основывается на уважении, а не презрении.

Даже между замечательными женщинами редко завязывается глубокая дружба во взрослом возрасте, потому что почти все они либо привязаны к какому-то мужчине из соображений экономического выживания или бьются за жизнь, прорубая себе дорогу в джунглях, чтобы держать голову над аморфной массой. Любовь не может процветать в обществе, основанном на деньгах и бессмысленном труде, она требует полной экономической и личной свободы, времени на развлечения и возможностей для интенсивной, всепоглощающей, эмоционально удовлетворяющей деятельности, которая, если вы делите ее с той, кого уважаете, приводит к настоящей дружбе. Наше «общество» практически не предоставляет возможности для такого времяпрепровождения.

Отняв у мира возможность разговора, дружбы, любви, мужской род предлагает нам следующие жалкие суррогаты:

«ВЕЛИКОЕ ИСКУССТВО» И «КУЛЬТУРУ»

Мужчина «от искусства» пытается разрешить дилемму своей неспособности жить и неспособности быть женщиной, конструируя совершенно искусственный мир, в котором мужской пол героизируется, то есть демонстрирует женские качества, а женский низведен до крайне ограниченных, скучных, подчиненных ролей, то есть до уровня мужчины.

«Артистическая» задача мужчины не в том, чтобы общаться с миром (не имея ничего внутри, он не может ничего сказать), но в том, чтобы закамуфлировать свое животное начало, для этого он прибегает к символизму и неясности («глубокий смысл»). Подавляющее большинство людей, в особенности «образованных», не имея собственного мнения, смирные, преисполненные уважения к авторитетам («Папа знает как надо» переводится на взрослый язык как «Критикам виднее», «Писатель знает лучше нас», «Профессор лучше знает»), легко заучивают то, что неясность, нечленораздельность, двусмысленность и скука — есть признаки глубины и таланта.

«Великое Искусство» доказывает, что мужчины выше женщин, что мужчины — это женщины; то, что маркировано как «Великое Искусство», почти полностью, как любят напоминать нам антифеминисты, было создано мужчинами. Мы знаем, что «Великое Искусство» велико, потому что мужские авторитеты сказали нам это, и мы не можем утверждать обратное, поскольку только те, кто обладает изысканным вкусом, далеко превышающим наш, могут понять и воспринять его величие, и доказательством их превосходства является то, что они разбираются в тех помоях, которыми восторгаются.

Восприятие — это единственное проявление этих «культивированных» особей; пассивные, некомпетентные, лишенные мудрости и воображения, они вынуждены реализоваться только таким образом; неспособные создать собственных творений, создать свой собственный маленький мир, хоть немного повлиять на свое окружение, они вынуждены принимать то, что им предлагается; не умея создавать или соотноситься, они взирают. Поглощение «культуры» — это отчаянная, безумная попытка насладиться в скучном мире, избежать ужасов выхолощенного, бездумного существования. «Культура» дает жвачку для эгоизма некомпетентных, средство для рационализации пассивного созерцания; они могут гордиться своей способностью воспринимать «тонкие» вещи, увидеть драгоценность в куске дерьма (они хотят, чтобы восхищались их восхищением). Не веря в свою способность что-то изменить, подчиняясь порядку вещей, они должны видеть красоту в дерьме, и, пока они могут смотреть, они будут иметь дело только с дерьмом.

Поклонение «Искусству» и «Культуре» не только вынуждает женщин предаваться скучной, пассивной деятельности и отвлекает их от более важных и полезных дел, от культивирования активных способностей, но влечет за собой постоянные атаки на нашу восприимчивость всяческих напыщенных диссертаций о возвышенной красоте того или иного куска дерьма. Это позволяет «художнику» считаться человеком, обладающим чувствами, ощущениями, проницательностью и суждениями высшего порядка, тем самым подрывая веру сомневающихся женщин в ценность и значимость их собственных чувств, ощущений, проницательности и суждений.

Мужчине, обладающему очень узким диапазоном чувств и, соответственно, очень ограниченными ощущениями, проницательностью и суждениями, «художник» необходим для того, чтобы направить его, рассказать ему, что такое жизнь. Но «художник» мужского пола, абсолютно сексуальный, не способный соотноситься с чем-либо, кроме собственных физиологических ощущений и выразить что-либо, помимо откровения, что жизнь мужчины бессмысленна и абсурдна, не может быть художником. Как тот, кто сам не способен жить, может рассказать нам о жизни? «Мужчина-художник» — терминологическое противоречие. Дегенераты могут создавать только дегенеративное «искусство». Истинный художник — это каждая самодостаточная, здоровая женщина, и в женском обществе единственным Искусством и единственной Культурой будут тщеславные, шизанутые, сексапильные женщины, балдеющие друг от друга и от всей вселенной.

СЕКСУАЛЬНОСТЬ

Секс не является частью взаимоотношений; напротив, это индивидуальное переживание, нетворческая, пустая трата времени. Женщина может очень легко, гораздо легче, чем она думает, отучить себя от сексуальных позывов, оставаться хладнокровной, интеллектуальной и свободной для поиска истинно ценных отношений и деятельности; но мужчина, который, по-видимому, воспринимает женщин сексуально, и который постоянно хочет возбуждать их, стимулирует сексуально-ориентированных женщин до безумной похоти, запутывая ее в сетях секса, из которых немногие могут выбраться. Развратный мужчина всегда возбуждал сексуальную женщину; он вынужден это делать, потому что, когда женщина вырвется из своего тела, поднимется над животными инстинктами, мужская особь, чье эго состоит из его члена, исчезнет.

Секс — прибежище безмозглых. И чем глупее женщина, чем глубже пропиталась она мужской «культурой», короче, чем она приличнее, тем сексуальнее. Самые приличные женщины в нашем «обществе» — неистовые сексуальные маньячки. Но поскольку они ужасно, ужасно приличные, они, разумеется, не снисходят до ебли — это слишком грубо — они, скорее занимаются любовью, общаются посредством тела и устанавливают чувственный контакт; начитанные — созвучны пульсации Эроса и соприкасаются со Вселенной; религиозные исповедуют духовное слияние с Божественной Чувственностью; мистики следуют Эротическому Кодексу и сливаются с Космосом, кислотницы контактируют с собственными эротическими клетками.

