Дерьмо короля пахнет так же, как и любое иное дерьмо.

Победа революции над империализмом состоит не в приглашении гостей на званый ужин, не в написании текста, не в вышивании крестиком, не в наличии правильного образования, не в мягкотелости, не в закрывании глаз и безразличии, не в вежливости и воспитанности, не в страхе перед врагом; революция состоит в выплёскивании гнева против одного класса, в нанесении удара по нему и уничтожении этого класса.

Если вы разрушите статую Будды, то будете вознаграждены мешком цемента.

Если старое общество больно, примите дозу Ленина в качестве лечения.

Одна рука — для производства, вторая — для удара по врагам.

Монахи — ленточные черви, разъедающие кишки общества.

Лучше арестовать десятерых невиновных по ошибке, чем оставить виновного на свободе.

Чтобы жить, стань твёрдым как фанера и мягким как вермишель.

Не следуй своему личному мнению; не будь левым или правым. Если ты левый, то ты скрытый враг, поедающий изнутри, сгорающий и тлеющий; если ты правый, то ты скрытый враг, поедающий изнутри и вынимающий пищу из огня, пока она ещё сырая.

Если боишься врага, можешь умереть сразу.

Смерть ради народа весомее священных гор Гималаев; смерть ради капиталистов, феодалов и реакционеров не перевесит и гусиного пера.

С водой ты можешь выращивать рис, с рисом ты можешь воевать.

Есть залы для того, чтобы произносить речи; нет залов для того, чтобы действовать.

Каждый день — праздник.

Коллектив решает, личность отвечает.

Занимая революционную позицию, ты можешь делать что угодно.

Вы должны учиться, совмещая учёбу с трудом. Вы не должны бояться трудиться, не должны привередничать по этому поводу. Чем больше вы трудитесь, тем больше вы узнаёте, тем более компетентными вы становитесь.

Остерегайся тех, кто на твоей стороне; они могут оказаться тайными агентами.

Евангелия и Коммунистический манифест бледнеют; современность формируют Кока-кола и порнография.

Книги, приятные для чтения, не являются книгами высшего сорта. Это все — второй сорт.

Либерал в каждой критичной ситуации спешит просить о помощи консерватора, чтобы последний спас его от естественных последствий либеральных идей.

Любая мифология в определенном смысле правдива, в то время как любая философия — фальшива в той, или иной степени.

На глупца впечатление оказывает только самое современное. Для умного человека ничто не зависит от времени своего возникновения.

«Современность» каждой эпохи является лишь новым оттенком порабощенного ума.

Марксизм и психоанализ — это не технологии, а заговоры.

Толпа встречает овациями исключительно будущего тирана.

В совершенном кодексе наказаний должна существовать смертная казнь за вульгарность.

Улыбка — божественна, смех — дело человеческое, хохот — животен.

Силы, призванные уничтожить цивилизацию, с момента ее зарождения сотрудничают с силами, выстраивающими ее.

Прогресс отупляет прогрессиста до такой степени, что он утрачивает способность видеть глупость прогресса как такового.

Отвержение какой-либо глобальной идеи является первым признаком того, что мы начинаем что-то понимать.

Общества, в которых носят один мундир, и общества, в которых мундиров не носят, равно нежизнеспособны. Жизнеспособно общество с мундирным разнообразием.

Ремесленник — организм, промышленный работник — орган. Первый был реальной личностью. Второй — травмированный одиночка.

У прогресса не только высокая цена. Большинство его плодов либо неприемлемы, либо ничтожны.

Для современного мира нет иного решения кроме Страшного Суда. Скорей бы все это кончилось.

Дело выглядит не просто так, что человеческие отходы скапливаются в городах. Города превращают в мусор буквально все, что в них есть.

Слово «современный» автоматически ассоциируется с престижем лишь у дураков.

Мы не должны заботиться о том, чтобы умная мысль казалась таковой дураку.

Порнограф является выразителем современной души.

В «правах человека» нелепо уже само это словосочетание.

Любовь — это акт веры, и кто имеет мало веры, тот имеет и мало любви.

Вся наша культура основана на жажде покупать, на идее взаимовыгодного обмена. Счастье современного человека состоит в радостном волнении, которое он испытывает, глядя на витрины магазина и покупая все, что он может позволить себе купить или за наличные или в рассрочку. Он (или она) и на людей глядят подобным образом. Для мужчины привлекательная женщина – для женщины привлекательный мужчина – это добыча, которой они являются друг для друга. Привлекательность обычно означает красивую упаковку свойств, которые популярны и искомы на личностном рынке. Что особенно делает человека привлекательным – это зависит от моды данного времени, как физической, так и духовной.

Мужчина и женщина стали одинаковыми, вместо того, чтобы стать равными как противоположные полюсы.

Современный человек думает, что он теряет время, когда не действует быстро, однако он не знает, что делать с выигранным временем, кроме как убить его.

Определенность существует лишь относительно прошлого; что же касается будущего, единственная определенность в нем – смерть.

Кто, имея знания, делает вид, что не знает, тот выше всех. Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен.

Вся жизнь индивида – это не что иное, как процесс рождения самого себя, мы наверное, рождаемся окончательно к моменту смерти, хотя трагическая участь большинства людей – умереть, не успев родиться.

Взаимоотношения мать-ребенок парадоксальны и в некотором смысле трагичны. Они требуют самой напряженной любви с материнской стороны, но именно эта любовь должна помочь ребенку отделиться от матери и стать полностью независимым.

От рождения до смерти, от субботы до субботы, с утра до вечера – все проявления жизни заданы заранее и подчинены шаблону. Как может человек, захваченный в эту сеть шаблона, не забыть, что он человек, уникальный индивид, тот единственный, кому дан его единственный шанс прожить жизнь, с надеждами и разочарованиями, с печалью и страхом, со стремлением любить и ужасом перед уничтожением и одиночеством?

Несомненно, если бы ребенок мог думать в момент разрыва пуповины, он бы испытывал страх смерти.

Настолько, насколько я не отличаюсь, настолько, насколько я похож на других, которые признают меня «нормальным парнем», я могу ощущать себя как «я». Я такой, «каким вы меня желаете» – как написал Пиранделло в заглавии одной из своих пьес. Вместо доиндивидуалистической клановой идентичности формируется новая, стадная идентификация, в которой чувство идентичности основывается на чувстве неоспоримой принадлежности к толпе. То, что эти единообразие и, конформность часто не распознаются как таковые и маскируются иллюзией индивидуальности, не меняет дела. Проблема чувства идентичности не является, как обычно это считают, чисто философской проблемой, или проблемой, касающейся только нашего сознания и мышления. Потребность ощущать свою идентичность вырастает из самих условий человеческого существования, это источник наиболее сильных стремлений. Так как я не могу оставаться психически здоровым, не имея чувства «я», мною движет стремление сделать едва ли не все, что угодно, чтобы обрести это чувство. За интенсивной страстью к обретению статуса и конформностью стоит эта же потребность, и она порой сильнее, чем потребность в физическом выживании. Что может быть очевиднее того факта, что люди готовы рисковать своей жизнью, отказываться от любви, отказываться от свободы, жертвовать своими собственными мыслями ради того, чтобы быть «в стаде», ради конформного уподобления и обретения, таким образом, чувства идентичности, пусть даже иллюзорного.

Под равенством имеется в виду равенство автоматов, человеческих существ, потерявших свою индивидуальность. Сегодня равенство означает одинаковость, а не единство.

Если качества, которые может предложить человек, не пользуются спросом, то у него нет вообще никаких качеств; точно так же товар, который нельзя продать, ничего не стоит, хотя и обладает потребительской стоимостью. Таким образом, уверенность в себе, «чувство собственного достоинства» превращаются лишь в отражение того, что думают о человеке другие. У него нет никакой уверенности в собственной ценности, не зависящей от его популярности и рыночного успеха. Если на него есть спрос, то он считает себя «кем-то»; если же он не популярен, он и в собственных глазах попросту никто.

Современный человек – это реалист, придумавший отдельное слово для каждого типа автомобиля, но лишь одно слово «любовь», чтобы выразить самые разнообразные душевные переживания.

Автоматы не могут любить; они могут обменивать свои «личные пакеты» и надеяться на удачную сделку.

Человеческое счастье сегодня состоит в том, чтобы развлекаться. Развлекаться это значит — получать удовольствие от употребления и потребления товаров, зрелищ, пищи, напитков, сигарет, людей, лекций, книг, кинокартин — все потребляется, поглощается. Мир это один большой предмет нашего аппетита, большое яблоко, большая бутылка, большая грудь; мы — сосунки, вечно чего-то ждущие, вечно на что-то надеющиеся — и вечно разочарованные.

На самом деле люди хотят приспособиться в гораздо большей степени, чем они вынуждены приспосабливаться.

Человек нуждается в драматизме жизни и переживаниях; и если на высшем уровне своих достижений он не находит удовлетворения, то сам создает себе драму разрушения.

«Конфликты» большинства людей – это в действительности лишь попытки избежать настоящих конфликтов.

Подобно тому, как первобытный человек был беспомощен перед силами природы, современный человек беспомощен перед общественными и экономическими силами, которые он сам и породил.

Человек является автоматом – хорошо накормленным, хорошо одетым, но без какого-либо высшего интереса к своим характерным человеческим качествам и функциям.

Человек с авторитарным характером чувствует себя сильным, когда имеет возможность подчиняться и быть частицей власти, которая им возвеличивается и обожествляется (чему до некоторой степени способствует реальное положение вещей), и когда в то же время он самоутверждается, постоянно контактируя с подчиненными. Это состояние садо-мазохистского симбиоза дает ему чувство силы и чувство идентичности. Будучи частью чего-то «большего» (чем бы это ни было), такой человек сам становится величиной; если его оставить в одиночестве, сам по себе он не значит ничего. Именно по этой причине угроза авторитету и угроза авторитарной системе означает для авторитарной личности угрозу ей самой, ее психике. Следовательно, она оказывается вынужденной бороться против угрозы авторитаризму, как она боролась бы за свою жизнь или свое душевное здоровье.

Наше общество — это общество хронически несчастных людей, мучимых одиночеством и страхами, зависимых, униженных, склонных к разрушению и испытывающих радость уже от того, что им удалось «убить время», которое они постоянно пытаются сэкономить.

Кто любит мертвое, неизбежно любит и силу.

Человеческая жизнь не может «проживаться» по образцу, заданному родом: человек должен жить сам. Человек — единственное животное, которое может скучать, быть недовольным, чувствовать себя изгнанным из рая. Человек — единственное животное, для которого собственное существование составляет проблему, которую он должен разрешить и которой он не может избежать. Он не может вернуться к дочеловеческому состоянию гармонии с природой; он должен продолжать развивать свой разум, пока не станет хозяином природы и хозяином самому себе.

Приспосабливаясь к ожиданиям окружающих, стараясь не отличаться от них, человек может приглушить свои сомнения по поводу собственной сущности и приобрести уверенность. Однако цена за это высока: отказ от своей спонтанности, индивидуальности и свободы. Психологический робот живет лишь биологически, эмоционально он мертв; он двигается, как живой, но тем временем жизнь его, словно песок, уходит сквозь пальцы. Современный человек изображает удовлетворение и оптимизм, но в глубине души он несчастен, почти на грани отчаяния. Он судорожно цепляется за все индивидуальное, он хочет быть «не таким, как все», ведь нет лучшей рекомендации для чего бы то ни было, чем слова «это что-то особенное». Нам сообщают имя железнодорожного кассира, у которого мы покупаем билет; сумки, игральные карты и портативные приемники «персонализованы» инициалами их владельцев. Все это свидетельствует о жажде «особенного», но это, пожалуй, последние остатки индивидуальности. Современный человек изголодался по жизни, но поскольку он робот, жизнь не может означать для него спонтанную деятельность, поэтому он довольствуется любыми суррогатами возбуждения: пьянством, спортом или переживанием чужих и вымышленных страстей на экране.

Способ подавления самостоятельного мышления состоит в том, что всякая истина считается относительной.

Есть ли в нашей культуре тотемизм? Да, есть, и он очень широко распространен, хотя люди, страдающие от него, обычно не считают необходимым обращаться к помощи психиатра. Человек, исключительно преданный государству или политической партии, для которого единственным критерием ценности и истины служат их интересы, для которого флаг, как символ группы, является священным объектом, исповедует религию клана и культ тотема, даже если ему самому все это кажется вполне рациональной системой (в рациональность своего поведения верят, разумеется, приверженцы любой примитивной религии).

«Что я такое?» – спрашивает себя каждый из вас. Бездна беспорядочных и внезаконных влечений, похотей, желаний, страстей, хаос без света и путеводной звезды!

Я не признаю никакой обязанности, то есть не свяжу себя или не позволю себя связывать. Если я не имею обязанностей, то и не знаю закона. «Однако меня будут связывать!» Мою волю никто не может связать, и мое противодействие остается свободным. «Но все пошло бы вверх дном, если бы каждый мог делать все, что он хочет!» Кто же говорит, что каждый может все делать? На то ты и существуешь, чтобы не допускать по отношению к себе всего, что угодно! Оберегай себя, и никто ничего тебе не сделает! Тот, кто хочет сломить твою волю, имеет дело с тобой: он – твой враг. Действуй против него как против такового. Если же за тобой стоят миллионы, то вы являетесь внушительной силой и одержите легкую победу. Но если вы и будете внушать уважение врагу как сила, однако же, святыней, авторитетом вы оттого в его глазах не станете, если только он не жалкий трус. Почитать и уважать вас он нисколько не обязан, хотя и будет опасаться вашей силы.

Добродушные люди полагают, что законы должны предписывать лишь то, что кажется народу вполне справедливым. Но что мне до того, что считается народом справедливым или правильным? Народ может быть против богохульника – и издается закон против богохульства. Из-за этого мне не богохульствовать? Все правительственные мудрецы исходят исключительно из того основоположения, что все право и вся власть принадлежат совокупности народа; никто из них не забывает ссылаться на совокупность, и деспот, так же как президент или всякого рода аристократическое правительство, действует и повелевает «именем государства». В их руках «государственная власть», совершенно безразлично, проявляют ли это государственное насилие народ как совокупность единичных лиц или только представители этой совокупности, многие, как при аристократическом строе, или один, как в монархиях. Всегда совокупность первенствует над единичным лицом и имеет силу, которая называется законной, то есть, которая становится правом. По отношению к святости государства единичное лицо – лишь сосуд бесчестия, в котором, как только он не признает святости государства, ничего не остается, кроме гордыни, злонамеренности, страсти к издевательству и легкомыслия.

Богу каждый одинаково мил, кто только благоговеет перед ним; закону одинаково любезны все те, которые чтят законность, все «законники». Богу или закону совершенно безразлично – горбат ли их любимец или хром, беден ли он или богат, и т. д., подобно тому, как, если ты тонешь, то тебе совершенно безразлично, кто будет твоим спасителем – негр ли, кавказец или даже собака.

Самостоятельное бытие государства утверждает мою несамостоятельность; его «самобытность », его организм требуют, чтобы моя натура не развивалась свободно, а перекраивалась по его мерке. Для того, чтобы могло самобытно развиваться, оно подрезает меня ножницами «культуры», оно дает мне воспитание и образование, соответствующее лишь его целям, а не моим, и оно поучает меня, например, уважать законы, воздерживаться от покушения на государственную (то есть частную) собственность, почитать божественную и земную верховность и т.д., словом – оно учит меня, как оставаться ненаказанным, «жертвуя» своим своеобразием ради «святыни» (свято самое разнообразное, например, собственность, жизнь других и т.д.). В этом и состоит тот вид культуры и образования, который государство в состоянии мне дать; оно воспитывает меня, как «пригодное орудие», вырабатывает из меня «пригодного члена общества». Так должно поступать всякое государство – демократическое, абсолютное или конституционное.

Свою свободу относительно мира я обеспечиваю себе тем, что присваиваю себе этот мир, «захватываю и занимаю» его для себя, каким бы то ни было насилием, силой убеждения, просьбы, категорического требования, даже лицемерия, обмана и т. д., ибо средства, которыми я для этого пользуюсь, сообразуются с тем, что я собою представляю. Если я слаб, то и средства, которыми я располагаю, тоже слабы, как все названные, которые, однако, вполне достаточны по отношению к довольно многому в жизни. К тому же обман, лицемерие и ложь, в сущности, лучше, чем они кажутся. Кто не обманул бы полицию, закон, кто не поспешил бы прикинуться невиннейшим обывателем при встрече с сыщиком, чтобы скрыть содеянное беззаконие? Кто этого никогда не делал, тот, значит, допускал насилие над собою; его сделала малодушным его совесть.