С другой стороны, те, кто не настолько погряз в мужской «Культуре», наименее приличные, непритязательные и простые души, для которых ебля — это ебля; слишком инфантильные для взрослого мира частных домов в пригородах, для швабры и детских загаженных пеленок, слишком эгоистичные, чтобы заводить мужа и детей, достаточно нерафинированные, чтобы начхать на чужое мнение о себе, слишком самонадеянные, чтобы уважать Папочку, «Великие», познавшие глубокую мудрость Античности; те, которые доверяют только своему животному, нутряному инстинкту, кто считает Культуру уделом «цыпочек», чье единственное стремление — получить эмоциональное возбуждение и вдохновение; способные устраивать отвратительные, мерзкие, неприятные сцены, злобные, агрессивные суки, готовые заехать в зубы любому, кто их раздражает; кто воткнет тесак в ребра мужчине или засунет ему шило в задницу при первом взгляде, если будут уверены, что их не застукают, короче, те, кто по правилам нашего общества считаются отбросами (ОПУМ) … эти женщины крутые, относительно интеллектуальны и близки к асексуальности.

Свободные от собственности, приличий, скромности, общественного мнения, «морали», «уважения» к авторитетным задницам, всегда заводные, грязные, бессовестные отбросы поступают по своему, добиваются своего… они видели весь спектакль, все что можно было — сцену ебли, сцену «отсоса», лесбийскую сцену, пизду во всей красе… нужно нахаваться сексом, чтобы отвергнуть его, и отбросы прошли это все, они готовы для нового спектакля; они хотят выползти из-под декораций, двигаться дальше, оторваться, вынырнуть. Но отбросы еще не правят был, они все еще на обочине нашего «общества», которое, если не свернет с выбранного пути, и, если Бомба на свалится на него, докатится до собственного вымирания.

СКУКА

Жизнь в «обществе» устроена абсолютными занудами и для них, если они не угрюмы и депрессивны, и только такой жизнь и может быть, если не угрюмой и депрессивной, то занудной.

СЕКРЕТНОСТЬ, ЦЕНЗУРА, ПОДАВЛЕНИЕ ЗНАНИЙ И ИДЕЙ, И РАЗОБЛАЧЕНИЯ

Самый потаенный, самый глубинный и отвратительный мужской страх — быть пойманным на том, что он не женщина, а мужская особь, недочеловек, животное. И хотя приличия, вежливость и «достоинство» помогают избежать этого разоблачения на личностном уровне, для того, чтобы избежать его на уровне всего мужского рода и сохранить неестественное господствующее положение в «обществе», они вынуждены прибегать к Цензуре. Способный осмыслить только отдельные слова и фразы, а не усвоить общий смысл, мужчина пытается предупредить возбуждение и разоблачение своей животной природы через цензуру не только в отношении «порнографии», но любого другого произведения, содержащего «грязные» слова, независимо от контекста.

Подавление всех идей и знаний, которые могут разоблачить его сущность или угрожают его господству в «обществе». Немало биологической и психологической информации утаивается, потому, что она доказывает неполноценность мужчины по отношению к женщине. Также невозможно разрешить проблему психических болезней, пока мужской род сохраняет контроль в этой сфере, потому что, во-первых, они заняли здесь основные позиции — между тем, только те женщины, которым не хватает мозгов, допустили бы их до этого, и, во-вторых, мужчина не может согласиться с тем, какую роль играет отцовство в психических расстройствах.

Разоблачения. Главным развлечением мужских особей — насколько способен на какие-либо развлечения зажатый, угрюмый мужчина — это разоблачение других. Не столь важно, как и по какому поводу это происходит, главное разоблачить; это отвлекает внимание от них самих. Разоблачение других как агентов противника (коммунистов и социалистов) — одно из любимых занятий, поскольку уводит угрозу не только от него лично, но от всей страны, от всего Западного мира. Жучки в заднице не у него, они в России.

ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ

Неспособный на сочувствие, любовь или преданность, думающий только о себе мужчина не имеет представления о честной игре; постоянно стремясь сойтись с женщиной, получить ее одобрение, без которого он ничто, всегда на грани животных проявлений, боясь, что его принадлежность к мужскому роду будет раскрыта, постоянно вынужденный скрываться, он должен все время лгать; будучи пустым, он не знает ни чести ни цельности — он не понимает значения этих слов. Короче говоря, мужская особь — лжец и предатель, и единственно приемлемыми реакциями в мужском «обществе» являются цинизм и подозрительность.

УРОДСТВО

Будучи совершенно сексуальным, неспособным на мыслительные или эстетические реакции, абсолютно материалистичным и жадным, мужчина, помимо навязывания миру «Великого Искусства», разукрасил свои лишенные пейзажей города уродливыми (внутри и снаружи) зданиями, уродливым дизайном, рекламными щитами, автомобилями, мусоровозами, и более всего уродливым собой.

НЕНАВИСТЬ И НАСИЛИЕ

Мужчина все время напряжен, переживает из-за того, что он не женщина, что он не способен получать какое-либо удовлетворение или наслаждение; пожираем ненавистью — не осмысленной ненавистью к тем, кто оскорбил или надругался над ним, но иррациональной, неконкретной ненавистью… в глубине души он ненавидит свое никчемное «я».

Ничем не оправданное насилие, не только, чтобы «доказать», что он «Мужчина», также дает выход его ненависти и, вдобавок — поскольку он способен только на сексуальные реакции и нуждается в сильной стимуляции своей полумертвой натуры — доставляет ему определенное сексуальное возбуждение.

БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ

Все болезни можно лечить, а процесс старения и смерть — результат болезней; возможно, однако, никогда не стареть и жить вечно. В сущности, проблема старения и смерти могла бы быть решена за несколько лет, если атаковать ее всеми силами науки. Это, однако, не произойдет в мужском истеблишменте, потому что многие ученые мужского пола избегают биологических исследований, боясь обнаружить, что мужчины — это женщины, и потому отдают явное предпочтение мужественным, «мужским» программам о войне и смерти.

Многие потенциальные ученые разочаровываются в научной карьере из-за ригидности, скуки, дороговизны, временных затрат и необоснованной закрытости нашей системы «высшего» образования.

Существует пропаганда, распространяемая неуверенными в себе мужчинами-профессионалами, ревниво охраняющими свои позиции, о том, что только кучка избранных способна понимать абстрактные научные концепции.

Широко распространенная неуверенность в себе, инспирированная системой отцов, которая не позволяет многим талантливым девочкам идти в науку.

Недостаток автоматизации. На сегодня существует огромное количество данных, которые, если рассмотреть их и скоррелировать, поможет найти способы лечения рака и многих других болезней, и даже ключ к самой жизни. Но этой информации так много, что необходимы высокоскоростные компьютеры, чтобы просчитать ее. Развитие компьютеризации будет постоянно тормозиться, поскольку мужчина боится быть замененным машинами.

Денежная система, порождающая ненасытную жажду производить все больше товаров. Большинство из тех немногих ученых, которые не работают над программами смерти, заняты работой на крупные корпорации.

Мужской род любит смерть — она возбуждает его сексуально, и, будучи уже мертвым, он все равно хочет умереть.

Давление денежной системы на наименее творческих ученых. Большинство ученых происходят из относительно богатых семей, где Папа правит безраздельно.

Неспособный на позитивное состояние счастья, единственное, что оправдывает наше существование, мужчина, в лучшем случае иногда может расслабиться, почувствовать комфорт, оставаться индифферентным, но это состояние длится очень недолго, и на смену ему приходит скука, отрицательные эмоции; он, следовательно, обречен на постоянные страдания, облегчаемые случайными, мимолетными моментами отдыха, которые он может получить за счет какой-либо женщины. В самой своей сути — мужчина это пиявка, эмоциональный паразит и, соответственно не имеет морального права жить, поскольку никто не должен жить за счет других.

Так же как люди имеют преимущественное право на существование перед собаками, в силу того, что они более развиты и обладают высшим сознанием, так и женщины имеют преимущественное право на жизнь перед мужчинами. Уничтожение любого мужчины, таким образом, является хорошим и правильным действием, весьма выгодным для женщин, равно как и актом милосердия.

Тем не менее, этот вопрос станет чисто академическим в ближайшем будущем, благодаря тому факту, что мужские особи постепенно самоуничтожаются. Помимо того, что они участвуют в прославленных временем классических войнах и расовых беспорядках, мужчины все больше и больше становятся голубыми или уничтожают себя с помощью наркотиков. Женщины, хотят они этого или не хочет, постепенно возьмут все в свои руки, хотя бы потому, что им придется это сделать — мужчина утратит свое практическое значение.

Эта тенденция усиливается еще и потому, что все больше мужчин приходят к открытию, что это в их собственных интересах; они все больше понимают, что интересы женщин — это их интересы, что они могут существовать только посредством женщин, и чем больше поощрять женщину жить для себя, реализовывать себя, быть женщиной, а не мужчиной, тем ближе к жизни оказывается он, он начинает понимать, что проще и выгоднее жить посредством нее, чем стараться стать ею и присваивать себе ее качества, заявлять, что они принадлежат ему, принижать женщину и заявлять, что она мужчина. Голубой, который принимает свою мужскую природу, то есть свою пассивность и тотальную сексуальность, свою женственность, тоже выигрывает от того, что женщины остаются женщинами, так как ему будет легче считать себя мужчиной, то есть женственным. Если бы мужчины проявили мудрость, они бы стремились стать настоящими женщинами, проделали бы глубокие научные исследования, которые позволили бы им посредством операции на мозге и нервной системе, через изменение психики и тела, превратиться в женщин.

Вопрос о том, продолжать ли использовать женщин для воспроизводства, или делать это в лабораториях, тоже станет академическим: что произойдет, если каждая женская особь старше двенадцати лет будет регулярно принимать противозачаточные таблетки, и случайности будут исключены? Сколько женщин сознательно, или (если это будет случайно) согласится забеременеть? Нет, Вирджиния, женщины вовсе не любят быть племенными кобылами, несмотря на то, что масса зомбированных роботов-женщин говорит это. Когда общество состоит из абсолютно сознательных личностей, этого не захочет ни одна. Нужно ли насильно оставить определенный процент женщин, чтобы исполняли роль племенных кобыл для воспроизводства вида? Разумеется, это не может быть решением. Решение — в лабораторном производстве детей.

Что же касается вопроса о том, нужно ли продолжать воспроизводство мужских особей, то из того, что мужчины, подобно заразе, всегда существовали среди нас, вовсе не следует, что это должно продолжаться. Когда станет возможным генетический контроль, а это скоро случится, нет нужды говорить о том, что производить на свет надо только цельных, завершенных существ, а не физиологические дефекты и недостатки, включая эмоциональные отклонения, такие как мужская натура. Как совершенно аморальным стало бы сознательное воспроизводство слепых людей, так же аморально было бы воспроизводство эмоциональных калек.

Зачем продолжать и женский род? Зачем вообще нужны будущие поколения? Какой в них смысл? Когда будут уничтожены старение и смерть, зачем продолжать род? Почему мы должны беспокоиться о том, что будет после нашей смерти, какое нам дело до того, что не появится юное поколение нам на смену?

Постепенное и естественное развитие событий, социальная эволюция приведут к полновластию женщин в мире и, как результат, прекращение воспроизводства мужского рода, и следом прекращение воспроизводства женского. Но ОПУМ нетерпеливо, ОПУМ не может утешиться мыслью о процветании будущих поколений, полностью хочет прихватить для себя захватывающие моменты жизни. И, если бы подавляющее большинство женщин были в ОПУМ, они могли бы взять полную власть в этой стране за несколько недель, просто отказавшись быть рабочей силой, парализуя таким образом всю нацию. Дополнительными мерами, любая из которых была бы достаточной для абсолютного развала экономики и всего остального, было бы заявление женщин об отказе от денежных отношений, отказе от покупок, грабеж и отказ подчиняться всем законам, которые их не устраивают. Полиция, Национальная Гвардия, Армия, Военный и торговый Морской Флот вместе взятые не смогли бы подавить восстание более половины населения, в особенности, когда оно поднято людьми, перед которыми они беспомощны.

Если бы все женщины попросту оставили мужчин, отказались бы вообще иметь с ними дело — навсегда, со всеми, то правительство и национальная экономика рухнули бы полностью. Даже не бросая мужчин, те женщины, которые осознают уровень своего превосходства и власти над мужчинами, могли бы взять полный контроль надо всем за несколько недель, могли бы добиться полного подчинения мужчин женщинам. В разумном обществе мужская особь послушно семенила бы за женщиной. Мужчины податливы и легко управляемы, легко подчиняемы власти любой женщины, которая хочет их подчинить. Мужская особь, на самом деле, жаждет быть управляемой женщинами, хочет, чтобы Мама за все отвечала, хочет отдаться ее заботам. Но наше общество неразумно, и большинство женщин даже отдаленно не представляют себе, каковы их отношения с мужчинами.