Посмотрите, как держит себя «нравственный» человек, который очень часто воображает, что покончил с Богом и разделался с христианством, как с чем-то пережитым. Если его спросят, сомневался ли он когда-нибудь в том, что кровосмешение брата и сестры – смертный грех, что единобрачие – истина брака, что благочестивость – священный долг, то его охватит нравственный ужас при одном только представлении, что можно было бы посмотреть на сестру как на жену. А откуда этот ужас? Он создан верой в нравственную заповедь. Эта этическая вера глубоко коренится в душе нравственного человека. Как бы ревностно он ни боролся с благочестивым христианином, он сам христианин – в нравственности. Христианство держит его в плену – в плену у веры под прикрытием нравственности. Единобрачие – священно, и, кто живет в двоеженстве, тот наказывается как преступник; виновный в кровосмешении подвергается гонению как преступник. А разве осуждение кровосмешения и принцип единобрачия не догматы веры? Троньте их, и вы сразу узнаете, что этот «нравственник» такой же герой веры, поборник веры, как и Филипп II. Тот сражался за церковную веру, «нравственники» же – за государственные устои, за нравственные законы государства; и те, и другие осуждают именно за нарушение догматов того, кто поступает против велений их веры. Ему прижигается клеймо «преступника», и он томится в исправительных домах и темницах. Этическая вера так же фанатична, как и религиозная! Люди говорят о «свободе веры», а брата и сестру заключают в тюрьму за отношения, которые касаются только их совести. «Но они подавали дурной пример!» Ведь такой пример мог бы и других навести на мысль, что государству нечего вмешиваться в их частную жизнь, а тогда погибла бы «чистота нравов». Так борются религиозные поборники веры за «святого Бога», нравственные – за «святое добро».

В святом и беспорочном есть нечто общее с безбожником и порочным – их самоотречение. Порочный отрекается от всех «лучших чувств», от всякого стыда, даже от естественней боязливости, и следует только овладевающему его вожделению. Беспорочный отрекается от естественных отношений с миром («отрекается от мира») и следует только овладевающему его «влечению». Увлеченный жаждой денег жадный человек не слушает внушений совести, забывает всякое чувство чести, всякую кротость и сострадание. Он не знает никакой пощады: его влечет вожделение. То же происходит и со святым. Он делается «посмешищем света», ибо его влечет долг. Так же, как безбожник отрекается от самого себя перед Мамоном, святой отрекается от самого себя перед Богом и божественным законом. Мы живем теперь в такое время, когда бесстыдство святых чувствуется с каждым днем все более и более, оно с каждым днем все более и более раскрывает и обнаруживает себя. Бесстыдство и глупость доводов, которые противопоставляются «прогрессу времени», превысили всякую меру терпения и ожидания. Но это должно быть так. Самоотрекающиеся святые должны пойти по той же дороге, что и безбожники, и, как эти последние постепенно опускаются до низости в полной мере их самоотречения, так и святые должны подняться до наиболее бесчестящей возвышенности. Мамон земной и Бог небес – оба требуют как раз одну и ту же степень… самоотречения. И низкий, и благородно возвышенный тянутся к «благу»; первый – к материальному, второй – к идеальному, высшему благу. И один дополняет другого, когда «настроенный материально» жертвует всем идеальному призраку, своей суетности, а «духовно настроенный» – материальному наслаждению, благополучию.

Либерализм – религия, так как он отделяет мое существо от меня, и ставят его надо мной, так как он в той же мере возвышает «человека», в какой другая какая-нибудь религия возвеличивает своего бога или кумира, так как он делает из моего – потустороннее, так как он вообще делает из моего, из моих свойств и моей собственности нечто чуждое, а именно «сущность», словом, он ставит меня ниже человека и этим создает для меня «призвание», но и по форме либерализм проявляет себя как религия, когда он требует для этого высшего существа, для человека, ревностной веры, «веры, которая наконец докажет свою пламенную и совершенно необъяснимую преданность». Эту религию можно назвать государственной, или, вернее, религией «с преимуществами перед всеми другими в государстве, а как ту религию, принадлежности к которой «свободное государство» не только имеет право, но и обязано требовать от граждан, хотя бы каждый из них в частности был евреем, христианином или еще кем-нибудь иным. Эта религия исполняет в государстве ту же роль, как уважение к семейному началу в семье. Для того, чтобы семья признавалась и сохранялась такой, какая она есть, для всех ее членов кровная связь должна быть священной, каждый член семьи должен чувствовать благоговение перед узами кровного родства для того, чтобы каждый родственник стал в его глазах священным. Точно так же и член государственной общины должен считать святыней эту общину, и то понятие, которое для государства – самое высокое, должно быть наивысшим и для него. Но какое понятие наивысшее для государства? Разумеется, понятие истинно человеческого общества, в которое может быть принят членом всякий, кто действительно человек, а не не-человек. Как бы велика ни была терпимость государства, но в отношении к нечеловеческому терпимость прекращается. И все же, этот «не-человек» – тоже человек, все же «нечеловечное» – тоже свободного» государства, не в прежнем смысле, то есть не как пользующуюся предпочтениями и человечное: нечто такое, что свойственно только человеку, а не животному, то есть нечто «человечески возможное». Но, хотя не-человек – тоже человек, государство все-таки его исключает из своей среды, то есть запирает его в тюрьму, превращает из гражданина в заключенного, – в обитателя дома умалишенных или больницы. Сказать в нескольких сухих словах, что такое «не-человек» довольно легко: это такой человек, который не соответствует понятию человека, так же как нечеловеческое несоизмеримо с понятием человеческого. Логика называет это «нелепым суждением». Разве возможно было бы сказать, что можно быть человеком, не будучи человеком, если бы не признавалась гипотеза, что понятие человека отделимо от его бытия, сущность – от явления? Говорят: хотя такой-то и человек по виду, но он все-таки не человек. Такое «нелепое суждение» люди высказывали в течение длинного ряда веков. Более того, в течение этого долгого времени существовали только «не-люди». Кто из людей соответствовал понятию человека? Христианство знает только одного человека – Христа, и он становится своей противоположностью, не-человеком.

Коммунисты только проводят последовательно то, что давно уже существовало во время религиозного развития и существовало именно в государстве: феодальную систему, покоящуюся на отсутствии собственности. Государство старается обуздать слишком жадных; другими словами, оно старается обратить их потребности исключительно на самого себя и удовлетворить их тем, что он им предоставляет. Утолить желания ради того, кто их испытывает, ему и на мысль не приходит; наоборот, человека, охваченного необузданными желаниями, оно называет «эгоистом» и ругает его желания «эгоистическими». Эгоист – враг государства, ибо оно не умеет ладить с ним, так как не может «понять» эгоиста. Так как государство – иначе и быть не может – заботится единственно о себе, то оно заботится не о моих потребностях, а только о том, как бы извести меня, то есть сделать другое я из меня, превратить меня в доброго гражданина. Нищенство же или отсутствие собственности – смысл феодализма, феодальной, ленной системы, которая переменила с прошлого столетия только господина – суверена, поставив на место Бога «человека» и принимая от человека в лен то, что в прежние времена было леном по «Божией милости».

Мыслящий слеп к окружающим его предметам и не может ими овладеть: он не ест, не пьет, не наслаждается, ибо тот, кто ест и пьет, никогда не может быть мыслящим, – мыслящий забывает о еде и питье, о жизненных успехах, заботах о пропитании: он забывает обо всем этом, как забывает молящийся. Поэтому он и кажется здоровому сыну природы глупым чудаком, глупцом, хотя он и считает его святым, как древние считали бесноватых святыми. Свободное мышление – бесноватость, ибо оно – чистое движение внутреннего мира, единственно внутреннего человека, который управляет и руководит остатком человека.

Кто не может освободиться от мыслей, тот – только человек, раб языка, этого продукта людей, этого клада человеческих мыслей. Речь, или «слово», более всего угнетает нас, ибо она идет на нас с целым войском навязчивых идей. Наблюдай-ка за собой во время процесса мышления, и ты заметишь, что подвигаешься вперед только благодаря тому, что в каждое мгновение прекращаешь мыслить и говорить. Не только во сне, но и во время самого глубокого размышления ты таишь молчание и становишься без-мысленным – и именно тогда-то более всего.

Власть слов следует за властью вещей: сначала нас принуждают розгой, затем убеждением. Власть вещей преодолевает наше мужество, наш дух; перед властью убеждения, то есть слов, даже пытки и меч теряют свое превосходство и силу. Люди убеждения – самые подлинные попы, которые противостоят всякому соблазну сатаны. Истины так же низменны и безразличны для меня, как вещи: они меня не одухотворяют, не вдохновляют. Никакая истина, никакое право, никакая свобода не может иметь независимое от меня существование, не может меня покорить. Это – все слова, только слова. Истины – это фразы, способы выражения, слова (логос). Поставленные во взаимоотношение, в строй, они образуют логику, науку, философию. Для мышления и речи мне нужны истины и слова, как для еды пища; без них я не могу ни думать, ни говорить. Истины – это мысли человека, выраженные в словах, а потому существующие так же, как и другие реальности, хотя они существуют только для духа или для мышления. Это – продукты человека и человеческие создания, и если их выдают за божественные откровения, то все-таки остается их свойство чуждости для меня: даже будучи моими собственными созданиями, они уже чужды мне после акта их создания. Если существует хотя бы одна истина, которой человек должен был бы посвятить всю свою жизнь и свои силы, потому что он человек, то он подчинен какому-нибудь правилу, господству, закону, он – слуга. Такого рода истины, например, – человек, человечество, свобода. Истина мертва, это – буква, слово, материал, который я могу употреблять. Всякая истина в себе мертва, всякая истина – труп; жива же она только так, как живы мои легкие, то есть в зависимости от моей собственной жизни. Истины – материал, как полезны злаки и сорные травы. Полезные ли они злаки или сорные травы? Только я могу решить это. Все предметы для меня – материал, которым я пользуюсь. Куда бы я ни ступал, всюду наталкиваюсь на какую-нибудь истину, которую я приспосабливаю к себе. Истина, конечно, во мне, и мне нечего ее вымаливать. Но служить истине не было никогда моим намерением; она – только пищевое средство для моего мыслительного аппарата, как картофель – для моего желудка, а друг – для моего сердца.

Я знаю Ходоровского больше двадцати лет. Восхищаюсь им как художником. Я верю в права животных, так что эти его сцены с забоем цыплят и всем прочим не кажутся мне такими уж весёлыми; меня они задевают. Сам-то я не цыплёнок, в смысле не так легко меня шокировать. Я прошёл через революции и войны, но вот что касается животных, тут я провожу границу. Но мы остаёмся друзьями, несмотря на такое большое различие в этом вопросе. Несколько раз я с ним обговаривал эту тему, ну и мы решили, что это была его артистическая юность. Как человек, у которого в возрасте четырёх лет был любимый кролик, я не готов вот так сидеть и улыбаться, глядя на забой зверей. А фильмы его, на мой взгляд, это всё один фильм – река по имени Ходоровский. И там по течению много всяких водоворотов и порогов.

Кроули был экспрессионистом, очень смелым для своего времени. У него было уникальное чувство цвета. Дело в том, что одна из крупнейших фармацевтических компаний в Америке «Парк Дэвис» снабжала его мескалином. Он принимал его перед тем, как начать рисовать, чтобы острее воспринимать цвета. Мескалин был предшественником ЛСД. Сейчас утверждают, что ЛСД вредно, тогда так не считали. Вы знаете, как я впервые в жизни попробовал ЛСД? Мне его дал Олдос Хаксли. Он дружил с моей бабушкой. Я тогда еще был мальчишкой, но он знал, что я занимаюсь искусством. Как-то раз он мне сказал: «Я тебе дам этот кусочек сахара, а ты сядь и смотри на цветы у меня в саду. Но это будет наш секрет». — «Конечно, мистер Хаксли, я никому не скажу». И я хранил эту тайну, пока он был жив. У Хаксли были бы неприятности, если бы кто-нибудь узнал. Правда, ЛСД тогда не был запрещен, потому что о нем вообще почти ничего не знали. Только в 50-е годы начали говорить всякое: телевизионный комментатор выбросился из окна под влиянием ЛСД или машины столкнулись. Обычная белиберда.

Учение Кроули — утверждающая сила моей жизни. К тому же мне нравится Кроули как человек, потому что он не был и не хотел казаться совершенством. Он был живым человеком со своими недостатками: самомнение, дурной нрав, но у него было удивительное чувство юмора, и в этом мы с ним, думаю, похожи. Я бы мог сравнить его с Гурджиевым.

Я родился в том же году, что и Антон ЛаВей, в 1930-м (на самом деле он родился в 1927-м году). А когда ты стареешь, всё становится сложнее. Заниматься любовью, взбираться на гору или писать книгу, что угодно.

В 60-х мы оба жили в Сан-Франциско, и в доме Антона собирались люди, обсуждавшие философские и религиозные проблемы. Он был превосходным музыкантом, и когда другие члены кружка расходились, он играл для меня на органе, порой целую ночь до рассвета. Он исполнял романтические песни начала века. Он всегда искал вдохновение в прошлом. Антон любил многих русских композиторов — он часто играл для меня Мусоргского. Мы часто говорили о Глазунове, Лядов был одним из его любимых композиторов. Мы даже планировали поехать вместе в Россию. К сожалению, Антон не так много путешествовал. Ему нравилось оставаться дома со своими женщинами, книгами, музыкальными инструментами. Он очень любил диких животных, и у него всегда жили какие-то странные звери — лев Тогар, потом такая удивительно умная крыса, делавшая всякие фокусы. Церковь Сатаны началась с небольшой группы людей, может быть десятка. Это была эпоха свободной любви, хиппи, время великого смятения, протестов против вьетнамской войны, восстания против консервативного отношения к сексу. Антон во многом пошел дальше Кроули, он объявил, что его Церковь проповедует прощение, снисходительное отношение. Жизнью нужно наслаждаться в полной мере. Если тебе хочется съесть коробку конфет, — говорил Антон, — не ограничивай себя – ешь, сколько влезет. Если тебе от этого станет плохо или ты растолстеешь – значит, твое эго скажет: в следующий раз я не буду есть столько конфет, потому что хочу быть привлекательным и стройным. То есть тебя будут контролировать твои же инстинкты. И то же самое с сексом. Если ты хочешь устроить оргию, валяй; если ты от этого счастлив — прекрасно. Если ты недоволен — тогда не устроишь следующую. Но не надо руководствоваться всякими придуманными идеями. Чувство греха и всё такое. Твои собственные аппетиты скажут — правильно это или нет. Это была чудесная идея, и Церковь Сатаны возникла почти как шутка, по крайней мере подход был очень легкомысленный. Но люди стали швырять бутылки с зажигательной смесью в его дом. Там была католическая школа в квартале от его дома, и школьники приходили по ночам и устраивали дебоши. Антону же было все равно. Я советовал ему переехать за город, но он категорически отказывался. И жил там до конца. Ему было всего 67 лет.

Про сатанизм вообще сочиняют всякую чепуху. Глупые дети мучают собаку или подожгут что-нибудь, а потом намалюют пентаграмму — это глупость, а не сатанизм. Антон ЛаВей был так добр к животным, не делал им ничего дурного. Он очень любил животных. Куда больше, чем людей.

У меня никогда не было проблем с властями, потому что мой фильм показывался в киноклубах, частных домах или музеях. Помню, на одном из просмотров были совершенно замечательные зрители — доктор Альфред Кинзи, возглавлявший знаменитый институт сексуальных исследований, режиссер «Франкенштейна» Джеймс Уэйл, Роберт Флори, поставивший «Убийство на улице Морг»… Доктор Кинзи купил копию «Фейерверка» для своего института. Это была первая копия фильма, которую я продал. Единственный раз в жизни у меня были неприятности в 64-м, когда я сделал «Восхождение Скорпиона». Это было в Лос-Анджелесе. В полицию пожаловался один зритель (как потом выяснилось, член американской фашистской партии, полагавший, что я глумлюсь над нацистским флагом). Полиция ворвалась в кинотеатр, арестовала менеджера, конфисковала фильм. Был громкий процесс, и Верховный Суд Калифорнии постановил, что фильм можно демонстрировать. И еще шесть месяцев он шел в этом кинотеатре при большом стечении публики. Сейчас, конечно, с этим фильмом не было бы никаких проблем. Там есть некоторые моменты — эрекция, обнаженное тело — это все каких-нибудь 4 кадра, пшик и всё. Я учился монтажу у Сергея Эйзенштейна. Он был геем. Я видел его гомосексуальные рисунки. Потом он фотографировал голых мексиканских подростков с эрекцией. Мужчина, которому не нравятся мальчики, такого делать не станет. Другое дело, что в России у него не было таких возможностей, вот почему он так ошалел от Мексики и завел там столько любовников.

Издание книг в Америке — непростая вещь. Если у жалкой секретарши сексуальная связь, хотя бы и пятиминутная, с президентом Клинтоном, ей предложат миллионы долларов аванса, даже если она все это выдумала. То, что они платят столько денег за скандалы, это унижение литературы.

Многие вещи, о которых я пишу, тщательно замалчиваются. По крайней мере, в Америке. Например, история с Вуди Алленом. У меня есть доказательство, что он занимался сексом со своей дочерью, когда ей было шесть лет. Это уголовное преступление в любой стране мира. Миа Фэрроу сама мне рассказала, что застала их в постели. Я спросил, почему она не обратилась в полицию? Тут она разрыдалась: «Это разрушит жизнь моей дочери». Сейчас все знают, что Вуди Аллен совратитель малолетних, он ведь женился на этой китаянке, но никто его не арестовал.

У меня есть цветные фотографии, сделанные полицией на следующее утро после убийств в доме Шэрон Тейт. Все трупы во всех деталях. Детектив, который мне их предоставил, разумеется, нарушил закон, но в любой стране мира найдется продажный полицейский, не так ли? Особенно в Голливуде, это традиция.