Однако, существующий конфликт — не между женским и мужским родом, но между ОПУМ — властными, спокойными, уверенными в себе, непристойными, агрессивными, эгоистичными, независимыми, гордыми, ищущими острых ощущений, неуправляемыми, высокомерными женщинами, считающими себя способными править вселенной, докатившимися до границ этого «общества» и готовыми выкатиться далеко за его пределы — и приличными, пассивными, послушными, «культивированными», вежливыми, достойными, подчиненными, зависимыми, запуганными, безмозглыми, неуверенными, ищущими одобрения Папиными Дочками, не способными справляться с неведомым; теми, кто хочет барахтаться в грязи, что, по крайней мере, им знакомо, теми, кто хочет остаться в обществе обезьян; они чувствуют себя в безопасности только рядом с Большим Папочкой, с большим сильным мужчиной с жирной волосатой рожей, сидящим в Белом Доме, к которому можно прислониться; теми, кто слишком трусливы, чтобы признать жуткую реальность, представленную в виде мужчины, в виде Папочки; теми, кто готовы разделять свою участь со свиньями, кто приучил себя к животным радостям, кто чувствует себя в этом комфортно и не знает других способов «жизни»; которые снизили свои мысли, идеи и откровения до мужского уровня; теми, кто, не имея чувств, воображения и остроты ума, могут иметь ценность только в мужском «обществе»; теми, кто могут иметь место под солнцем, или, скорее в грязи, только как утешительницы, только хвалить, нянчить и кормить мужских особей; теми, кого не принимают во внимание из-за их абсурдности другие женщины, теми, кто проецируют свои дефекты, свои мужские качества на всех женщин и видят в женщине червя.

Но ОПУМ слишком нетерпеливо, чтобы ждать и надеяться на просветление мозгов миллионов задниц. Зачем разнузданным женщинам таскаться, как прежде, за скучными мужскими особями? Зачем смешивать судьбы крутых и занудных? Почему активные и изобретательные должны подчиняться пассивным и тупым в вопросах общественного развития? Зачем независимым оставаться в грязи вместе с зависимыми, нуждающимися в папочкиной поддержке?

Даже небольшая горстка ОПУМ может взять власть в стране в течение года, систематически наебывая систему, избирательно уничтожая собственность, совершая убийства: ОПУМ станет членом нерабочей силы, силы наебывания; они займут различные рабочие места и не будут работать. Например, ОПУМ-продавщицы не будут брать деньги за покупки; Телефонные операторы ОПУМ не будут брать деньги за звонки; рабочие офисов и заводов ОПУМ, в дополнение к неделанию работы, будут втайне ломать оборудование; ОПУМ будут бездельничать до увольнения, находить новую работу и не делать ее; ОПУМ силой захватит автобусы и такси, выгонит водителей и продавцов жетонов, займет их место и будет возить людей бесплатно, раздавая бесплатные жетоны; ОПУМ разрушит все ненужные и вредные предметы — автомобили, витрины магазинов, «Великое Искусство» и т.п. Постепенно ОПУМ захватит эфирное пространство — все телевизионные и радио сети — силой согнав с рабочих мест тех работников телевидения и радио, которые будут стоять на их пути в студии вещания; ОПУМ развалит семейные пары — внедрится в смешанные (мужчина-женщина) союзы везде, где можно, и развалит их.

ОПУМ убьет всех мужчин, не входящих в Группу Мужской Поддержки ОПУМ. Мужчины из Группы Мужской Поддержки — это те, кто упорно работает на собственное уничтожение, мужчины, которые, независимо от мотивов, делают добро, кто играет в одной команде с ОПУМ. Некоторые примеры мужчин из Группы Мужской Поддержки таковы: мужчины, убивающие мужчин; ученые-биологи, работающие в конструктивных программах, а не на биологические войны; журналисты, писатели, редакторы, издатели, и продюсеры, распространяющие и продвигающие идеи, ведущие к достижению целей ОПУМ; пидары, которые своим зажигательным, ярким примером вдохновляют других мужчин размужчинить себя и сделаться, таким образом, безобидными; мужчины, которые бесплатно раздают все на свете — деньги, вещи, услуги; мужчины, называющие вещи своими именами (пока еще ни один так не сделал), кто понимает женщин, открывая правду о самих себе, которые предлагают безмозглым мужским женщинам правильные фразы для попугайного повторения, говорящие женщинам, что их главная цель должна заключаться в расплющивании мужского пола (в помощь этому мероприятию ОПУМ будет проводить Дерьмовые Сборища, на которых каждая присутствующая мужская особь будет произносить речь, начинающуюся словами: «Я дерьмо, низкое, презренное дерьмо», и дальше перечислять все причины своей дерьмовости. Наградой ему за это будет предоставление после окончания собрания возможности дружеского общения на целый час с присутствующими представительницами ОПУМ. Приличные, чистенькие мужские женщины будут приглашаться на эти собрания, чтобы прояснить свои сомнения и непонимание по поводу мужского пола; производители и пропагандисты книг и фильмов и т. п о сексе, которые приближают то время, когда на экране будут демонстрировать только Минет и Еблю (мужские особи, следующие подобно крысам за Крысоловом, будут завлекаться в лоно Пизды до судного дня, будут повержены и растворятся, утонут в своей пассивной плоти, коей они и являются); продавцы наркотиков и адвокаты, которые ускоряют вымирание мужчин.