Единственный режиссер, который признал, что на его стиль повлияли мои работы, это Мартин Скорсезе. Он сказал мне, что восхищен тем, как я использую поп-музыку в «Восхождении Скорпиона». Кстати, все права на эту музыку мне стоили всего лишь восемь тысяч долларов. Двенадцать песен Рея Чарльза, Элвиса Пресли и других. Сейчас это стоило бы в десятки раз больше. Да, еще Пол Шредер признавал мое влияние. Он написал интересное эссе обо мне. Линч же утверждал, что не видел моего фильма, но мне кажется, что его решение использовать песню «Синий бархат» было вдохновлено тем, как я это сделал в «Восхождении Скорпиона». В моем фильме, эту песню прекрасно поет Рик Нельсон, а в фильме Линча — Изабелла Росселини и на редкость скверно. Я люблю поп-музыку, но сейчас так мало хороших песен, иногда за целый год ни одной не услышишь. Весь этот рэп — мне кажется это просто дрянь, я его сразу же выключаю.

Мне часто не везет в денежных делах. Люди говорят: «Ты же маг, почему тебе не везет?» Я отвечаю: «Я ведь все-таки жив, может быть это и есть удача, потому что множество людей моего поколения уже умерло». Да, я не богат, у меня проблемы с деньгами, но те же проблемы были и у Кроули. Он никогда не занимался денежной магией.

«Самгин слушал и, следя за лицом рассказчика, не верил ему. Люди были интересны Самгину настолько, насколько он, присматриваясь к ним, видел себя не похожим на них. Он довольно быстро находил и определял основную систему фраз, в которую тот или иной человек привык укладывать свой опыт. Он видел, что наиболее легко воспринимаются и врастают в память идеи и образы художественной литературы, и критические оценки ее идей, образов. На основе этих идей и суждений он устанавливал свою независимость от всех.»

«Человек — это система фраз, не более того. Конурки бога. Но еще глупее московский бог в рубахе. И — почему сны в Орле приятнее снов в Петербурге? Ясно, что все эти пошлости необходимы людям лишь для того, чтоб каждый мог отличить себя от других. В сущности — это мошенничество.»

«Я предпочитаю монологи, их можно слушать, не возражая, как слушаешь шум ветра. Это не обязывает меня иметь в запасе какие-то истины и напрягаться, защищая их сомнительную святость.»

«Сумбурная страна! Население — сплошь нигилисты, символисты, максималисты, вообще — фантазеры. А нужна культурно грамотная буржуазия и технически высококвалифицированная интеллигенция, — иначе — скушают нас немцы, да-с!»

«Велика и обильна земля наша, но — засорена нищим мужиком, бессильным потребителем, и если мы не перестроимся — нам грозит участь Китая. А ваш Ленин для ускорения этой участи желает организовать пугачевщину.»

«Консерватизм возникает на почве удобств, а познание автоматично и почти бессмысленно, как инстинкт пола.»

«Ты смотришь на революцию как на твой личный вопрос, — вопрос интеллигента. Нельзя делать историю только потому, что ничего иного не умеешь делать. Революции делают люди бездарные и… упрямые. Мое мнение: революции всегда делаются богатыми.»

«Все, что мы знаем, покоится на том, чего мы никогда не будем знать. В конце концов, счастливый человек — это человек ограниченный.»

«Только дух — сам от себя, а все иные боги — от разума, от ухищрений его, и под именем Христа разум тоже скрыт, — разум церкви и власти.»

«Оффенбах был действительно остроумен, превратив предисловие к «Илиаде» в комедию. Следовало бы обработать в серию легких комедий все наиболее крупные события истории, чтоб люди перестали относиться к своему прошлому подобострастно — как к его превосходительству.»

«Мысли — пардон! — как женщины, они не очень разнообразны, и тайна их обаяния в том, как они одеты.»

«Это я слышал или читал», — подумал Самгин, и его ударила скука: этот день, зной, поля, дорога, лошади, кучер и все, все вокруг он многократно видел, все это сотни раз изображено литераторами, живописцами. Все — было, все — СКАЗАНО. B конце концов — все сводится к той или иной системе фраз, но факты не укладываются ни в одну из них. И — что можно сказать о себе, кроме — «Я видел то, видел это?»

«Греки — правы: жить в бочке, ограничивать свои потребности – это ниже человеческого достоинства. В цинизме есть общее с христианской аскезой.»

«Очень легко явилась простая мысль, что в мире купли-продажи только деньги, большие деньги, могут обеспечить свободу, только они позволят отойти в сторону из стада людей, каждый из которых бешено стремится к независимости за счет других.»

«Жизнь — бесконечный ряд глупых, пошлых, драматических эпизодов, — они вторгаются насильственно, волнуют, отягощают память ненужным грузом, и человек, загроможденный, подавленный ими, перестает чувствовать себя, свое сущее, воспринимает жизнь как боль.»

«Ошибаетесь, я не иронизирую. Однако нахожу, что человек со вкусом к жизни не может прожевать действительность, не сдобрив ее солью и перцем иронии. Учит — скепсис, а оптимизм воспитывает дураков.»

«Homo sapiens — это видоизмененный охотник-убийца с порочными аппетитами, что когда-то и помогли ему выжить. Частично он себя реабилитировал в открытой тюрьме, которую мы называем первым сельскохозяйственным обществом, а теперь он обнаружил, что отпущен под честное слово и обитает в благопристойном пригороде города-государства. Любой позыв отклониться от нормы, закодированный в его центральной нервной системе, блокируется. Он больше ни себе и никому другому не может причинить вреда. Но природа естественным образом наделила его вкусом к жестокости и непреодолимым любопытством ко всему, что связано с болью и смертью. Без них он не более чем серая посредственность на распродаже в супермаркете. Мы должны возродить его, вернуть ему глаз убийцы и мечты о смерти. Ведь именно это сделало его господином планеты.»

«Чем мы цивилизованнее, тем меньше нравственных выборов приходится нам делать. Часть разума атрофируется. Нравственные принципы, укоренявшиеся тысячи лет, становятся атавизмом. Как только вы отказываетесь от нравственности, важные решения становятся проблемой эстетической. Вы вошли во взрослый мир, где ваше место определяется качеством кроссовок, которые вы носите. Общества, пренебрегающие вопросами совести, более уязвимы, чем они думают. У такого общества нет защиты против психопата, который проникает в систему и начинает действовать как вирус, используя заржавевшие нравственные механизмы против них же самих.»

«Человеческое тело — это послушный работяга, его нужно кормить и чистить, а ещё — давать ему в меру сексуальной свободы, для разрядки. Но секс больше не связан с анатомией. Он теперь там, где ему самое место — в голове.»

«Насилие — вещь зрелищная и возбуждающая, но основным охотничьим угодьем всегда был секс. Извращенный сексуальный акт может освободить воображение даже самой безыскусной души. Общество потребления ищет извращений и неожиданностей. Никакая другая диковинка в витрине магазина наслаждений не заставит нас продолжать делать покупки.»

«Только свободное общество способно производить технику, делающую возможной тиранию.»

«Наша проблема не в том, что здесь слишком много сумасшедших, а в том, что их слишком мало. Мы — существа, пригвожденные к конвейеру однообразного труда, монотонность и обыденность правят бал. В абсолютно здравомыслящем обществе единственная свобода — это безумие. Нет ничего лучшего для успокоения нервов, чем бешенство и насилие в умеренных дозах.»

«Не обманывайте себя. Женщины никогда не впадают в истерику. По своему опыту я знаю, что они смотрят на мир совершенно трезво, без иллюзий. Мы, мужчины, намного более эмоциональны.»

«Чувство нравственности может быть удобным оправданием. Если случается худшее, мы говорим себе, что чувствуем себя виноватыми, а этим можно извинить все.»

«Давным-давно люди считали, что в будущем будет больше времени для досуга. И это справедливо — для неумех и бесталанных личностей, которые мало что могут внести в общую копилку. Если люди довольны своей работой, досуг — в старомодном понимании этого слова — им ни к чему. Никто никогда не спрашивает, как отдыхали Ньютон или Дарвин или как проводил выходные Бах.»

«Туристы — это очень странное явление. Миллионы людей с одного конца света приезжают на другой, чтобы побродить по незнакомым городам. Вероятно, туризм — последний остающийся реликт Великого переселения народов — того, что было в бронзовом веке.»

«Хождение по магазинам — это последний фольклорный обряд, который способствует созданию социума.»

«Рано или поздно все игры становятся серьёзными. А серьёзные игры серьёзнее всего остального.»

«Искусство существует потому, что реальность не является ни реальной, ни значительной.»

«Никогда не знаешь, какую степень свободы на самом деле дают тебе наручники.»

«Люди, которые ничего не ждут от жизни, — опасные люди.»

«Богатые знают, как им справляться с психопатией. Землевладельцы-феодалы всегда имели свободы, которые запрещались фермерам и крестьянам. Поведение маркиза де Сада было типичным для его класса. Аристократы не отказывают себе в тех рискованных удовольствиях, которые отвергаются буржуазией. Эти удовольствия могут показаться извращенными, но они расширяют жизненные возможности. Извращения когда-то были потенциально опасными. Общество еще не обрело достаточно силы и не могло позволить им процветать.»

«Там, где есть вакуум, он заполняется плохой политикой. Фашизм фактически был психопатологией, которая служила глубинным подсознательным нуждам. Годы формирования буржуазного сознания привели к тому, что Европа стала задыхаться в тисках работы, коммерции и конформизма. Европейцам нужно было вырваться из этих тисков, изобрести объекты ненависти, которые могли бы освободить их, и тут они обнаружили, что какой-то австрийский недотепа будет счастлив сделать эту работу.»

«Меня просто убивает, насколько слепыми становятся люди, столкнувшись с правдой. Вот она, прямо перед ними, и они не видят ее. Потрясающе.»

«Красота — она не только снаружи, но им всем не понять. Это безнадежно. Вот потому-то и не стоит особо тревожиться обо всем мире. Тебя все равно поимеют. На людей не стоит рассчитывать, потому что рано или поздно они набросятся на тебя или исчезнут, оставив тебя одного.»

«В этом вся прелесть семьи. Жена — для битья, дети — для наказаний, желательно плеткой. Кажется, единственный повод для вступления в брак — желание обзавестись человеком, над которым можно издеваться втайне от чужих глаз.»

«Одна из главных проблем современных людей в том, что они не знают самих себя. Все носятся как сумасшедшие, пытаясь найти свою личность, или одолжить ее, только они сами об этом не знают. Они действительно верят, что они знают, кто они такие, но кто они такие?»

«Когда сидишь в дерьме, любая мелочь — уже что-то.»

«Иногда, кажется, что время застывает на месте. Словно ты сидишь в мешке и не можешь вылезти, и кто-то постоянно твердит тебе, что со временем все станет лучше, а время словно застыло и смеется над тобой и твоей болью… А потом внезапно оно сдвигается с места, и ты вдруг видишь, что прошло полгода. Вроде, как только вытащил летние вещи из шкафа, а на дворе Рождество, а между этим десять лет боли.»

«По рукам можно много сказать о человеке, по форме пальцев и в основном потому, как люди держат руки и обращаются с ними.»

«Их болезнь сделала возможной веру в любую ложь, которая была им удобна, лишь бы и дальше можно было этой болезни потворствовать, доходило до того что они убеждали себя, что не больны вовсе.»

«Не позволяй жизни заподозрить, что ты счастлив… и запомни, красота на поверхности, уродство глубоко внутри.»

«Я хочу подвергнуть читателя переживанию. В идеале поверхность строки должна быть для меня настолько выпуклой, чтоб читателю даже не нужно было ее читать. То есть, она просто сходит со страницы, и ты ее схватываешь — вот чего мне надо.»

У Селби голубые глаза — выцветшие. В них нет красноты, и это странно, так как кажется, что тело его прошло через ад. У него недостает одного легкого — последствие туберкулеза, полученного на Торговом Флоте. Он напоминает скрюченную букву S. Он печатает на машинке, потому что писать от руки для него слишком болезненно.

Лу Рид: «Мне всегда хотелось встретиться с Хьюбертом Селби. Я считаю, что «Последний поворот на Бруклин» — это великолепная, самобытная книга: страстная, наполненная огромной яростью и накалом, ознаменовавшими Великий Новый Голос — взрывчатка, заложенная меж страниц.»

— Как долго вы писали роман?

Шесть лет.

— От случая к случаю?

Нет, каждую ночь. Каждую ночь, дружок. Это была пытка. Мне ведь пришлось учиться писать. Например, Труляля — там про нее, кажется, страниц двадцать или около того. Не помню. Не очень много. У меня на это ушло два с половиной года. Знаешь, я ведь не способен сидеть и целенаправленно думать. Я могу думать вслух, даже разговаривая с кем-нибудь, или на бумаге. А время тогда уходило в основном на понимание сюжетов.

Эти рассказы показывались друзьям, которые призывали его публиковать их. Некоторые он и опубликовал, хотя не помнит точно, в каких журналах.

И вот, когда я понял, что мне делать с сюжетом, все пошло.

— Когда это случилось?

Через два с половиной года. Да, видишь ли, мне нужно было понять сюжет. Я считаю, что нам всем дан сюжет. И моя задача как художника понять сюжет, который дан мне для отображения — понять саму суть сюжета, его психодинамику и построить на этом произведение искусства. И вот, просидев два с половиной года над Труляля, я осознал, что в этом сюжете я должен отразить психодинамику личности, Труляля, посредством ритма и накала прозаической фразы.

— Это если оглядываться назад?

Ну, тогда я не понимал этого. Это пришло ко мне внезапно, через два с половиной года. Бац! Вот что я должен делать. И тут — все пошло. Но к тому времени я два с половиной года взвешивал то, что было у меня в голове, так называемый материал, а потом вдруг раз — и все заработало.

— Почему вы писатель?

Будда сказал: «Не спрашивай, почему». То есть, я совершенно не знаю, почему я писатель, но я писатель. Я пишу потому, что у меня нет выбора. Я живу в полной мере только когда пишу. И как бы мне ни было хорошо перед тем как я сажусь за машинку, мне всегда становится лучше, когда я… Я попросту оживаю. Я становлюсь более целостным. Я более живой, когда пишу. И это моя работа.

— Вы пишете спонтанно?

Ну, в некотором смысле да, хотя это, конечно, заблуждение. То есть, иногда слова попадают в мое сознание, казалось бы, из пустоты, но чаще всего они проходят период вызревания; я даже как бы чувствую, что они рвутся наружу, я как бы слышу их, и они выходят и как бы предстают перед моим сознанием. И тогда я сажусь. А иногда ничего не осознаю, пока не услышу какую-нибудь строчку, сяду и запишу ее, а потом продолжу.

— Сколько вам было лет, когда вы писали роман?

Когда я начал. Ох, сынок, я думаю, мне было лет двадцать восемь. Давай посчитаем. Нет, кажется, я был моложе. Лет двадцать шесть мне было, когда я начал писать. Кажется, так. Что-то около того.

— Вы формально религиозный человек?

Нет, если речь идет о религиозной системе, церкви.

— Ясно. Насколько я помню, многим рассказам — многим главам «Выхода» — предпосланы цитаты.

Обычно из Ветхого Завета. Да.

— Это что, ваше излюбленное чтение?

У меня ушло много-много лет на то, чтобы научиться читать Ветхий Завет. В итоге я нашел способ и очень рад этому. Я довольно часто читаю Ветхий Завет, потому что в этой книге очень сложные проблемы зачастую находят очень простое осмысление. Вот так. Разум… пробуждается.

— Простое осмысление?

Да. Оно обычно очень четкое. Очень простое. И в чем-то…

— Простое, в смысле универсальное?

В смысле универсальное, но очень просто изложенное. Истина, когда до нее доходишь, всегда оказывается очень-очень простой. Но она бесконечно разветвлена. Ее нужно принимать и усваивать. И в этих коротких цитатах из Ветхого Завета обычно не только излагаются дальнейшие события, сюжет, но в них заложен ответ на вопрос, поставленный в рассказе.

— Этот вопрос, я уверен, вам задают все время. Списаны ли эти герои с разных ваших знакомых? Может быть, Труляля, скажем, основана, ну, не на одном реальном человеке, а на некоторых чертах того, другого и третьего?

До некоторой степени. То есть, была девушка по имени Труляля. Но это все, что я о ней знаю. Однажды ночью я слышал о ней в двух разных местах, и я помню ночь, когда Труляля оголила грудь в баре. А где-то еще кто-то сказал — возможно, это было несколько месяцев спустя — что Труляля нашли голую… И это все, что я знаю о Труляля. А имя, такое имя как Труляля, оно застревает в голове. И то же самое с «Забастовкой». Это фантазия, но это мой пережитый опыт, пропущенный сквозь фантазию. Единственный более или менее реальный персонаж — это Жоржи. Жоржетта. Был молодой гей по имени Жоржи. Так что этот момент правдивый. В Жоржи я изобразил самого себя. То есть, понимаешь, мои фантазии… всё такое.

— Значит ваши мысли — это мысли Жоржи в романе?

Точно.

— Вы интересным образом выстраиваете внутренние монологи, перетекающие из сознания одного героя в сознание другого героя и так далее. Вы никогда не указываете, кому они принадлежат. Кто говорит, приходится определять по манере. Там нет такого: «он подумал то-то и то-то».

Это далось мне с очень, очень большим трудом. Я ведь считаю, что наше внутреннее «я» отражается в нашем словаре, в том, как мы пользуемся словарем, в ритме речи, в расположении слов, слогов. Знаешь, я же вырос на радио. Но все же самое большое влияние, я думаю, на меня шло с улиц. Эти хреновы нью-йоркские улицы. Ты не понимаешь этого, пока не попадаешь в такое место, как Лос-Анджелес, настолько он однороден. Ты ведь бывал в Лос-Анджелесе?

— Конечно.

Ты же знаешь, какой там однородный язык. Не поймешь, откуда человек — грек он по происхождению, итальянец, швейцарец. Все разговаривают, как в Оклахоме. А Нью-Йорк! Это да! Чумовой язык! Язык просто… И эта… ну прямо-таки… убойная витальность.

— Я вот сразу понимаю, что я в Нью-Йорке. Тут не ошибешься — смотришь на город в иллюминатор, потом самолет садится, и как только ты встаешь на землю — начинается… Крик, шум, все такое. Я просто балдею от всего этого.

Я тоже. Я это все обожаю. Последний раз я там был, когда мы снимали фильм, шли по улицам города, и вдруг видим — торговец. Ну, хипарь, знаешь. И у него на тротуаре что-то разложено, на тряпице. И какой-то парень наклоняется, смотрит на это и, как раз когда я прохожу мимо, тот паренек и говорит: «Слушай, я могу гарантию выписать».

— Да. А я тут на днях в метро ехал — ну это вообще неиссякаемый источник — еду я на днях в метро, и встает парень, и заявляет, что он Доктор Дабл Бабл. Нормально? И все в таком духе. Он считал, что ему следует за это деньги давать, помогать бездомному. Он здорово побалакал — это заслуживало вознаграждения. Не представляю себе такого где-то еще. А эта низовая энергетика? А? Этот особый пласт, который… все больше активизируется.

Да.

— Как вы отнеслись к идее снять фильм по «Последнему Повороту»?

А я всегда считал, что из него получится отличный фильм, потому что я пишу наглядно. Понимаешь, то, что я пишу… я это ощущаю. А потом слышу. На сознательном уровне я следую, прежде всего, Бетховену. То есть, я все представляю себе наглядно. А потом, сев и начав писать, я стараюсь подыскать слово, которое бы совершенным образом отобразило все, что я ощутил, увидел и услышал. Так что тут все основано на изображении. В том смысле, что я все очень четко вижу.

— А у вас есть систематическое образование?

Я бросил школу в пятнадцать лет.

— Значит, когда вы говорите «ищу слово, которое бы совершенным образом отобразило», это…

Или слог. Что угодно.

— Это совершенное слово происходит из вашего самообразования, самопознания, или…

Мы все обладаем тем совершенством, которое нам необходимо.

— Великолепный ответ.

Но это правда. Мне главное тронуться, сойти с места. Завести мотор. Ты представляешь, о чем я говорю?

— Нет, я знаю, о чем вы говорите.

Ну вот. Да… и, в общем-то, это моя работа. Свернуть свое «я» с привычной дороги. Так что мне приходится искать наилучшее отражение, наилучшую ноту, потому что для меня печатные знаки и тому подобное это музыкальная нотация. Так что мне нужно найти верное слово, фразу, слог, пунктуацию, которая бы совершенным образом отображала, — а если не добиваешься совершенства в том, чем я занимаюсь, происходит вот что — ты предстаешь полным идиотом. Меня все еще называют варваром и невеждой в этой стране.

— Правда ли, что вы до сих пор подвергаетесь нападкам?

Ну да, они не стесняются. Скажем, шесть лет назад я провел год на пособии. Вместе с сыном. Я без конца обращался за грантами, за стипендиями… и каждый раз мне отказывали. В прошлом году мне отказал National Endowment for the Arts.

— Это после того, что вы создали?

Меня отвергают в этой стране. Не скажу, что меня не любят читатели. Но литературный официоз не обращает на меня внимания. Отчасти поэтому я так люблю ездить в Европу. Там меня уважают.

— Интересно, что Европа принимает людей, которые пытаются отобразить свое видение Америки максимально реалистично, — в Европе к ним относятся гораздо серьезнее, а здесь как будто и слышать об этом не хотят.

Ну, нет пророка в своем отечестве. Знаешь, такое чувство, что всем есть чего защищать. И всеми движет страх. То есть, я не имею в виду — буквально всеми. Но в основном людьми движет страх.

— Некоторыми движет злоба.

Гм. Все же в основе лежит страх. Видишь ли, страху нужна форма, чтоб проявиться, а злоба сама по себе форма.

— Имеют ли страх и злоба отношение лично к Вам и к созданию «Последнего Поворота»?

Да, непосредственное. То есть, если принцип работает на одной территории, он работает и на другой. Он должен отвечать всему и всем.

— Как, по-вашему, в какой форме он проявился?

В форме жалости к себе самому. Наверно, так. Видишь ли, по мне, жалость к себе самому переходит в злобу, потом в гнев и так далее. И мне казалось, что это и заставляет меня писать, именно она — злоба. А потом, когда вышел фильм, я наблюдал последствия, наблюдал за своей реакцией на происходящее с этими людьми и перечитывал то, что я писал с 1964 года. Недавно опять перечитал. И еще раз убедился, что мы не знаем самих себя. Мне казалось, что во мне сидит ярость, а теперь я вижу, что любовь была настолько подавлена, что я бился, шарахался и плакал тайком… Но я… я не мог себе позволить прикоснуться к этому. В моем сознании сострадание пересиливала жалость к себе самому, и я не понимал, что оплакиваю и себя, и их. Потому что я не знал, как остановиться и начать сокрушаться о том, что со мной произошло. Так появились страх и жалость к себе самому, вызванные злобой и гневом. Я ведь не знал, что делать, — я не умел сокрушаться, я не мог взять и сказать себе: «Ну что, Кабби? Ты прожил трудную жизнь. Ты огреб по полной программе. Ну и что же с этим поделать?». Я не мог так сказать. Я всегда чувствовал себя полем битвы небесных псов с псами ада. Понимаешь? Вот так. Крик, искавший уста…

— Крик, искавший уста.

Ими оказался я.

Франц Кафка предвидел ужасы советского режима в «Процессе», а в «В исправительной колонии» описал будущие нацистские концентрационные лагеря. Его пророческая фигура привлекала внимание марксистов, экзистенциалистов, психоаналитиков, etc. Кому был бы сейчас интересен Франц, если б он не исследовал в своих текстах «темную» сторону человеческого существования? Благодаря его страсти к таким вечным ценностям, как несправедливость, безобразное, зло, он никогда не потеряет своей актуальности.

«Первый признак начала познания – желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, другая – недостижимой. Уже не стыдишься, что хочешь умереть; просишь, чтобы тебя перевели из старой камеры, которую ты ненавидишь, в новую, которую ты только еще начнешь ненавидеть».

«Я думаю, что мы должны читать лишь те книги, что кусают и жалят нас. Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее? Скажешь, что это может сделать нас счастливыми? Бог мой, да мы были бы столько же счастливы, если бы вообще не имели книг; книги, которые делают нас счастливыми, могли бы мы с легкостью написать и сами. На самом же деле нужны нам книги, которые поражают, как самое страшное из несчастий, как смерть кого-то, кого мы любим больше себя, как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей, как самоубийство. Книга должна быть топором, способным разрубить замерзшее озеро внутри нас. Я в это верю».

«Человек может измениться только в отрицательную сторону… Начиная с определенной точки, возврат уже невозможен. Этой точки надо достичь».

«Умереть сейчас значило бы ни что иное, как погрузить Ничто в Ничто, но чувства не могли бы с этим смириться, ибо можно ли, даже ощущая себя как Ничто, сознательно погрузить себя в Ничто, причем не просто в Ничто, а в Ничто бурлящее, чье ничтожество состоит лишь в его непостижимости».

«Человеческое существо, будучи по своей сути легковесным и подобным взлетающей пыли, не терпит никакой привязи; если оно к чему-нибудь само себя привяжет, то очень скоро начнет бешено дергать свои оковы и разрывать в клочья себя, стену и цепи».

«Извне ты всегда победно расплющиваешь мир теориями — и тут же летишь вместе с ними в выгребную яму; только изнутри ты можешь сохранить покой и истинность в мире и в себе».

«… я не вправе сам себя покинуть, я совершенно один».

«… для обвиняемого движение лучше покоя, потому что если ты находишься в покое, то, может быть, сам того не зная, уже сидишь на чаше весов вместе со всеми своими грехами».

«… суд — этот грандиозный организм — всегда находится, так сказать, в неустойчивом равновесии, и если ты на своем месте самовольно что-то нарушишь, ты можешь у себя же из-под ног выбить почву и свалиться в пропасть, а грандиозный организм сам восстановит это небольшое нарушение за счет чего-то другого — ведь все связано между собой — и останется неизменным, если только не станет, что вполне вероятно, еще замкнутее, еще строже, еще бдительнее и грознее».

«Кто-то мне говорил – не помню уже, кто это был, – как все-таки удивительно, что, проснувшись рано утром, обнаруживаешь: все, по крайней мере, главное, находится на том же месте, где было накануне вечером. Ведь когда мы спим и видим сны, мы – по крайней мере, так нам кажется – пребываем в состоянии, сущностно отличном от бодрствования, и, как совершенно верно заметил тот человек, необходимо огромное присутствие духа, или, лучше, находчивости, чтобы, открыв глаза, сразу сообразить, что все вокруг – но том же месте, где было оставлено вечером. Поэтому момент пробуждения – самый опасный за весь день: если выстоять в этот момент, и при том тебя не заставят покинуть твое место, то и весь день можно прожить спокойно».

«Обычное — уже само по себе чудо! Я только записываю его. Возможно, что я немного подсвечиваю вещи, как осветитель на полу затемненной сцене. Но это неверно! В действительности сцена совсем не затемнена. Она полна дневного света. Потому люди зажмуривают глаза и видят так мало».

«При известной степени самопознания и при других благоприятствующих наблюдению за собой условиях неизбежно будешь время от времени казаться себе отвратительным».

«Чем больше ты впряжешь лошадей, тем скорее пойдет дело — то есть не скорее вырвешь из фундамента глыбу — это невозможно, — а скорее порвешь ремни и поедешь весело налегке».

«Высказанная вслух мысль сразу же и окончательно теряет значение; записанная, она тоже всегда его теряет, зато иной раз обретает новый смысл».

«Если поглядеть на нас просто, по-житейски, мы находимся в положении пассажиров, попавших в крушение в длинном железнодорожном туннеле, и при том в таком месте, где уже не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным. А вокруг себя, то ли от смятения чувств, то ли от их обострения, мы видим одних только чудищ, да еще, в зависимости от настроения и от раны, захватывающую или утомительную игру, точно в калейдоскопе. «Что мне делать?» или «Зачем мне это делать?» не спрашивают в этих местах».

«Человек — это чудовищное заболоченное пространство. Когда его охватывает воодушевление, то в целом это выглядит так, словно где-то в каком-то углу этого болота маленькая лягушка плюхнулась в зеленую воду».

«Причина того, что потомки судят о человеке более правильно, чем современники, заключается в самих мертвецах. Человек раскрывается в своем своеобразии лишь после смерти, когда он остается один. Быть мертвым для человека значит то же, что субботний вечер для трубочиста, — с тела смывается копоть. Становится очевидным, кто кому больше вредил — современники ему или он современникам; если верно второе, значит, он был великим человеком».

«Бог создал человека по своему подобию. Человек отплатил ему тем же».

«Цивилизация, — прежде всего добрая воля к совместной жизни. Человек, который не считается с другими, не цивилизованный человек, а варвар. Варварство направлено к разложению общества. Все варварские эпохи были периодами человеческого рассеяния, распадения общества на мелкие группы, разобщенные и взаимно враждебные. Политическая форма, проявляющая максимум воли к совместной жизни, к общественности, есть либеральная демократия. Она выказывает наибольшую готовность считаться с окружающими и может служить прототипом «непрямого действия». Либерализм — тот политический правовой принцип, согласно которому общественная власть, несмотря на свое всемогущество, сама себя ограничивает и старается, даже в ущерб своим интересам, предоставить место в государстве, которым она управляет, место и тем, кто думает и чувствует иначе, чем она сама, т.е. иначе, чем большинство. Либерализм проявляет небывалое великодушие: свои права, права большинства, он добровольно делит с меньшинствами; это самый благородный жест, когда-либо виданный в истории. Либерализм провозглашает свое решение жить одной семьей с врагами, даже со слабыми врагами. Прямо невероятно, что человечество могло создать такой чудесный аппарат, такую парадоксальную, утонченную, замысловатую, неестественную систему. И нет ничего удивительного в том, что сейчас то же самое человечество готово от нее отказаться: опыт оказался слишком сложным и трудным, чтобы укорениться на нашей земле. Жить одной жизнью с врагами! Править совместно с оппозицией! Не становится ли подобная мягкость непостижимой? Ничто не характеризует нашу эпоху так метко, как тот факт, что число государств, допускающих у себя оппозицию, резко уменьшается. Почти всюду однородная масса оказывает давление на правительство и подавляет, уничтожает все оппозиционные группы. Масса — кто бы мог подумать, глядя на ее компактность и численность? — не желает терпеть рядом с собой тех, кто к ней не принадлежит. Она питает смертельную ненависть ко всему иному».

«Все наши материальные достижения могут исчезнуть, ибо надвигается грозная проблема, от решения которой зависит судьба Европы. Господство в обществе попало в руки людей определенного типа, которым не дороги основы цивилизации, — не какой-нибудь определенной ее формы, но (насколько мы вправе судить сегодня) всякой цивилизации вообще. Этих людей интересуют наркотики, автомобили, что-то еще; но это лишь подчеркивает полное равнодушие к цивилизации как таковой. Ведь эти вещи — лишь продукты цивилизации, и страсть, с которой новый владыка жизни им отдается, подтверждает его полное безразличие к тем основным принципам, которые дали возможность их создать… нынешний «хозяин мира» — примитив, первобытный человек, внезапно объявившийся в цивилизованном мире. Цивилизован мир, но не его обитатель. Он даже не замечает цивилизации, хотя и пользуется ее плодами, как дарами природы. Новый человек хочет иметь автомобиль и пользуется им, но так, словно он сам собой вырос на райском древе. В глубине души он не подозревает об искусственном, почти невероятном характере цивилизации; он восхищен аппаратами, машинами и абсолютно безразличен к принципам и законам, на которых они основаны».

«Мы живем в эпоху «движений», «течений», «веяний». Почти никто не противится тем поверхностным вихрям, которые возникают в искусстве, в философии, в политике, в социальной жизни. Потому риторика и процветает, как никогда. Сюрреалист полагает, что он превзошел всю историю словесности, когда написал (опускаю слово, которое писать не стоит) там, где прежде писали «жасмин, лебеди, нимфы». Конечно, он лишь ввел другую словесность, до сих пор скрытую в клозетах. Быть может, мы лучше поймем современный мир, если подчеркнем в нем то, что, — несмотря на всю его оригинальность, — роднит его с прошлым. В третьем веке до рождества Христова, в эпоху расцвета Средиземноморской культуры, появились циники. Диоген в грязных сандалиях вступил на ковры Аристиппа. Циники кишели на всех углах и на высоких постах. Что же они делали? Саботировали цивилизацию того времени. Они были нигилистами эллинизма; они не творили и не трудились. Их роль сводилась к разложению, вернее — к попытке все разложить, так как они не достигли и этой цели. Циник, паразит цивилизации, занят тем, что отрицает ее, именно потому, что убежден в ее прочности. Что стал бы делать он в селении дикарей, где каждый спокойно и серьезно ведет себя именно так, как циник ведет себя из озорства? Что делать фашисту, если ему не перед кем ругать свободу, или сюрреалисту, если он не ругает искусство? Иного поведения и нельзя ожидать от людей, родившихся в хорошо организованном мире, в котором они замечают только блага, но не опасности. Окружение портит их; цивилизация — их дом, семья, они — «маменькины сынки», им незачем выходить из храма, где потакают их капризам, выслушивать советы старших, тем более — соприкасаться с таинственной глубиной судьбы».

«Большая часть работы в физике или биологии состоит в механических операциях, доступных каждому или почти каждому. Для производства бесчисленных исследований наука подразделена на мелкие участки, и исследователь может спокойно сосредоточиться на одном из них, оставив без внимания остальные. Серьезность и точность методов исследования позволяют применять это временное, но вполне реальное расчленение науки для практических целей. Работа, ведущаяся этими методами, идет механически, как машина, и, для того, чтобы получить результаты, научному работнику вовсе не нужно обладать широкими знаниями общего характера. Таким образом, большинство ученых способствуют общему прогрессу науки, не выходя из узких рамок своей лаборатории, замурованные в ней, как пчелы в сотах. Но это создает крайне странную касту. Исследователь, открывший новое явление, невольно проникается сознанием своей мощи и уверенностью в себе. Его открытие дает ему право, — вернее некоторое подобие права — считать себя «знатоком». В действительности он обладает лишь крохой знания, которая в совокупности с другими крохами, которыми он не обладает, составляет подлинной знание. Такова внутренняя природа специалиста — типа, который в начале нашего века достиг необыкновенного развития. Специалист очень хорошо «знает» лишь свой крохотный уголок вселенной; но ровно ничего не знает обо всем остальном».