Членство в Группе Мужской Поддержки — необходимое, но недостаточное условие для того, чтобы попасть в список спасения ОПУМ — недостаточно делать полезные вещи — чтобы спасти свои никчемные задницы, мужчины должны избегать делать зло. Некоторые примеры особенно злостных, ненавистных типов — это насильники, политики и все, кто им служит (организаторы кампаний, члены политических партий и т.п.); непотребные певцы и музыканты; Председатели Правлений, Кормильцы, домовладельцы, владельцы жирных ложек и ресторанов, где играют Музычку; «Великие Художники»; дешевки и трусы; менты; магнаты; ученые, работающие на программы смерти и разрушения или для частных компаний (практически все ученые); лжецы и хвастуны; диск жокеи; мужчины, пристающие, даже не очень настойчиво к любой посторонней женщине; владельцы недвижимости; биржевые маклеры; мужчины, говорящие, когда им нечего сказать; мужчины, болтающиеся по улицам и портящие вид своим присутствием; перекупщики; никчемные артисты; мусорные отбросы; плагиаторы; мужчины, наносящие хоть малейший ущерб женщинам; все мужчины из рекламного бизнеса; психиатры и клинические психологи; нечестные писатели, журналисты, редакторы, издатели и т.п.; цензоры на публичном и личном уровне; все, кто задействован в армии, включая вербовщиков (Военное Министерство и МакНамара отдают приказы, но подчиненные выполняют их приказы), в особенности, летчики (если упадет бомба, ее сбросит пилот, а не Министерство). Если мужчина делает как хорошее, так и плохое, будет производиться общая субъективная оценка его поведения, чтобы определить соотношение плохого и хорошего.

Очень соблазнительно исключить вместе с мужчинами «Великих Художников», лжецов и болтунов, и т. п. женского пола, но это будет нецелесообразно, поскольку для большинства людей не будет ясно, что уничтоженная женщина — это мужчина. Каждая женщина в той или иной степени несет в себе элемент продажности, но это проистекает от слишком долгого сосуществования с мужчинами. Уничтожьте мужчин, и женщины станут другими. Женщины могут развиваться, мужчины нет, хотя меняется их поведение. Когда ОПУМ поджарит им задницу, они исправятся в один момент.

Одновременно с разграблением, раздолбыванием, разбиванием пар, разрушением и убийствами, ОПУМ будет вести вербовку. ОПУМ, таким образом, будет состоять из вербовщиц, элитных формирований — ядерных активисток (раздолбаек, грабительниц и разрушительниц) — и самых элитных — убийц.

Неучастие в системе не решает вопроса, только раздолбай поможет нам. Большинство женщин давно выпали из системы, они в ней и не были. Неучастие только усиливает тех немногих, кто включен в систему; выпадение из системы — это именно то, чего хотят лидеры истеблишмента, это на руку нашим врагам, это усиливает систему, вместо того, чтобы подрывать ее, поскольку система опирается на неучастии, пассивности, апатии и невключенности массы женщин. Однако неучастие является отличной стратегией для мужчин, и ОПУМ с энтузиазмом будет поддерживать эту стратегию.

Самокопание ради спасения, созерцание собственного пупа не является, как считают Неучаствующие, решением проблемы. Счастье находится вне нас, достигается через взаимодействие с другими. Целью должно стать самоотречение, а не самолюбование. Мужчина, способный только на последнее, считает добродетелью неизлечимые недостатки и выставляет самолюбование не только как добро, но как Философскую Добродетель, за что его считают глубокомысленным.

ОПУМ не будет устраивать пикеты, марши, демонстрации или забастовки для достижения своей цели. Эта тактика подходит только приличным, благовоспитанным дамам, которые старательно прибегают только к таким акциям, которые обречены на неуспех. Кроме того, только достойные, чистоплюйские, мужские женщины, натасканные на стадном принципе, действуют в толпах. ОПУМ состоит из личностей; ОПУМ — не сборище отбросов, не кучка грязи. ОПУМ делает работу в том количестве, которое нужно. Поэтому ОПУМ, хладнокровные и эгоистичные, не позволят себе получить по голове полицейской дубинкой; эта участь для приличных, «привилегированных образованных» обеспеченных дамочек, трогательно верящих в изначальную порядочность Папочки и полицейских. Если ОПУМ замарширует, то только по тупой, тошнотворной роже Президента; если ОПУМ устроит демонстрацию, то это будет демонстрация острой шестидюймовой бритвы в темном переулке.

ОПУМ всегда будет действовать на криминальной основе, а не гражданским неповиновением, то есть не станет в открытую нарушать закон, чтобы попасть в тюрьму и тем самым привлечь внимание к несправедливости. Такая тактика признает правоту всей системы и используется для того, чтобы только модифицировать ее, изменить конкретные законы. ОПУМ выступает против всей системы, самой идеи законодательств и правительства. ОПУМ выступает с целью уничтожения системы, а не получения прав в ее рамках. Также ОПУМ — неизменно эгоистичная и хладнокровная — будет всегда стремиться избежать наказания. ОПУМ всегда будет вороватой, подлой, закулисной (хотя убийства от имени ОПУМ всегда будут известны как таковые).

И разрушения и убийства будут избирательными и узнаваемыми. ОПУМ против полубезумных, бессмысленных бунтов, лишенных идеи и цели, завершающихся арестом. ОПУМ никогда не станет подстрекать, поддерживать или участвовать ни в каких видах неопределенных мятежах или любых видах неоправданного разрушения. Хладнокровно и преднамеренно ОПУМ будет выслеживать своих жертв и подбираться к ним, чтобы убить. Для разрушения никогда не будут применяться такие методы, как перекрытие дорог, необходимых для доставки продуктов и других необходимых вещей, заражение или перекрытие водопроводов, блокирование улиц и движения так, чтобы не смог проехать медицинский транспорт или чтобы помешать работе больниц.

ОПУМ будет разрушать, грабить, портить и убивать до тех пор, пока не прекратит свое существование денежная система и не войдет в действие полная автоматизация, или когда достаточно женщин станет сотрудничать с ОПУМ и насилие станет ненужным для достижения этих целей, то есть, когда достаточно женщин будут имитировать работу или бросят работу, начнут грабить, оставлять мужчин и отказываться подчиняться всем законам, не соответствующим истинно цивилизованному обществу. Многие женщины вступят в ряды ОПУМ, но многие другие, которые давно сдались на милость врага, кто настолько привык к животной жизни, ко всему мужскому, что им нравятся ограничения и запреты, кто не знает, что делать со свободой, согласны оставаться тряпками и лизоблюдами, подобно крестьянам, стоящим по колено в воде на рисовых полях при любом режиме. Некоторые из самых непостоянных будут хныкать и дуться, бросать на пол свои игрушки и бить посуду, но ОПУМ неумолимо будет давить их дорожным катком.

Полностью автоматизированное общество может быть построено очень просто и быстро, как только общество потребует этого. Уже существуют нужные чертежи, и его конструирование займет всего несколько недель, если этим займутся миллионы людей. Даже если денег не будет, каждый будет только рад включиться и начать строить автоматизированное общество; с этого момента начнется фантастическая новая эра, и праздничная атмосфера будет сопутствовать этой работе. Уничтожение денег и завершение установления автоматизации являются основой для всех других реформ ОПУМ; без этих двух условий остальное невозможно; при соблюдении их, все остальное произойдет очень быстро. Правительство рухнет автоматически. При полной автоматизации каждая женщина сможет напрямую голосовать на любую тему с помощью электронных устройств, установленных в доме. Поскольку правительство почти полностью занято регулированием экономики и изданием законом против абсолютно частных проблем, уничтожение денег, сопровождаемое уничтожением мужчин, которые стремятся узаконивать «мораль», будет означать почти полное отсутствие тем для голосования.

После исчезновения денег исчезнет необходимость в убийстве мужчин; они лишатся единственной власти, которую имеют над психологически зависимыми женщинами. Они смогут навязаться только тем половым тряпкам, которые любят, чтобы им навязывались. Остальные женщины будут заняты решением немногих проблем, оставшихся до того, чтобы планировать повестку дня вечности и Утопии — полностью перекраивать образовательные программы, чтобы миллионы женщин могли за несколько месяцев освоить высокоинтеллектуальную работу, которая сегодня требует многолетнего обучения (этого очень легко достигнуть, поскольку нашей образовательной задачей будет обучение, а не создание и поддержание академической, интеллектуальной элиты); решать проблемы болезней, старости и смерти и полного реконструирования городов и жилья. Многие женщины некоторое время будут думать, что им нравятся мужчины, но, привыкнув со временем к женскому обществу, постепенно увлекаясь своими проектами, они в результате поймут абсолютную бесполезность и банальность мужского рода.

Немногие оставшиеся мужчины могут влачить свое ничтожное существование, погрязнув в наркотиках, прогуливаясь в женских платьях или пассивно наблюдая всевластие женщин в действии, реализуя себя как зрители, как суррогаты женщин2, или размножаясь на коровьих лугах с подхалимками, или смогут отправиться в ближайший, гостеприимный центр самоубийства, где их тихо, быстро и безболезненно усыпят газом.

До установления полной автоматизации, до замены мужчин машинами, мужские особи могут быть использованы женщинами, они будут служить ей, ублажать ее малейшие желания, подчиняться каждой ее команде, стать ее абсолютными рабами, существовать в совершенном подчинении ее воле, в отличие от нынешней уродливой, дегенеративной ситуации, когда мужчины не только все еще существуют, заполонив мир своим недостойным присутствием, но и пользуются поддержкой и обслуживанием со стороны женских масс, и миллионы женщин поклоняются Золотому Тельцу, и собака ведет хозяина на поводке, тогда как, в действительности мужчина, мало отличающийся от трансвестита, выглядит наименее жалким, когда признается его собачья сущность — к нему не предъявляют нереалистических требований, и абсолютно самоценная женщина задает всему тон. Разумные мужчины хотят, чтобы их унижали, наступали на них.

Больные, неразумные мужчины, те, кто пытается защищаться от собственной мерзости, завидев ОПУМ, надвигающийся на них, в страхе прижмутся к Большой Маме с Большими Теплыми Сиськами, но Сиськи не защитят их от ОПУМ; Большая Мама будет прижиматься к Большому Папочке, который будет сидеть в углу, наложив в свои могучие штаны. Однако те мужчины, которые разумны, не станут сопротивляться или бороться, поднимать шум, а просто будут, расслабившись, сидеть в уголке, наслаждаться зрелищем и плыть по течению к своей кончине.

ЖИЗНЬ СОВСЕМ КАК ВАШИ ЗУБЫ

Жизнь совсем как ваши зубы
Беззаботна вечна сталь
Жуешь, раскатываешь губы
И вдруг стирается эмаль
Платишь болью, тратишь кровью
Мозг забит, зуда забот
Вспоминаешь о здоровье
Беспокоишься за рот
Чтобы вылечить вас сразу
Надо вырвать жизнь заразу.

Я ЖИЗНЬ ХОЧУ ПОХОЖЕЙ НА

Я жизнь хочу похожей на
Хребтину рыбью кромку
Тарелки голубой чтоб звонкой
И острой бы была она
На самом дне фиговины
Имела б форму штуковины
Горячего песка в ладонях
Хлебов зеленых иль графина
Иль стоптанной туфли
Иль тили-трили-ли
Иль трубочиста иль сирени
Земли в разбросанных каменьях
Иль парикмахера туземца
Иль пледа с пухом сумасшедшим
Жизнь в форме в образе тебя
Имею я, но этого мне мало
Я не доволен никогда.

Я УМРУ ОТ РАКА ПОЗВОНКОВ

Я умру от рака позвонков
Что случится вечером ужасным
Светлым теплым чувственным пахучим
Я умру от перегнивших
Не совсем известных клеток
Я умру мне ногу оторвет
Крыса с огроменной пастью
Я умру изрезанный на части
Небо рухнет сверху на меня
И на мелкие осколки разобьется
Я умру как только лопнут перепонки
От раската громких голосов
Я умру от ран глухих и звонких
Нанесенных в два часа утра
Лысыми трусливыми ворами
Я умру не замечая смерти
Я умру заваленный в обломках
Задохнувшись в тоннах ваты
Я умру утопленником в смазке
И затоптанным копытами зверей
Голым я умру иль в красной тряпке
Иль в мешке зашитый с лезвиями бритвы
Я умру не сделав педикюра
Сохраняя слез горошины в ладонях
Сохраняя слез горошины в ладонях
Я умру когда раскроют мне
Веки липкие на бешенное солнце
И когда мне плюнут в темноте
В ухо гнусными словами
Я умру от вида пыток детских
И мужчин увядших в удивленьи
Я умру изъеденным живьем
Белыми могильными червями
Я умру привязанным под градом ночи
Я умру сожженным на пожаре грустном
Я умру чуть-чуть, достаточно иль очень
Беспристрастно но не безразлично
А когда придет конец всему
Наконец то я умру.

ЧТО МЫ ИМЕЕМ?