«Специалист» служит нам как яркий, конкретный пример «нового человека» и позволяет нам разглядеть весь радикализм его новизны. Раньше людей можно было разделить на образованных и необразованных, на более или менее образованных и более или менее необразованных. Но «специалиста» нельзя подвести ни под одну из этих категорий. Его нельзя назвать образованным, так как он полный невежда во всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как он все-таки «человек науки» и знает в совершенстве свой крохотный уголок вселенной. Мы должны были бы назвать его «ученым невеждой», и это очень серьезно, это означает, что во всех вопросах, ему неизвестных, он поведет себя не как человек, незнакомый с делом, но с авторитетом и амбицией, присущей знатоку и специалисту. И действительно, поведение «специалиста» этим отличается. В политике, в искусстве, в социальной жизни, в остальных науках он держится примитивных взглядов полного невежды, но излагает их и отстаивает с авторитетом и самоуверенностью, не принимая во внимание возражений сведущих и компетентных людей. Поистине парадокс! Цивилизация, дав ему специальность, сделала его самодовольным и наглухо замкнутым в своих пределах; внутреннее ощущение своего достоинства и ценности заставляет его поддерживать свой «авторитет» и вне узкой сферы, вне специальности. Оказывается, даже человек высокой квалификации, ученый специалист, — казалось бы, прямая противоположность человека массы — может во многих случаях вести себя точь-в-точь так же. Это приходится понимать буквально. Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня во всех жизненных вопросах — в политике, в искусстве, в религии — наши «люди науки», а за ними врачи, инженеры, экономисты, учителя… Как убого и нелепо они мыслят, судят, действуют! Непризнание авторитетов, отказ подчиняться кому бы то ни было — типичные черты человека массы — достигают апогея именно у этих довольно квалифицированных людей. Как раз эти люди символизируют и в значительной степени осуществляют современное господство масс, а их варварство — непосредственная причина деморализации Европы».

«Всякая попытка передать в словах все то, что сейчас действительно происходит, сама по себе смешна. Нам остается одно — построить самим, по нашему разумению конструкцию действительности, предположить, что она отвечает истине, и пользоваться ею, как схемой, сеткой, системой понятий, которая дает нам хоть приблизительное подобие действительности. Это обычный научный метод, больше того — только так пользуются разумом. Когда мы видим нашего друга Петра на садовой дорожке и говорим: «Это Петр» — мы сознательно, иронически делаем ошибку. Ибо для нас Петр — это условный выбор черт, физических и моральных, манеры и поведение — то, что называется «характер»; на самом же деле друг наш Петр иногда ничуть не схож с «нашим другом Петром». Каждое понятие, самое простое и самое научное, всегда как бы смеется над самим собой, охвачено зубцами иронии, словно бриллиант в золотой оправе. Оно серьезно говорит: «Это — А, вот это Б». Но это напускная серьезность, оно сжимает губы, чтобы не расхохотаться, ибо знает отлично, что «это» не А, а «вот это» — не Б. То, что понятие думает про себя, не совпадает с тем, что оно говорит, и в двойственности этой — причина иронии. Думает оно так: «Я знаю, что, строго говоря, это — не А, а то — не Б; но для практических целей я договорилось с самим собой называть их А и Б». Такая теория познания рассердила бы древнего грека. Грек верил, что в разуме, в понятиях он обретает саму реальность. Мы же полагаем, что разум и понятия — только предметы домашнего обихода, которыми мы пользуемся, чтобы определить свое положение в бесконечной и крайне проблематичной действительности, называемой жизнью. Жизнь — это борьба с миром вещей, чтобы удержаться среди них. «Понятия» — наш стратегический план, чтобы отразить их наступление. Исследуя ядро любого понятия, мы обнаружим, что оно ровно ничего не говорит нам о самом предмете, но лишь определяет его отношение к нам, к человеку; показывает, что человек может с «ним» сделать или что «оно» может человеку сделать».

«…всякое мышление — вольное или невольное преувеличение. Кто боится преувеличений, должен молчать; более того, он не должен думать, и обречен на идиотизм».

«Молодость — это время счастья. Молодёжь ведёт жизнь беззаботную и праздную, она занята только учёбой, делом не слишком обременительным, и может сколько угодно предаваться безграничным телесным восторгам. Они могут играть, танцевать, любить, искать все новых удовольствий. Они могут уйти с вечеринки на заре, найдя себе новых сексуальных партнёров, и глядеть на унылую вереницу служащих, спешащих на работу. Они — соль земли, им все дано, все разрешено, все можно. Позднее, создав семью, оказавшись в мире взрослых, они познают заботы, изнурительный труд, ответственность, тяготы жизни; им придётся платить налоги, соблюдать разные административные формальности и при этом постоянно и бессильно наблюдать за необратимой, вначале медленной, потом все более быстрой деградацией своего тела; а главное — им придётся содержать в собственном доме своих смертельных врагов — детей. Носиться с ними, кормить их, беспокоиться из-за их болезней, добывать средства на их учёбу и развлечения, и, в отличие от животных, делать все это не один сезон, а до конца жизни. Они так и останутся рабами своего потомства, для них время веселья попросту исчерпано. Им предстоит надрываться до самой смерти, в муках и подступающих болезнях, пока они не превратятся в стариков и окончательно не окажутся на свалке. Их дети не будут питать к ним ни малейшей благодарности за заботу, наоборот, как бы они ни старались, какие бы ожесточённые усилия ни предпринимали, этого всегда будет мало, их всегда, до самого конца будут винить во всём, только потому, что они — родители. Из их жизни, полной страданий и стыда, исчезнет всякая радость. Когда они хотят подступиться к телу молодых, их безжалостно отталкивают, гонят прочь, осыпают насмешками и поношениями, а в наши дни к тому же все чаще сажают в тюрьму. Физически юное тело, единственное желанное благо, какое мирозданию оказалось под силу породить на свет, предоставлено в исключительное пользование молодёжи, а удел стариков — гробиться на работе. Таков истинный смысл солидарности поколений: она не что иное, как холокост, истребление предыдущего поколения ради того, которое идёт за ним следом, истребление жестокое, затяжное, не ведающее ни утешения, ни поддержки, ни какой-либо материальной или эмоциональной компенсации».

«Существует теория, будто человек становится по-настоящему взрослым со смертью своих родителей; я в это не верю — по-настоящему взрослым он не становится никогда».

«В жизни может случиться разное, но чаще всего не случается ничего».

«Если бы надо было выразить духовное состояние современного человека одним единственным словом, я, несомненно, выбрал бы слово «горечь»».

«Когда любят жизнь, то не читают. Впрочем, не особенно ходят и в кино. Что там не говори, доступ к миру художественного остается за теми, кого немножко тошнит».

«Задача всех туристических организаций заключается в том, чтобы за обозначенную цену на обозначенный срок сделать людей счастливыми».

«Ислам мог зародиться лишь в бессмысленной пустыне у чумазых бедуинов, которые только и умели, что, извините меня, верблюдов трахать. Обратите внимание: чем ближе религия к монотеизму, тем она бесчеловечней, а из всех религий именно ислам навязывает самый радикальный монотеизм. Не успев появиться на свет, он заявляет о себе чередой захватнических войн и кровавых побоищ; и пока он существует, в мире не будет согласия».

«Люди — бывшие животные, поэтому они так много говорят о погоде и климате, в их органах чувств живёт первобытная память об условиях выживания в доисторическую эпоху. В этих дежурных, однообразных разговорах таится вполне реальная проблема: хоть мы и живём в квартирах, в условиях постоянной температуры, которую обеспечивает нам проверенная, давно обкатанная технология, нам все равно не избавиться от этого психологического атавизма; а значит, полное осознание собственного тотального и неизбывного ничтожества и несчастья может иметь место лишь по контрасту — в более или менее благоприятных климатических условиях».

«В целом дикая природа, какова она есть, не что иное, как самая гнусная подлость; дикая природа в её целостности не что иное, как оправдание тотального разрушения, всемирного геноцида, а предназначение человека на земле, может статься, в том и заключается, чтобы довести этот холокост до конца».

«После пятидесяти жизнь только начинается, это правда; только вот кончается она в сорок».

«Завершающий этап любой жизни отчасти сродни генеральной уборке; уже не думаешь ввязываться в какой-то новый проект, просто приводишь в порядок текущие дела. Всё, что не успел прежде попробовать в жизни — даже если это совсем пустячная вещь, вроде приготовления майонеза или игры в шахматы, — становится постепенно недосягаемым навсегда, желание пережить, испытать что-то новое начисто пропадает».

«На наших глазах мир обретает всё большее единообразие; в жилых помещениях появляется новая аппаратура. А человеческие отношения постепенно становятся невозможными, что весьма способствует уменьшению количества историй и происшествий, которые в сумме и составляют чью-то жизнь. И мало-помалу перед нами возникает лик Смерти во всём её великолепии. Третье тысячелетие обещает быть чудесным».

«Сексуальная жизнь мужчины делится на два этапа: на первом этапе он эякулирует слишком быстро, на втором у него не стоит вообще».

«В нашем обществе секс — это вторая иерархия, нисколько не зависящая от иерархии денег, но не менее — если не более — безжалостная. По своим последствиям обе иерархии равнозначны. Как и ничем не сдерживаемая свобода в экономике (и по тем же причинам), сексуальная свобода приводит порой к абсолютной пауперизации. Есть люди, которые занимаются любовью каждый день; с другими это бывает пять или шесть раз в жизни, а то и вообще никогда. Есть люди, которые занимаются любовью с десятками женщин; на долю других не достаётся ни одной. Это называется «законом рынка». При экономической системе, запрещающей менять работу, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в жизни. При системе сексуальных отношений, запрещающей адюльтер, каждый с большим или меньшим успехом находит себе место в чьей-нибудь постели. При абсолютной экономической свободе одни наживают несметные богатства; другие прозябают в нищете. При абсолютной сексуальной свободе одни живут насыщенной, яркой половой жизнью; другие обречены на мастурбацию и одиночество. Свобода в экономике — это расширение пространства борьбы: состязание людей всех возрастов и всех классов общества. Но и сексуальная свобода — это расширение пространства борьбы, состязание людей всех возрастов и всех классов общества».

«Сексуальное удовольствие не только превосходит по изощрённости и силе все прочие удовольствия, дарованные жизнью; оно — не просто единственное удовольствие, не влекущее никакого ущерба для организма, наоборот, помогающее поддержать в нём самый высокий уровень жизненной энергии; оно — на самом деле вообще единственное удовольствие и единственная цель человеческого существования, а все прочие — изысканные кушанья, табак, алкоголь, наркотики — всего лишь смешные, отчаянные компенсаторные меры, мини-суициды, малодушно скрывающие своё истинное имя, попытки поскорее разрушить тело, утратившее доступ к единственному удовольствию».

«Что бы там ни было, любовь существует, раз мы можем видеть её последствия».

«Любовь легко поддаётся определению, но редко возникает в череде наших существований».

«Благодаря собакам мы воздаём должное любви, самой её возможности. Что есть собака, если не устройство для любви? Ей дают человека и возлагают на неё миссию любить его; и каким бы мерзким, гнусным, кособоким или тупым он ни был, собака его любит. Эта её особенность вызывала у человеческих существ прежней расы такое изумление и потрясение, что большинство — в этом сходятся все свидетельства — в конце концов, начинали отвечать собаке взаимностью. Таким образом, собака являлась устройством для любви с обучающим эффектом, который, однако, имел место только применительно к собакам и никогда — к другим людям».

«Молодость, красота, сила: критерии у физической любви ровно те же, что у нацизма. Зато здесь мы сумеем понять, что у нас не просто рыночная экономика, а рыночное общество, то есть такая цивилизация, при которой вся совокупность человеческих взаимоотношений, а равным образом и вся совокупность отношений человека с миром подчинены подсчету, учитывающему такие категории, как внешняя привлекательность, новизна, соотношение цены и качества».

«Любовь, как редкое, позднее тепличное растение, может расцвести лишь в особом душевном климате, который трудно создать, и который совершенно несовместим со свободой нравов, характерной для нашей эпохи».

«Любовь, то есть невинность, способность поддаваться иллюзии, готовность сосредоточить стремление к особям противоположного пола на одном, любимом, человеке, редко сохраняется в душе после года сексуальной распущенности, а после двух — никогда. Когда в юном возрасте сексуальные связи сменяют одна другую, человеку становятся недоступны сентиментальные, романтические отношения, и очень скоро он изнашивается, как старая тряпка, теряя способность любить. А дальше живёт, как и положено старой тряпке: время идёт, красота блекнет, в душе накапливается горечь. Начинаешь завидовать молодым, красивым, ненавидеть их. Эта ненависть, в которой никто не отважится признаться, становится всё лютее, а потом слабеет и гаснет, как гаснет всё. И остаются только горечь и отвращение, болезнь и ожидание смерти».

«Если вы хотите лишиться последних иллюзий относительно человеческой природы, вам нужно сделать одну-единственную вещь — быстро заработать большую сумму денег; вы тут же увидите, как к вам слетается стая лицемерных стервятников. Но чтобы с ваших глаз спала пелена, важно именно заработать эту сумму: настоящие богачи — те, кто богат с рождения и всю жизнь прожил в роскоши, — видимо, обладают иммунитетом против таких вещей. Они как будто унаследовали вместе с богатством нечто вроде бессознательного, врождённого цинизма, изначальное знание того, что почти все, с кем им придётся иметь дело, будут преследовать одну цель — всеми правдами и неправдами вытрясти из них деньги; поэтому они ведут себя осмотрительно и, как правило, сохраняют капитал в неприкосновенности. Но для тех, кто родился бедняком, подобная ситуация гораздо опаснее; в конце концов, я сам достаточно большой подлец и циник, чтобы понимать, чего от меня хотят, и чаще всего мне удавалось вывернуться из расставленных ловушек; зато друзей у меня не осталось».

«Никакой Бог никогда не связывал человека. Божественный деспотизм является выдумкой чистой воды».

«Новая эпоха принадлежит экзистенциально иному человеческому типу, который не способен соблюдать древние заповеди; в частности потому, что благодаря другой исторической среде, или, если угодно, иному расположению планет, даже соблюдение этих заповедей не может принести прежних плодов».

«Человек особого типа не может чувствовать себя частью современного общества, поскольку оно лишено какой бы то ни было формы, поскольку оно не просто опустилось до уровня чисто материальных экономических и физических ценностей, но даже не желает замечать существование иных уровней».

«Отрицать Начало или сомневаться в Нем, означало бы отрицать или сомневаться в себе самом».

«Степень силы воли измеряется тем, насколько человек может позволить себе обессмыслить вещи, насколько он способен выдержать жизнь в мире, не имеющем смысла».

«Труд облагораживает», — эти слова можно услышать и от изработавшегося до смерти человека, подобным образом оправдывающего безнадёжность своего положения, и от предпринимателя, который участвует в гонке экономической эпохи. Слова же о том, что облагораживает человека Мысль, услышим мы далеко не от каждого. В своей книге «Люди и руины» Эвола развенчивает западный миф поклонников труда.

«Труд стал одной из неприкосновенных святынь, о которой современный человек осмеливается говорить лишь в возвышенных выражениях. Одной из наиболее жалких и плебейских черт экономической эры является этот своеобразный мазохизм, заключающийся в прославлении труда как этической ценности и основного долга, причём трудом здесь именуется какая бы то ни была форма деятельности. Пожалуй, для будущего, более нормального человечества это покажется самым причудливым извращением, вновь подменяющим цель средством. Труд перестаёт быть тем, что необходимо лишь ради удовлетворения материальных жизненных потребностей, тем, чему должно быть отведено ровно столько места, сколько занимают подобные ему потребности, в зависимости от данного индивида и его положения. Его абсолютизируют как некую ценность в себе, одновременно связывая с мифом лихорадочной производственной активности. Это равнозначно самому настоящему переворачиванию. Словом «труд» всегда обозначали наиболее низменные формы человеческой деятельности, в наибольшей степени обусловленные исключительно экономическим фактором. Всё, что не сводится к подобным формам, называть трудом – незаконно; здесь уместнее использовать слово деяние: не трудится, но совершает деяние правитель, исследователь, аскет, настоящий учёный, воин, художник, дипломат, богослов… Словно испытывая садистское наслаждение от того, чтобы всё извратить и запачкать, сегодня даже деянию – тому, что осталось ещё достойно этого имени – желают придать характер «труда», то есть экономический и пролетарский характер… «Этичность» и «высокое достоинство», отстаиваемые за трудом, являются лишь нелепой выдумкой, при помощи которой человека пытаются заставить забыть всякий высший интерес и добровольно присоединиться к тупому и бессмысленному варварскому обществу: варварскому в том смысле, что оно не ведает ничего иного, кроме труда и производственных иерархий».

«Никакой внешний экономический рост и социальное процветание не стоят труда, так как их обольстительность мгновенно рассеивается, как только становится понятно, что платить за это приходится существенным ограничением свободы и сужением простора, необходимого для того, чтобы каждый смог реализовать свои возможности, выходящие за рамки сферы, обусловленной материей и потребностями обыденной жизни».

«Совершенствование человека — вот цель каждого здорового общественного строя, который обязан всячески способствовать этому».

«Уровень развития одного человеческого общества по сравнению с другим оценивается не относительным благополучием в материальном и социальном плане, удовлетворенностью материалистических потребностей и его полезностью. Он измеряется тем, насколько ярко выраженными, преобладающими и определяющими являются в нем интересы и критерии ценности, которые возвышают человека над сферой посредственной «полезности», единственно признаваемой позитивистской социологией».

«Идея, утверждающая, что государство берет свое начало в народе и в нем же имеет основу своей законности и смысла является типичным идеологическим извращением, свойственным современному миру, свидетельством регресса».

«Создание нового государства и новой культуры неизбежно останется призрачной мечтой, если предварительно не будет решен вопрос о новом человеке».

«Мы делаем ставку на нового человека, который постепенно должен занять главенствующие позиции, не взирая на вчерашние заслуги, чины и социальное положение».

«Настоящее государство должно быть направлено как против капитализма, так и против коммунизма».

«Коммунизм презирает интеллектуала как такового, видя в нем тип, по сути принадлежащий к миру ненавистной буржуазии».

«Стандартизация, конформизм, демократическая уравниловка, мания производства, насильственный brains trust, материализм и наконец американизм лишь расчищают путь конечной фазе — коммунистическому идеалу человека-массы».

«Либерализм, демократия, социализм, радикализм и наконец коммунизм и большевизм — лишь разные стадии одной и той же болезни, каждая из которых неизбежно ведет к следующей в общем процессе разложения».

«Сколь бы ни казалось парадоксальным, демократическая «свобода мнений» обязана признать законность исповедания и защиты антидемократических идей, ибо в противном случае она сама становится насильственным, тираническим режимом, пусть и с обратным знаком. (Впрочем, многие отмечали, что ни один режим не является столь нетерпимым и фанатичным, как тот, который провозглашает «свободу»)».

«Наша истинная родина в Идее. Объединяет не земля или язык, но общая идея. Это основа, точка отсчета».

«Идея расы противостоит индивидуализму. Она является продолжением фашизма, потому что, подобно фашизму, отказывается рассматривать отдельную личность саму по себе как атом, на котором ничего достойного не построишь. Каждый человек – член сообщества, как в пространстве, так и во времени, неотделимый от рода, крови и традиции, от непрерывной связи прошлого с будущим».

«Евреев в Италии преследовали не столько исходя из расовых, биологических соображений, сколько «по делам их»: не из-за физических черт евреев, абсолютно противоположных чертам средиземноморской расы, но из-за их «стиля», их поведения; разрушительных действий в общественной и культурной сфере, совершаемых евреями, за редкими исключениями, бессознательно».

«Что происходит, когда к власти приходят негры, можно было наблюдать в той же Америке во времена господства саквояжников, когда под давлением североамериканских демагогов в 1868 г. негры пришли к власти в южных штатах, потерпевших поражение в гражданской войне: это был настолько коррумпированный режим, отличающийся такой бесхозяйственностью и некомпетентностью, что во избежание полной разрухи пришлось быстро дать обратный ход».

«Белые люди, окончательно утратив здравый смысл, своими руками сделали из негров табу. Провозгласив принцип самоопределения народов и использовав цветные войска в бессмысленных братоубийственных войнах, белая раса создала оружие, которое сегодня обернулось против нее самой».

«Единственное ограничение направлено на то, чтобы воспрепятствовать негритянскому большинству, воспользовавшись демократическим количественным «правом» занять место белых, встав во главе государства, созданного исключительно руками белых, которым оно всецело обязано своим процветанием и уровнем цивилизации».

«Первым шагом к созданию единой Европы должен стать совместный выход всех европейских стран из ООН, этой смешанной, ублюдочной и лицемерной организации».

«Равенство возможно только между равными, то есть теми, кто объективно стоит на одном уровне, в равной степени является «личностью». Их свобода, их право — но также и их ответственность — не могут быть равными свободе, праву и ответственности тех, кто стоит на другой ступени, более высокой или более низкой».

«Равенство голосов отрицает и умаляет достоинство личности, поскольку голос великого мыслителя, выдающегося юриста или социолога, крупного полководца уравнивается с голосом безграмотного ученика мясника, полуидиота или первого встречного, легко поддающегося влиянию толпы или голосующего за того, кто ему платит. Какой может быть «прогресс» в обществе, где подобное положение дел считается вполне естественным? В лучшие времена эта нелепая система вызвала бы лишь насмешки или изумление».

«Равенство исключает свободу; равенство не оставляет места для чистой свободы, при нем может существовать лишь множество отдельных свобод, прирученных, механизированных и взаимно ограничивающих друг друга».

«Говоря о свободе, крайне важно провести различие между свободой от и свободой для».

«Всякая идеология равенства служит точным показателем уровня вырождения общества или «позывными» сил, стремящихся привести мир к вырождению».

«Признание неравенства означает преодоление количества и утверждение качества».

«С более возвышенной точки зрения, отбросив всякую гуманистическую и демократическую риторику, можно сказать: то, что идеология равенства тщится представить как «справедливость», является самой настоящей несправедливостью».

Ирония Чакрабарти в том, что, критикуя историзм, он сводит его к довольно ограниченному пониманию «стадиальной» истории, которая утверждает линейное историческое развитие или прогресс (от традиционных обществ к современным, секуляризированным и универсальным) и практически полностью игнорирует преобладающий способ употребления этого термина в современных культурных исследованиях. Способ, который полностью поддерживается и практикуется самим Чакрабарти: радикальная историческая релятивизация всякой культуры и всякого жизненного мира. Чакрабарти критикует Маркса за превознесение универсальности «логики капитала» и ее конститутивных моментов (вроде абстрактного труда), не учитывая, что в каждой из этих реально существующих форм эта универсальность всегда окрашена исторически специфическим жизненным миром и потому не может быть напрямую применена к другим культурам.

Согласно Чакрабарти, как только мы принимаем «стадиальное» представление об эволюции, сама наша критика колониализма и поддержка антиколониальной борьбы начинает неявно опираться на колониалистские понятия. Для европоцентричного прогрессивного марксиста, когда крестьяне в третьем мире восстают против колониального правления, они делают это в виде религиозно-традиционнных дополитических форм протеста, то есть они «еще не» на уровне современного политического (секулярного) движения; в конечном счете, они остаются в «предбаннике» истории, и им нужно время, чтобы стряхнуть с себя архаические практики и должным образом освоиться с современностью. Страны третьего мира, даже затронутые европейской модернизацией, «еще не» стали в полной мере современными в социально-политическом отношении – и все уточнения и усложнения марксистской теории («неравномерное развитие», «одновременность неодновременного») продолжают опираться на стадиальную модель, которая, согласно Чакрабарти, должна быть решительно отвергнута: не существует универсального стандарта исторических стадий, поэтому нет ничего «неполноценного» в сосуществовании «современных» форм политической жизни с «традиционными» практиками.

«Если индийская современность помещает буржуазию в соотнесение с тем, что кажется добуржуазным, если несекулярное и сверхъестественное сосуществует с секулярным и если они встречаются в сфере политического, то это не потому, что капитализм или политическая современность в Индии оставались “незавершенными”». Следовательно, когда Индия была интегрирована в глобальную капиталистическую сеть, сохраняющиеся досовременные жизненные практики ни в коем случае не следует считать «просто пережитками предшествующей докапиталистической культуры»: «Это самый настоящий капитализм, но без буржуазных отношений, которые занимают положение бесспорной гегемонии; это капиталистическое господство без гегемонистской буржуазной культуры».

Чакрабарти далек от упрощенного отрицания марксистского универсализма: он, утонченно диалектически, признает его «незаменимым и неадекватным в осмыслении различных жизненных практик» социального и политического развития в странах третьего мира. Кроме того, сочетание современных и досовременных элементов неизбежно составляет основу всех «реально существующих» капитализмов, включая западный, то есть «выражение “еще не” [следует прочитывать] в деконструктивистском ключе, отсылая к процессу отсрочки платежа, присущего самому бытию (то есть логике) капитала»: «Это “еще не” и есть то, что поддерживает работу капитала» – почему? Чакрабарти вводит здесь разграничение между «историей 1» (И1), имманентной историей капитала, который полагает свои собственные предпосылки, и «историей 2» (И2), всеми элементами и процессами жизненных миров, которые невозможно свести к моментам самовоспроизводства капитала. И1 – абстрактно-универсальна; она артикулирует деконтекстуализированную логику Просвещения, а И2 отсылает к конкретным жизненным мирам. Суть, конечно, в том, что, поскольку И1 всегда контаминирована И2, ни одна историческая форма капитала, какой бы глобальной по своему охвату она ни была, не может быть универсальной. Никакой глобальный (или, если на то пошло, даже локальный) капитал не может олицетворять универсальную логику капитала, ибо всякая исторически доступная форма капитала является условным компромиссом, состоящим из И1, модифицированной чьей-то И2.

Универсальное в каком-то смысле может существовать только как местоблюститель, его собственное место всегда узурпируется исторически особенным стремлением представить себя универсальным. Но здесь возникают проблемы: сам факт необходимости разграничения И1 и И2 указывает на особый статус И1. Как же нам объяснить это различие? Можем ли мы в конечном итоге свести И1 к эффекту И2? Иными словами, может ли событие европейской секуляризации быть понято как полностью укорененное в европейском жизненном мире? Чакрабарти предлагает положительный ответ: «Феномен «политической современности», – а именно – управления при помощи современных институтов государства, бюрократии и капиталистического предприятия – невозможно помыслить нигде в мире без обращения к определенным категориям и понятиям, генеалогия которых глубоко уходит своими корнями в интеллектуальные и даже теологические традиции Европы.»

Следующий логический шаг состоит в том, чтобы отвергнуть допущение, что «боги и духи – это, в конечном счете, “социальные факты”, что им предшествует социальное»: «Опыт показывает, что нет ни одного общества, в котором люди существовали бы без сопровождающих их богов и духов. Хотя бог монотеизма, возможно, получил несколько пинков, хотя и, конечно, вовсе не «умер», в европейской истории «расколдовывания мира» XIX столетия, боги и другие силы, которыми были наполнены практики так называемых «предрассудков», никогда и нигде не умирали. Я считаю богов и духов спутниками людей и исхожу из того, что вопрос о человеческом бытии связан с вопросом о бытии с богами и духами.»

Чакрабарти вспоминает здесь известную фигуру индийского программиста, который каждое утро, прежде чем пойти на работу, приносит дары своему местному божеству: для западного сторонника «стадиального» подхода, этот программист находится одновременно в мирах, где «распалась связь времен»… Но разве одновременность таких отношений, то есть сосуществование универсальности и особых жизненных миров, не является одной из определяющих черт постмодерна?

Как отмечали многие проницательные наблюдатели, постсовременность – это не преодоление современности, а ее осуществление: в постсовременном мире досовременные «остатки» воспринимаются уже не как препятствия, которые будут преодолены по мере движения к полностью секуляризованной модернизации, а как нечто, что может быть непроблематично включено в мультикультурный глобальный мир – все традиции сохраняются, но в опосредованной, «денатурализированной» форме, то есть не как аутентичные образы жизни, а как свободно выбираемые «стили жизни». В этом состоит хитрость постмодерна: индийскому программисту позволено исполнять ритуалы, которые, как считается, помогают ему сохранять связь с подлинным жизненным миром, хотя эти ритуалы уже «опосредованы» и включены в глобальный капитализм, делая возможным его ровное функционирование.

Хайдеггер, один из основных авторов, на которых ссылается Чакрабарти, прекрасно знал об этом превращении традиции в детали глобальной технической машинерии. Такое сосуществование не огранивается одной лишь Индией, а присутствует повсюду, включая наиболее развитые западные общества. Здесь особенно уместно диалектическое понятие тотальности: капитализм функционирует как «тотальность», то есть элементы ранее существовавших жизненных миров и экономик (включая деньги) постепенно реартикулируются как собственные моменты, «экзаптируются» с другой функцией. Это означает, что линия, разделяющая И1 и И2, по определению размывается: части И2, которые капитализм «считает» внешними по отношению к нему, постоянно реартикулируются в его неотъемлемые составляющие.

Говоря более абстрактно, нужно провести четкое различие между воображаемым идеалом и понятийным идеалом. То, что Маркс называет «логикой капитала», – это не идеал, который не может быть реализован в полной мере, потому что он всегда контаминирован определенным жизненным миром, а понятийная структура существующего капитализма. Чакрабарти ставит эту проблему, предлагая критическое прочтение анализа абстрактного труда у Маркса: он отвергает преобладающее прочтение, в соответствии с которым «абстрактный труд» обозначал реальное (или идеальное) свойство труда. Абстрактный труд, скорее, следует понимать как практическую категорию. Организовывать жизнь под знаком капитала – значит действовать так, как если бы труд действительно можно было абстрагировать от всех социальных тканей, в которые он неизменно включен и которые делают всякий определенный труд – даже труд абстракции – конкретным… Вспомним выражение Маркса: «абстракция… становится истиной на практике». У Маркса, пожалуй, нет более ясного указания на то, что абстрактный труд не был субстанциальной сущностью, физиологическим трудом, вычисляемой суммой мускульной и нервной энергии. Он означал практику, деятельность, конкретную работу абстракции, схожую с той, которую проделывает всякий в аналитических стратегиях экономики, когда он говорит об абстрактной категории «труда».

«Сведение различных конкретных видов труда к абстракции одного и того же труда производится только через обмен, который на самом деле считает продукты различных видов труда равнозначными».

Статус абстрактного труда, таким образом, ничуть не «менее реален», чего его субстанциальный статус: когда индийский капиталист торгует с европейскими компаниями или когда индийский рабочий продает свой труд, эти действия, конечно, по-разному воспринимаются в различных жизненных мирах, но «истина» заключена в их абстракции, а не в их конкретном (культурном) содержании. Иными словами, конкретное (культурное) содержание – это, в конечном счете, идеологическая фальшивка: маска, скрывающая господство абстракции. Возвращаясь к примеру Чакрабарти, индийский программист думает, что в глубине своей души он остается верным своему традиционному жизненному миру, но его «истиной» является его включенность в глобальную капиталистическую машину. В условиях современности мир утрачивает свою непосредственность – Хайдеггер прекрасно знал об этом, и именно поэтому он воспринимал европейскую современность как «опасность» «безмирного» мира, как угрозу аутентичным жизненным мирам.

«Слабость, на которую Природа обрекла женщину, бесспорно доказывает, что она создана для мужчины, который с ней как никогда наслаждается своей силой, используя ее с такой жестокостью, с какой ему заблагорассудится, вплоть до пыток, если он того захочет, или чего похуже.»

«Мужчины слабы, друзья мои, набожные мужчины слабы в особенности, тем более, если предложить им мальчиков. Существует большое сходство между верующими и содомитами, хотя оно редко бросается в глаза, а чаще всего не осознается ни теми, ни другими.»

«Кровосмешение должно быть узаконено всяким правительством, в основе которого лежат идеи братства. Как разумный человек может дойти до такого абсурда, чтобы поверить, что наслаждение матерью, сестрой или дочерью есть преступление? Не правда ли, спрашиваю я вас, омерзительно мнение, почитающее за преступление естественное влечение человека к близкому существу? С таким же успехом можно сказать, что нам запрещено слишком сильно любить людей, которых Природа предписала любить больше всех, и что, мол, чем более сильным желанием она нас наделяет к некоему объекту, тем больше она приказывает нам его избегать. Все это — абсурдные парадоксы, и только люди, одичавшие от предрассудков, могут верить в них и одобрять.»

«Жестокость — это просто человеческая энергия, которую цивилизация еще не успела до конца извратить. Следовательно, это не порок, а добродетель.»

«Добро – самая бесполезная вещь в мире, от зла удерживает нас не человеческая мораль, потому что самые великие радости чаще всего приносят безоглядное зло, и не религия, ибо ничто так не чуждо счастью людей, как этот шутовской спектакль с Богом в главной роли, но единственно законы страны, нарушение которых, как бы сладостно это ни было, всегда навлекает на неопытного человека серьезные неприятности.»

«Уничтожение приносит природе пользу, ибо стимулирует созидательную ее деятельность, предоставляет ей материал, возникающий вследствие разрушения и служащий для последующего строительства. Стало быть, мы имеем дело не с прекращением существования живого существа, а с изменением материи – закон, с которым согласны все современные философы. Смерть – это изменение формы, переход одного существа в другое… Жизнь отмечена неуничтожимостью, и нельзя считать преступлением мнимое уничтожение того или иного создания.»

«Нет лучшего лекарства от мелких пороков, чем большие злодеяния; чем чаще мошенничаешь с добродетелью, тем скорее привыкаешь попирать её, и, в конечном счете, твои чувства будут откликаться только на самое необычное и грандиозное.»