Во-первых:
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женщине моложе себя
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женщине
Есть много достоинства в том, чтобы жениться
Есть много достоинства
Если не считать неприятностей

Во-вторых:
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женщине старше себя
Есть много достоинства в том, чтобы жениться на женщине
Есть много достоинства
В том, чтобы жениться
Если не считать, что существуют и неприятности

В-третьих:
Есть очень много неприятностей,
Если не принимать в расчет, конечно, достоинства жениться на женщине

НЕ ХОТЕЛ БЫ СДОХНУТЬ Я

Не хотел бы сдохнуть я
Не увидев до того
Черных мексиканских псов
Что совсем не видят снов
Голозадых обезьян
Пожирающих лианы
Серебристых пауков
В гнездах полных пузырьков
Не хотел бы сдохнуть я
Не узнав простой пустяк
Есть ли у луны на самом деле
Выпуклость на белом теле
Пятифранковый медяк
И холодное ли солнце
Есть ли у земного года
Времени четыре рода
Не померив на миру
Женскую одежду
В ней не выйдя на бульвар
И на улицы промежду
Не взглянув ни разу в глаз
Трубам водосточным
Не засунув в странный паз
Кран свой мочеточный
Не хотел бы сдохнуть я
Не познав проказу
Или семь других зараз
Что цепляются к вам сразу
Ни дурное ни благое
Мне вреда не принесет
Если если буду знать
Что сюрпризы-обновленья
Ждут меня опять
И что есть всегда исчо
То что любишь горячо
То что знаешь
То что ценишь
В глубине зеленой моря
На волнующем песке
Водоросли не зная горя
Куролесят вальс в воде
Загорелая трава
Почва что трещит по шва
Хвойный мох июню впрок
Поцелую расцелую
Ту которая того
Ту которая сего
Днем с огнем вам не найти
Раскрасавицу такую
Как Урсула мой сурок
Не хотел бы сдохнуть я
Не стерев в мозоли
Ее губы об мои
И не отполировав
И не обработав
Все участки кожаного поля
Этими наждачными руками
Остальное съем глазами
Не хотел бы умереть
Не застав избретенья
Вечных роз цветенья
Дня из двух часов всего
Океана на горе
И горы над океаном
И конца людскому горю
И цветных страниц в газете
И детей всегда довольных
Столько всяких штук на свете
Что засунуты уснуты
В разных праздных черепушках
Инженеров гениальных
И садовников веселых
Социальных прогрессистов
Над- и под-социалистов
Урбанистов жителей
Мыслящих мыслителей
Столько всяких штук еще
Надо мне увидеть
Услышать и понять
Но во тьме темно искать
Вижу я конец таким
И привру не много я
Заползает прямо в душу
Жаба колченогая
Копошится, лезет ближе
Языком противным лижет
И объятья раскрывает
Омерзительная тушка
Гадкая лягушка
Не хотел бы сдохнуть я
Дамы господа
Не попробовав на вкус
То что мучает всегда
То чей запах резче прочих
То чей привкус манит нас
Верьте иль не верьте
Не попробовав хоть раз
Вкус пикантной смерти…

ЗДРАВСТВУЙ, ПЕС

Я увидел на улице пса
И говорю ему: как дела?
Вы полагаете, он мне ответил?
Нет? Так вот он мне ответил,
И это вас совершенно не касается
Поэтому когда я вижу людей
Которые на улице не замечают собак
Мне стыдно за их родителей
И за родителей их родителей
Потому что такое скверное воспитание
Требует по крайней мере — не буду очень щедр —
Трех поколений наследственных сифилитиков
Но я хочу добавить, чтобы никто не обижался
Что большинство собак все же не разговаривает