«В разврате нет ничего ужасного, поскольку на все, что делает развратник, его вдохновила Природа. Самые экстраординарные, самые эксцентричные действия, те, что наиболее противоречат всем человеческим законам и нравам, я уж не говорю о Божьих законах, — даже в них нет ничего ужасного, ибо все они существуют в пределах Природы.»

«Когда страсть угасает, в человеческое сердце и тело проникает старость, когда старость исчезает совсем, на ее место приходит глупость.»

«Скажите мне без предвзятости: разве воровство, суть которого — стремление распределить богатство поровну, следует клеймить позором, особенно в настоящее время, когда наше правительство стремится к установлению равенства? Совершенно определенно, что нет: воровство способствует равенству и, что более важно, делает более трудным сохранение имущества.»

«Не существует ни одного живущего человека, которому не захотелось бы сыграть деспота, если он обладает твердым характером.»

«Совершаемое преступление представляет собой отношения между двумя людьми. Один совершает этот акт, второй служит его жертвой. Итак, мы имеем двоих, один из которых счастлив, другой – несчастен. Следовательно, преступление не есть чума нашего времени. Делая половину населения земли несчастной, оно делает счастливой другую половину.»

«Человек, наделенный необычными вкусами, — это больной, его можно сравнить с истерическими женщинами, так может ли прийти вам в голову осуждать больное существо? Будем же снисходительны и к человеку, чьи прихоти нас удивляют: как больной или как нервная дама, он заслуживает жалости, а не осуждения. В этом состоит оправдание таких людей в моральном плане, разумеется, такое же оправдание можно найти и в плане физическом, и когда анатомия достигнет определенных высот, будет доказано, что существует тесная связь между внутренней организацией человека и его вкусами. Ведь уже в материнской утробе формируются органы, которые должны сделать нас восприимчивыми к той или иной фантазии; первые увиденные предметы, первые услышанные речи только довершают начатое: появляются вкусы и привычки, и ничто на свете не в состоянии их искоренить. Воспитание бессильно, оно ничего не меняет, и тот, кому суждено быть злодеем, становится им в любом случае, какое бы воспитание он ни получил, точно так же неизменно будет стремится к добродетели тот, чьи органы предрасположены к этому, как бы зол и коварен ни был его наставник, потому что и тот и другой живут согласно своей внутренней организации, согласно заповедям, полученным ими от природы, и первый так же не заслуживает наказания, как и второй не достоин вознаграждения.»

«То, что дураки называют человечностью, есть не что иное, как слабость, порожденная страхом и эгоизмом. Эта фальшивая добродетель порабощает только немощных людей, и она неведома тем, чей характер сформирован стоицизмом, храбростью и философией.»

«Когда вам надоедает одно удовольствие, вас тянет к другому, и предела этому нет. Вам делается скучно от банальных вещей, вам хочется чего-нибудь необычного, и, в конечном счете, последним прибежищем сладострастия становится преступление.»

«Лишь наша гордыня надоумила нас возвести убийство в ранг преступления. Решив, что мы — высшие существа во вселенной, мы по-идиотски вообразили, что любой вред, причиняемый нам — это чудовищное преступление. Мы уверовали, что Природа зачахнет, если наш великолепный род человеческий исчезнет с лица земли, тогда как, напротив, полное истребление людей вернет Природе творческую способность, которую она доверила нам, придаст ей энергию, которую мы похищаем у нее, размножаясь.»

Называла безсловестную скотину именами святых угодников: “Васька”, “Машка”? Была убийцей своего чада во чреве? Делала аборт? Давала советы делать аборт своим знакомым? Творила блудные грехи сама с собой, с подругой, разжигалась мыслями? В храме смотрела на часы? Простирала руки к своему нагому телу, смотрела и трогала руками тайные уды? В автобусе при тесноте испытывала удовольствие от прикосновений, не старалась их избежать? С мужем жила похотно, допускала плотские удовольствия и даже извращения? При случках животных имела худые желания и мысли? Обнажалась при других, купалась и загорала в людных местах, занималась физкультурой в неприличном костюме? Смотрела разные игры и зрелища, танцы, пляски, сама плясала? На кладбище рвала сирень и приносила домой? Имела излишнее попечение о здоровье своего тела, боялась морщин, седины? Красила волосы и подмолаживалась, посещала “салон красоты”? Кушала украдкой от других? Имела пристрастие к сладостям? Ходила в воскресные дни в лес за ягодами и грибами? Не всегда бережно общалась со словом Божим, например, пила чай и читала Евангелие? В детстве бегала и играла в прятки на кладбище? Тратила деньги на музыку, праздные слова, радио, кино, греховные книги, цирк и другие забавы? Портила воду, когда купалась в реке, из которой пьют? Пользовалась душистым мылом, кремом, пудрой, красила брови, ногти и ресницы? Форсила? Лечилась у экстрасенсов? Идя по городу, смотрела по сторонам? Торговалась при покупке, впадала в любопрение? Нежила плоть ванной? Разжигалась мечтаниями? Напоказ носила очки в золотой оправе, золотые коронки, часто открывала рот, чтобы показать их? Забавлялась лицом своим, глядя в зеркало, делала гримасы? Говорила голосом неестественным, пользовалась артистическими приемами? Плевала и сморкалась на пол в помещениях? Долго лежала и нежилась в постели, не сразу вставала? Подарки (конфеты, пирожные) съедала сама, когда можно было отдать с пользой для души, например, больным или детям. Чрезмерно часто стирала белье, тратила на это время без нужды? Вспоминала о различных вкусных кушаньях? Любила ходить на обеды, когда приглашают, ела там больше нужного? Пользовалась духами, одеколоном и другими ароматами, воскуривала индийские благовония? Кушала рыбу без чешуи и ела жареную кровь? Имела недушевнополезные знакомства? Не думала, что ждет нас за гробом? По дороге в церковь заходила в магазин? В храме шумела, стучала, мотала головой из стороны в сторону, искала нужных людей? Не писала утешительные письма тем, которые находятся в болезни, скорби, унынии? Не старалась избегать пиров и часто засыпала с дурными мыслями? Страдала прожорливостью? Дерзко поднимала глаза? Без нужды отдыхала? Брала билеты, продукты без очереди, проезжала в транспорте бесплатно? Искала развлечения в земном: живописи, частых визитах к знакомым, слушала приемник? Смотрела телевизор и не считала это за грех? Ходила сама и водила детей в театры? Смотрела спектакли и передачи по телевизору, слушала оперы, где актеры играли Спасителя, Божию Матерь, апостолов, участвовала в распространении кассет с записями этого кощунства? Слушала и напевала мирскую страстную музыку? Посещала кафе, рестораны, устроенные в церквях? Постучав в дверь, входила без приглашения? Проходя по улице, заглядывала в чужие окна? Ставила локти на стол, сидя с другими? Давала взаймы и спрашивала обратно? Ценила писателей, артистов за их талант, а того, что они богоотступники, не хотела понять? Согрешала своими непристойными телодвижениями и походкой? Клала ногу на ногу на людях? Скучала и мечтала о путешествиях? Выходя из храма по нужде, не корила себя за это? Мечтала о трудах своих, хотела, чтобы заметили их, оценили? Искала справедливости, писала требовательные письма в редакции, жаловалась? Не хвалила тех, кто меня оскорблял и укорял? Любила без меры пить соки, газированную воду? Не сносила зловония от людей без отвращения? Чихала, зевала, кашляла, сморкалась перед людьми, ковыряла в носу? Работала парикмахером? Изнемогала от излишнего старания к рукоделию, когда шила? Тратила много денег на наряды себе и близким? Изобретательно готовила еду? Имела о себе высокое мнение? Читала различные, запрещенные Церковью, тайные писания? Изучала теософию? Ходила ленивой походкой, придавала голосу нежность, надевала красивые платья, платки, модельную, модную обувь? Старалась шить со вкусом? Ходила кушать в ресторан, работала в ресторане? Была любезна с иронией, увещевала с колкостью, убеждала с обидой, обличала с гневом? Чрезмерно увлекалась работой? Слушала пустые слова, записанные на магнитофон? Каталась на легковой машине, велосипеде, катере для удовольствия? Мочилась при посторонних, особенно мужчинах и шутила по этому поводу? Устраивала свидание на кладбище? Пугала прохожих, приставала к ним? Посещала сеансы гипноза, уговаривала других пойти? Занималась йогой, оккультизмом? Просфору и святую воду принимала без благоговения: разговаривала, сидела, крошки сыпались, святая вода проливалась?

И даже вящая искренность и благодарственная убежденность государственных мужей не привносит в информационное обезвоживание никакого оправдательного значения. Пресловутая «человечность» бесследно теряется в необратимом и внеморальном (сверх-макевиаллистском) процессе реструктурации событий Войны, Истории, Реальности в рентабельную и рейтинговую знаковую последовательность. Есть четкая структура, пренебрегающая всем личностным и эмоциональным. Такую процедуру, отчасти ведущую к конформистским итогам, хорошо отражает народная рефлексия: «…Ну, ежели власть так уважительно относится к подвигам наших праотцев, значит власть предержащие – не такие выродки, значит – существует еще порядок на территории хаотичного разграбления, следовательно, есть уважение к старым поколениям, традициям, авторитета». А георгиевские ленточки? Где связь? Что за порочный ассоциативный ряд? В действительности ленточки – всего лишь случайный элемент всеобщего трансполитического действа, в котором их символическая роль выливается в абсурдистские, с точки зрения конечного значения и сигнификативного результата, формы. Ленточки – дань памяти фронтовикам: живым и усопшим. По своей функции и первоначальному назначению. Но… Черно-желтые обрезки – раковый симптом, окончательный вердикт утраты историчности и событийный реальности той Войны (WOW II), текущего обретения ее в исключительных границах схоластики учебных пособий и карнавала медийной черной дыры. Стратегия «двойных стандартов» столкнулась с реальностью еще живущих ветеранов, но уже полной невозможности озаботиться и отблагодарить ветеранов (ведь они навсегда низведены до социального статуса постиндустриальных «париев», недееспособных маргиналов, лишь отягощающих бюджетную суму), выливается в ежегодный коммуникативный эксцесс, медийный экстаз. Повторюсь, на ум приходит лишь календарные празднества архаичных обществ (раз в год и раб – человек). Дело ни в лицемерии, жестокосердии, цинизме каких-то отдельных персон, а в неких фундаментально онтологических качествах информационного века, в структурных признаках современной трансполитической системы, отвергнувшей идеологическое измерение. Системы – существующей, чтобы существовать, производящей, чтобы производить… Использующей, потребляющей, управляющей, но не могущей вылиться в простое Действо. Остались пустые знаки и доживающие (ЖИВЫЕ!!!) люди, но с первым возиться рентабельней, логичней, оптимальней.

Фрэнк Синатра был моим любимым певцом, мне очень жаль, что он умер, но больше ничего я по этому поводу не думаю. Вообще, изрекать по каждому поводу концептуальное суждение — значит извращать интеллектуальные функции автора и читателя.

Творчество может быть только анархичным, живущим по законам дарвиновского капитализма, где выживает сильнейший… Я не могу думать быстро, мне нужно два месяца, чтобы додумать мысль и потом изложить ее. Мне не интересна ни последовательность, ни периодичность. Я не стремлюсь воспитывать и формировать аудиторию. Каждый автор имеет право сегодня говорить одно, завтра другое, ошибаться или вообще молчать.

Галстук и ботинки — это разные вещи, но никакого противоречия между ними нет. Если я надел галстук, что же мне теперь, ботинки не надевать? Человек, который читает только умные книжки, не менее ограничен, чем человек, читающий одни газеты… Мой отец, представитель старого поколения и вообще небольшой интеллектуал (он был бухгалтерским служащим и не так уж много учился в своей жизни), всегда говорил мне: читай третью страницу, там много интересного. Для него это чтение было своего рода общением с литературой. Конечно, третья страница, возможно, сейчас смотрелась бы анахронизмом, и все же жаль, что писатель не может больше размышлять в газете о жизни и смерти. Это будет уже не публицистика, а стихотворение в прозе.

Газеты вообще должны забыть о телевидении, а они вместо этого помещают все новости, связанные с ним, на первую страницу.

У нас говорят не о новой книге, а о суете вокруг нее. Или обязательно хотят взять интервью у автора. Но если я уже написал книгу, то с какой стати мне о ней что-то дополнительно рассказывать? Ясно, что об этой книге я расскажу хорошо, и в этом не будет ничего интересного. Вы много видели писателей, которые сказали бы: «То, что я написал, — дерьмо»?

Когда Гутенберг изобрел печатный станок, рабочий класс не бросился подписываться на отпечатанную им Библию. Но через сто лет простой люд уже читал ее именно в этом виде. Вспомните также и Лютера. Несмотря на сплошную безграмотность, его перевод Нового Завета циркулировал во всех слоях немецкого общества XVI века. Я уверен, что нам нужен Лютер Сети.

Мы стремительно движемся в сторону условного 1984 года, где место оруэлловских пролов занимают пассивные, телезависимые массы, не имеющие доступа к Интернету и не умеющие им пользоваться, даже если возникнет в том необходимость. Над ними располагается класс мелкобуржуазных пассивных пользователей – конторских служащих, диспетчеров в аэропортах и т.п. И, наконец, пирамиду увенчивают хозяева игры — номенклатура, в советском смысле слова. Это не класс в его традиционном марксистском виде; в номенклатуру входят как хулиганы-хакеры, так и чиновники с высоким положением. Одно у них общее: знание, обеспечивающее контроль. Наша задача – создать массовую номенклатуру.

Позавчера я просматривал сайты неонацистов. Если целиком полагаться на алгоритм поисковых систем, можно сделать вывод, что степень фашизации зависит от частотности употребления слова «наци». В то время как чаще всего оно употребляется как раз в антифашистских сайтах.

Если бы Маргарет Митчелл попала в Паутину, она написала бы «Поминки по Финнегану». Джойс, можно сказать, всегда пребывал в Сети. И никогда из нее не выходил.

Гипертрофированная публичность началась тогда, когда Кеннеди выиграл выборы у Никсона, опираясь не на свое бесспорное политическое превосходство, а благодаря приятной внешности, резко контрастировавшей с внешностью его соперника, не умевшего даже, как следует, побриться! Раньше, в мире без СМИ, у народа не было контакта со своими лидерами. Люди видели своего короля раз в жизни, когда после помазания на царство он объезжал свои владения и исцелял подданных от золотухи. Но как только политик стал появляться на людях, он превратился в актера. Честному политику сейчас очень трудно самому не быть обманутому системой.

Сегодня самые свежие свои идеи политики представляют на телевидении, а не в парламенте, хотя там они могли бы углубить и лучше аргументировать свои предложения. Здесь и начинается популизм. Отдавая предпочтение общению с прессой, политики сами сводят свои речи к одному единственному лозунгу. Такого рода упражнения стали обязательными. Отказаться от этих методов — значит поставить крест на своей политической карьере. На протяжении всего своего премьерского срока Берлускони постоянно противоречил сам себе, забывая о том, что обещал еще вчера. Но время в прессе несется так быстро, что подобная забывчивость даже поощряется. Именно для того, чтобы противостоять этой тенденции, я на всю свою жизнь остался в университете, ведь это особое место, где у молодежи воспитывают долгую память, неторопливость и чувство исторической хронологии.

При Буше США сделали огромный шаг назад в идеологическом плане. Страшно подумать, ведь всего несколько десятков лет назад, в 1940-х, собираясь воевать с японцами, американское руководство выясняло у антрополога Рут Бенедикт особенности их менталитета. Сейчас они гонятся за величием бывшей британской империи, и не считают нужным беседовать о чем-либо с крупными востоковедами перед тем, как развязать очередную войну на Ближнем Востоке.

Американцам кажется, что мир был создан из ничего, и все предыдущие памятники слова, всю накопленную веками мудрость они считают чисто европейским извращением. Принципы Энциклопедии, то есть совокупности знаний, которая в любом обществе играет двойную роль: сохранение памяти и отсеивание исторических анекдотов, в результате которых для потомков остаются лишь факты, в Америке уже не действуют. Царство интернета, предоставляющего нам доступ к куче, никак не классифицированных, элементов лишь ускоряет потерю исторической перспективы. Однако, избыток информации так же опасен, как и ее нехватка. Борхес показал в своем рассказе «Фюнес — чудо памяти», что можно умереть от гипермнезии, что переполненная память делает жизнь невыносимой.