Шопенгауэр не верил в Историю. Поэтому он умер в уверенности, что его открытие – концепция мира, существующего, с одной стороны, как воля (как желание, как жизненный порыв), а с другой стороны, понимаемого как представление (само по себе нейтральное, чистое, абсолютно объективное, а потому поддающееся эстетическому воспроизведению), что это его открытие переживет века. Сегодня мы можем сказать, что он оказался не совсем прав. Открытые им закономерности еще можно распознать в сложной канве наших жизней, но они претерпели такие метаморфозы, что суть их можно теперь поставить под вопрос.
Слово «воля» означает длительное напряжение, долговременное усилие, сознательно или бессознательно направленное на достижение некоей цели. Конечно, птицы все еще вьют гнезда, олени еще сражаются за самок. Шопенгауэр мог бы сказать, что это один и тот же олень сражается, одна и та же личинка зарывается в землю с того нелегкого дня, когда они впервые появились на Земле. Однако у людей все совсем иначе. Логика супермаркета предусматривает распыление желаний; человек супермаркета органически не может быть человеком единой воли, единого желания. Отсюда и некоторое снижение интенсивности желаний у современного человека. Не то что бы люди стали желать меньше, напротив, они желают все больше и больше, но в их желаниях появилось нечто крикливое и визгливое. Не будучи чистым притворством, желания эти в значительной степени заданы извне – пожалуй, можно сказать, что они заданы рекламой в широком смысле этого слова. Ничто в них не напоминает о той стихийной, несокрушимой силе, упорно стремящейся к осуществлению, которая подразумевается под словом «воля». Отсюда и недостаток индивидуальности, заметный у каждого.
Что до представления, то оно, будучи непоправимо отравлено смыслом, полностью утратило чистоту. Можно считать чистым лишь то представление, которое предлагает себя только как таковое, которое претендует быть только отображением внешнего мира (реального или воображаемого, но внешнего), другими словами, не включает в себя собственный критический комментарий. Активное использование в представлении аллюзий, насмешек, интерпретаций, юмора очень скоро привело к выхолащиванию искусства и философии, превратив их в обобщенную риторику. Любое искусство, как и любая наука, – это средство общения людей друг с другом. Очевидно поэтому, что эффективность и интенсивность общения снижаются и могут исчезнуть совсем, если возникает сомнение в правдивости сказанного, в искренности изображенного (можно ли, например, представить себе науку, основанную наличных интерпретациях?). Творческое оскудение, которое приходится констатировать в различных областях искусства, есть не что иное, как оборотная сторона столь характерной для современного общества неспособности к беседе. Ведь современная беседа протекает так, словно прямое выражение какого либо чувства, эмоции или мысли стало недопустимым, как нечто слишком вульгарное. Все должно быть пропущено через деформирующий фильтр юмора – юмора, который, конечно же, в конце концов самоистощается, оборачиваясь трагической немотой. Такова и история пресловутой «некоммуникабельности» (следует отметить, что широкая эксплуатация этой темы нисколько не помогла в борьбе с некоммуникабельностью, которая сейчас распространена, как никогда, хотя людям порядком надоело рассуждать о ней), и трагическая история живописи в XX веке. Эволюция живописи в наше время стала отображением эволюции коммуникабельности, хотя тут можно говорить не о прямом подобии, а скорее о некоем сходстве атмосферы. В обоих случаях мы оказываемся в болезненной, насквозь фальшивой атмосфере, где все смехотворно и где самая смехотворность в итоге вырастает в трагедию. Поэтому среднестатистический прохожий, оказавшийся в картинной галерее, не должен оставаться там слишком долго, если хочет сохранить свою ироническую отстраненность. Уже через несколько минут им овладеет легкая паника, или, во всяком случае, он ощутит некое затруднение, некое неудобство, пугающее ослабление чувства юмора.
(Трагизм возникает именно в этот момент, когда смехотворное перестает осознаваться как fun. Это своего рода психологический сдвиг, который означает появление у человека непреодолимого стремления к вечности. Рекламе удается избежать этого нежелательного для нее эффекта только с помощью непрестанного обновления своих личин, но живопись по прежнему стремится выполнять свою задачу – создавать долговременные объекты, наделенные индивидуальными чертами. Именно эта ностальгия по бытию и придает ей ореол скорби и в итоге превращает ее в верное отражение того состояния духа, в котором находится западный человек.)
А вот литература в тот же период находится в относительно добром здравии. Это легко поддается объяснению. Литература по сути своей – искусство концептуальное; строго говоря, это единственный вид искусства, который действительно можно назвать концептуальным. Слова – это концепты, штампы – это тоже концепты. Нельзя ни утверждать, ни отрицать, ни подвергать сомнению или осмеянию что бы то ни было без помощи концептов и без помощи слов. Отсюда и удивительная живучесть литературного процесса, который может самоопровергаться, саморазрушаться, объявлять себя бесперспективным, не переставая при этом быть самим собой; который выдержит любое погружение в бездну, любое разъятие на части, любое наслоение интерпретаций, сколь угодно тонких; который, упав, отряхивается и снова встает на лапы, точно собака, вылезающая из пруда.
В противоположность музыке, в противоположность живописи и кино литература способна проглотить и переварить насмешку и юмор в неограниченном количестве. Опасности, подстерегающие литературу сегодня, не имеют ничего общего с теми опасностями, которые подстерегали другие искусства, а порой и наносили им непоправимый вред. Эти опасности скорее связаны с акселерацией восприятий и ощущений, характерных для логики гипермаркета. В самом деле, ведь книгу можно оценить только постепенно; она требует обдумывания (не столько в смысле интеллектуального усилия, сколько в смысле возвращения назад); не бывает чтения без остановки, без движения вспять, без перечитывания. Это невозможная, даже абсурдная вещь в мире, где все изменчиво, все текуче, ничто не имеет непреходящей ценности – ни правила, ни вещи, ни живые существа. Изо всех сил (а силы у нее когда то были могучие) литература сопротивляется понятию непрерывной актуальности, абсолютизации настоящего времени. Книги ждут читателей, но у этих читателей должно быть свое собственное, стабильное существование. Они не могут быть просто потребителями, безликими тенями, они в каком то смысле должны быть субъектами.
Измученным трусливой манией политкорректности, замороченным потоком псевдоинформации, который создает у них иллюзию постоянного изменения жизненных категорий (мы якобы уже не можем мыслить так, как мыслили десять, сто, тысячу лет назад), современным западным людям больше не удается быть читателями, они уже неспособны удовлетворить смиренную просьбу раскрытой перед ними книги: быть просто человеческими существами, мыслящими и чувствующими самостоятельно.
Тем паче они не могут играть эту роль перед другим существом. А следовало бы, ибо этот распад личности по сути – трагедия. Каждый, испытывая мучительную ностальгию, требует от другого то, чего тот уже не в силах ему дать; точно бесплотный, безглазый призрак, он ищет полноту жизни, которой лишился. Ищет прочность, долговечность, глубину. Ищет, но, разумеется, не находит, и муки одиночества, которые он испытывает, невыразимы.
Смерть Бога на Западе стала прелюдией к грандиозному метафизическому сериалу, который продолжается и в наши дни. Всякий историк умонастроений сможет подробно воссоздать различные этапы этого процесса. Коротко говоря, христианство мастерски ухитрялось сочетать в душе человека исступленную веру – по сравнению с Посланиями апостола Павла вся культура античности кажется нам сегодня до странности вялой и тусклой – с надеждой на вечную приобщенность к абсолютному бытию. После того как эта мечта угасла, были сделаны многочисленные попытки дать человеку надежду на какой то минимум бытия, чтобы примирить мечту о бытии, которая жила в его душе, с гнетущей очевидностью будущего. Но до сих пор все эти попытки оказывались безуспешными, и беда продолжала распространяться.
Последняя по времени из таких попыток – реклама. Хоть она и ставит себе целью возбудить, разжечь желание, сама превратиться в желание, все ее методы, по сути, весьма близки к тем, которые были характерны для морали прошлого. Ибо она вырабатывает некое устрашающее и жесткое Сверх Я, которое беспощаднее любого когда либо существовавшего императива, которое прилипает к человеку и непрестанно твердит ему: «Ты должен желать. Ты должен быть желанным. Ты должен участвовать в общей гонке, в борьбе за успех, в кипучей жизни окружающего мира. Если ты остановишься – ты перестанешь существовать. Если отстанешь – ты погиб». Начисто отрицая понятие вечности, определяя самое себя как процесс непрестанного обновления, она стремится к подавлению субъекта, к превращению его в послушную марионетку будущего. И это формальное, поверхностное участие в жизни окружающего мира призвано заменить в человеке жажду бытия.
Реклама не справляется со своей задачей, люди все чаще впадают в угнетенное состояние, все сильнее чувствуется общая растерянность, однако реклама продолжает развивать базовые структуры для принятия своих сообщений. Она продолжает совершенствовать средства передвижения для существ, которым некуда ехать, потому что они нигде не чувствуют себя дома; создавать новые средства связи для существ, которым уже нечего сказать друг другу; облегчать контакты между существами, которым уже не хочется общаться с кем бы то ни было.