Сколько людей развелось! Приблизительно 7 миллиардов на этой планете и почти все — угрюмый скот и мусор! Улицы переполнены. Автомагистрали переполнены. Кафе переполнены. Больницы переполнены. Тюрьмы забиты до отказа. Твой любимый парк превратился в террариум, где насекомые друг на друге упражняются в платоническом остроумие. Загородная зловонная свалка превратилась в твой дом. Банкноты обладают людьми (макулатура овладела мусором). Рак, СПИД — синонимы цивилизации. Ежечасно сотни тысяч выродков со вкусом оттягиваются на курортах. Ежеминутно сотни тысяч детей умирают от инфекций и голода, а в это время очередной поп-исполнитель, сошедший с конвейера, дает многочасовые интервью, поражая своими примордиальными жалобами и тривиальным примитивизмом. Тебя еще заботят проблемы мягкотелых деток среднего сословия с богатенькими родителями? О чем вообще может рассказать какой-нибудь клон Энтони Кидиса, кроме как о спрятавшихся венах? Поп-психологи устами телевидения рассказывают, как нужно действовать в ситуации, когда приставы из банка выбивают дверь, в надежде конфисковать как можно больше приобретенного тленного праха. Массовые братания в ток-шоу оканчиваются очередным раундом публичной порки (неизбежной кульминацией становится навозный мордобой мусора с мусором). В социальных сетях – настоящее отребье, спам-образы-людей. Светские рауты – впечатляющий фонтан денег и избранного мусора. Народ красиво отдыхает, называя все это благотворительностью, заботой об экологии, референдумом социальной трансформации, etc. Светские рауты в рамках выставочных пространств собирают огромное количество человекомусора – эрегированный гейзер банкнот, завуалированный под разговоры о состоянии современного арт-процесса. Народ красиво отдыхает, называя все это искусством. Куча долбанного мусора! Люди — это роботы, по схеме (мозгу) которых прошлись наждаком с самого рождения, а они только этому и рады. Они – не только хлам да труха на периферии вселенной, но и кладезь безумия, уродства, идиотизма. Я бы даже отдельно выделил этот нюанс: активно развлекающегося идиотизма, лишенного всякого вкуса. Как утверждает Симона Вейль, если в человеке и есть нечто по-настоящему хорошее, то разве что-то такое, о чем он и сам не подозревает.

Наличие хорошего вкуса передает ощущение неоспоримого превосходства и определяется в терминах отрицания: неприятие, вызванное резкой нетерпимостью к вкусам других людей. То, что вы смотрите, менее важно, чем то, что вы не смотрите. Условно говоря, имя режиссера\актера является индикатором характера продукта, рупором определенного класса. Если Алехандро Ходоровский – круто и православная боль. Если Джон Даль – вульгарный поп-корн, фу и нельзя. И это, стоит заметить, не господствующее доктринальное мнение, но догматическая истина. Что касается музыкальных вкусов: недостаточно иметь в вашей коллекции несколько пластинок King Crimson, очень важно, чтобы у вас не было дисков старика Бон Джови, который уже 30 лет поет одну и ту же песню. Наличие вкуса означает не только восхищение тем, что считается прекрасным, но также и презрение к тому, что является безвкусным (а также, стало быть, и к тем, кто не способен делать такие различия).

Поскольку вкусы основаны на проведении различий, ясно, что не каждый может иметь хороший вкус. Это концептуальная невозможность. Когда художественный стиль становится популярным (как произошло с Сальвадором Дали в США), он просто понижается в эстетических канонах. Популярность не служит знаком социального отличия. Хороший вкус движется в сторону менее доступных, менее знакомых массам стилей, об этом и пытается рассказать миру Александр Бард, говоря о парадигмальной смене и приходу к власти нетократов: по мере того, как информация становится ключевым товаром новой экономики, а мир тонет в океане хаотических информационных сигналов, все большую ценность приобретает существенное и эксклюзивное знание. Таким образом, хороший вкус — это позиционное благо. Один человек может иметь его только в том случае, если многие другие не будут его иметь.

Артисты разговорного жанра успешно убеждают тебя, что огромные корпорации, производящие тонны мусора, живут в надежде трахнуть твой кошелек или электронный счет, тем самым обрекая конкретно тебя на ложные выводы. Но взглянем на западные 60-е и предположим, что товары действительно служат средством проведения различий, это значит, что их ценность, по крайней мере, отчасти, определяется их эксклюзивностью. Поскольку не все имеют такие товары, то обладание ими дает владельцам возможность ощущать себя членами избранного клуба (сообщества тех, кто понимает) и дистанцирует от масс (тех, кто несведущ). Условно говоря, процессом потребления движет не желание подчиняться и соответствовать, а скорее желание занимать особое положение. Таким образом, конформизм и проведение различий всегда идут рука об руку — человек послушно следует установкам эксклюзивного клуба, чтобы отличаться от черни. Выходит, что ни монструозные корпорации виноваты в сложившейся ситуации, как многим хотелось бы думать, но каждый конкретный айдрочер в отдельности. Они лишь успешно зарабатывают деньги на желание отличаться. Они – молодцы, а ты – трижды трахнутый лопух.

В тех случаях, когда представители высших социальных классов все-таки употребляют «низкие» в эстетическом смысле товары, важно то, что они делают это с иронией. Пусть все знают: они понимают, что эти товары безвкусны. Почему фильмы студии «Трома» имеют такую бешенную популярность среди интеллектуалов, как думаешь? В этом — суть китча. Такое ироническое дистанцирование от низов позволяет пользоваться товарами низшего уровня, в то же время, избегая позора, связанного с их выбором. Дистанцирование позволяет сделать так, чтобы их не перепутали с невеждами, которым нравятся песни Михаила Круга. Потребитель китча, обычно посредством гиперболического стиля, показывает всем, что он «шутит», и таким образом сохраняет чувство превосходства, которое возносит или «эстетизирует» потребляемые им товары. Преодоление границ высокого и низкого стало решительным шагом эстетизации медийного мира, но вот незадача: эстетическое теперь уже ничего не выражает — ни вне человека, ни внутри его.

Агрокультура — источник производства, как такового; она включает в себя его неотъемлемые черты и способность деформировать жизнь и сознание. Сама земля становится инструментом производства, а виды растений — его объектами. Неважно какие — дикорастущие или одомашненные, кустарники или зерновые — все они говорят об этой двойственности, которая калечит самое естество нашего существования, относительно быстро наполняя его деспотизмом, войной и истощением развитой цивилизации, довлеющими над большей частью бывшего единства с природой. Форсированный марш цивилизации, который Адорно назвал «допущением иррациональной катастрофы в самом начале истории», которую Фрейд считал «чем-то навязанным оппозиционному большинству», в котором Стенли Даймонд обнаружил лишь «призывников, но не добровольцев», был продиктован агрокультурой. Мирча Элиаде совершенно верно писал, что ее появление «вызвало потрясения и духовный распад», значение которых современный человек не в состоянии представить.

«Выровнять, стандартизировать человеческий пейзаж, сгладить неровности и исключить любые неожиданности» — эти слова Эмиля Чорана превосходно иллюстрируют логику агрокультуры, конца жизни, как чувственной деятельности, воплощения и источника разрозненного существования. С того момента, когда земледелие стало культурой, уровень искусственности стал неуклонно повышаться, а вместе с ним начало увеличиваться количество работы: одомашнивая животных и окультуривая растения, человек неизбежно одомашнивал самого себя.

Историческое время, как и агрокультура, не является чем-то присущим человеческому обществу, но лишь навязанным по отношению к действительности. Временное измерение или история — есть репрессивная функция, в основе которой лежит производство или агрокультура. Жизнь охотника-собирателя была анти-временной в своей одновременной и непринужденной открытости; а жизнь земледельца порождает чувство времени, благодаря последовательности заданий и направленной рутине. Когда разнообразие палеолитической жизни сдало позиции перед буквальной обособленностью агрокультуры, время заявило свое право на власть и получило широкое распространение среди людей, принадлежащих к ограниченному пространству. Оформленные временные ориентиры — церемонии с фиксированными датами, наименование дней и т.д. — являются ключевыми в упорядочении мира производства; точно также график производства, календарь являются неотъемлемой частью цивилизации. И наоборот, не только индустриальное общество было бы невозможно без временных графиков, но и исчезновение агрокультуры (основы всего производства) стало бы концом исторического времени.

Репрезентация начинается с языка, средства сдерживания желания. При замене самостоятельных образов вербальными символами жизнь редуцируется и подпадает под строгий контроль; весь прямой, неопосредованный опыт относится к этой высшей категории символического выражения — языку. Язык расчленяет и организовывает действительность, как выразился Бенджамин Уорф, и эта сегментация природы — аспект грамматики — устанавливает предпосылки для появления агрокультуры. Джулиан Джейнс в сущности заключил, что лингвистический склад ума привел непосредственно к агрокультуре. Вне сомнений, что кристаллизация языка в письменности, появившейся в большей степени благодаря нужде в ведении записей земледельческих сделок, является знаком того, что цивилизация началась.

В не-торговой, равноправной традиции охотников-собирателей, основой которой было, как часто отмечается, совместное пользование, в числе не было необходимости. Не существовало основания для того, чтобы стремиться к количеству, не было причин разделять то, что было целым. Это продолжалось ровно до тех пор, пока в полной мере не проявилась культурная концепция одомашнивания животных и окультуривания растений. Два основных покровителя числа явственно свидетельствуют о своем альянсе с раздельностью и правом собственности: Пифагор, ключевая фигура весьма влиятельного религиозного культа числа, и Эвклид, отец математики и науки, чья геометрия изначально служила для измерения пространства из соображений собственности, налогообложения и рабского труда. Одна из ранних форм цивилизации — сообщество, живущее под руководством вождя, — повлекла за собой установление линейной ранговой упорядоченности, где каждому из членов отводилось строгое числовое место. Вскоре после установления противоестественной линейности плуговой культуры появилась бескомпромиссная 90-градусная квартальная планировка ранних городов, чья настойчивая упорядоченность сама по себе являет репрессивную идеологию. Культура, получившая теперь в свое распоряжение число, стала еще более ограниченной и безжизненной.

Искусство также в своем отношении к агрокультуре выделяет оба этих института. Оно появляется в качестве средства интерпретации и подчинения действительности, рационализации природы и подчиняется тем же самым правилам, которые являются характерными для агрокультуры. Например, до-неолитические пещерные рисунки — яркие и смелые — возвышают энергичность животной грации и свободы. Неолитическое же искусство земледельцев и пастухов застывает в художественных формах; Франц Боркенау назвал керамику той эпохи типичным образцом «ограниченной и робкой мешанины материалов и форм». Вместе с агрокультурой искусство также лишилось своего многообразия и было стандартизировано до геометрических чертежей, стремящихся к вырождению в скучные шаблонные образы — идеальное отображение стандартизированной, ограниченной и строго следующей правилам жизни. В искусстве палеолита отсутствовали изображения людей, убивающих друг друга, в то время как в неолитический период навязчивая идея изображения противоборства между людьми только усиливалась, а сцены сражений стали вполне обычным явлением.

Время, язык, число, искусство и все остальные феномены культуры, которые предшествуют и ведут к агрокультуре, основываются на символизации. Так же как независимость предшествует одомашниванию и само-одомашниванию, рациональное и социальное предшествуют символическому.

Производство пищи, как неизменно и с благодарностью признается, «позволило развиться культурному потенциалу человека, как вида». Но что это за стремление к символическому, к совершенствованию и установлению деспотических форм? Это увеличивающаяся возможность овеществления, посредством которого живое становится материальным, подобным вещи. Символы — это нечто большее, чем фундаментальные единицы культуры; они являются фильтрующими устройствами, которые отделяют нас от нашего опыта. Они классифицируют и упрощают «для того, чтобы покончить с бременем сочетания одного опыта с другим, которое иначе было бы просто невыносимым», как говорится в знаменитой фразе Лики и Льюина.

Таким образом, культура обусловлена императивом реформирования и подчинения природы. Искусственная окружающая среда, которая и является агрокультурой, стала в этой схеме центральным посредником вместе с символизмом объектов, которыми можно манипулировать в построении отношений господства. Порабощается не только внешняя среда: до появления земледелия общение происходило «лицом к лицу», что очень серьезно ограничивало возможности господства как такового, в то время как культура расширяла и узаконивала их.

Вполне возможно, что уже в период палеолита объекты и понятия были связаны с определенными формами и названиями, основываясь на методе символизации, но в весьма непостоянном, кратковременном и, вероятно, игровом смысле. Стремление к одинаковости и стабильности, которое можно обнаружить в агрокультуре, означает, что символы стали такими же неподвижными и постоянными, как и земледельческая жизнь. Под знаком разделения труда регуляризация, установка законов и технологическая дифференциация влияют на укрепление и продвижение символизации. Агрокультура завершает переход к символу и вирус отчуждения побеждает по-настоящему свободную жизнь. Это победа культурного контроля; как писал антрополог Маршалл Салинз, «количество работы на душу населения увеличивается вместе с развитием культуры, а количество свободного времени — уменьшается».

Сегодня единственные выжившие сообщества охотников/собирателей населяют наименее «экономически выгодные» регионы планеты, куда не проникла агрокультура: снежные просторы инуитов или же пустыни австралийских аборигенов. При этом отказ от монотонной земледельческой работы даже в неблагоприятных условиях приносит свой результат. Народы хадзапи (Танзания), тасадай (Филиппины), кунг (Ботсвана), сан (пустыня Калахари) являются доказательством выводов Хоула и Флэннери о том, что «ни у кого на Земле нет столько свободного времени, чем у общества охотников и собирателей, которые проводят его в играх, разговорах и отдыхе». По данным Ричарда Ли, племя сан с легкостью перенесло серьезную многолетнюю засуху, в отличие от занимавшихся земледелием соседних племен, которые умирали от голода. Сервис правильно охарактеризовал эти условия как «крайнюю простоту технологии и отсутствие контроля над окружающей средой». Однако незамысловатые палеолитические методики были, в своем роде, «продвинутыми». Основной техникой приготовления пищи была варка на пару при помощи нагревания камней в специально вырытых для этой цели ямах. Этот способ намного древнее, чем любые гончарные изделия, чайники или корзины (на самом деле, этот отказ от сосудов — ориентация на отсутствие излишков и невозможность обмена). Кроме того, это еще и самый правильный, с точки зрения питания, способ приготовления, намного более здоровый, чем, например, варка пищи в воде. Или же возьмите способы изготовления каменных орудий, например, длинных и исключительно острых ножей «лавровый лист», искусно обтесанных, но прочных. Их невозможно воспроизвести при помощи современных производственных технологий.

Образ жизни охотников и собирателей представляет собой самое удачное и долговечное приспособление к условиям жизни, которого достиг человек за всю свою историю. Такие случающиеся время от времени до-агрокультурные явления, как интенсивное собирание пищи или же систематическая охота на животных одного и того же вида, указывают на неминуемый крах системы приятного времяпрепровождения, которая оставалась статичной на протяжении долгого времени только из-за того, что она приносила удовольствие. Агрокультурная «нищета и однообразная работа, длящаяся весь день», по словам Кларка является двигателем культуры, «рациональной» только в своей постоянной неустойчивости и логическом продвижении к еще большему разрушению, как будет показано ниже.

Несмотря на то, что в термине «охотник-собиратель» следует поменять местами слова (как уже и сделало немалое количество современных антропологов), так как было признано, что собирательство дает намного больше шансов на выживание, чем охота, сущность последней резко контрастирует с одомашниванием животных. Отношения между охотником и диким зверем — независимым, свободным и даже равным — качественно отличаются от отношений земледельца или пастуха к своему покоренному имуществу, над которым он безраздельно властвует.

Доказательства стремления к навязыванию порядка и порабощению можно обнаружить в принудительных обрядах и табуировании не-чистого в зарождающейся религии. В структуре окончательного покорения мира, одной из основ которого является агрокультура, исключена любая двусмысленность, а таким понятиям, как «чистое» и «не-чистое» даны строгие, обязывающие определения.

Леви-Стросс определил религию, как антропоморфизм природы; первичная одухотворенность была связана с природой, без наложения на нее каких-либо оценок или же характерных черт культуры. Священное обозначает отчужденное, а ритуал и формализация, которые еще в большей степени отдалены от ежедневной деятельности и находятся под контролем шаманов и жрецов, тесно связаны с иерархией и институтом власти. Религия появилась для того, чтобы обосновать и узаконить культуру с помощью «высшей» системы реальности. Еще больше она, обладая функцией сплочения общества, востребована агрокультурой для удовлетворения своих неестественных потребностей.

В неолитическом поселении Катал-Хююк в Анатолии (Турция) одна из трех комнат была предназначена для отправления ритуалов. Пахота и посев, согласно Буркерту, рассматривались как ритуальное самоотречение, форма систематического подавления, сопровождаемая жертвоприношением. Что же касается жертвоприношения, которое есть не что иное, как убийство одомашненных животных (или даже людей) в ритуальных целях, то оно весьма распространено в агрокультурном обществе и встречается только в нем.

Некоторые крупнейшие неолитические религии часто пытались символически восстановить нарушенное агрокультурой единение с природой посредством мифологии матери-земли, однако, стоит ли говорить о том, что для воссоздания прежнего единства не было сделано ничего. Центральными мифами также являются мифы о плодородии: египетский Осирис, греческая Персефона, ханаанский Ваал, новозаветный Иисус — смерть и воскрешение этих богов свидетельствуют о выносливости почвы, не говоря уже о человеческой душе. Первые храмы обозначили появление космологических систем, основанных на модели Вселенной как арены одомашнивания животных или же скотного двора, что, в свою очередь, послужило оправданием подавления человеческой независимости. В то время как пред-цивилизованное общество, по словам Редфилда, «было объединено по большей части не провозглашаемой, но непрерывно реализуемой этической концепцией», религия, поместив моральный кодекс под контроль общественного управления, стала инструментом создания граждан.

Одомашнивание положило начало производству, еще больше углубило разделение труда и заложило основу расслоения общества. Результатом всего этого стало значительное изменение, как характера существования человека, так и его развития, омрачившееся еще большим количеством работы и насилия. Недавние исследования Тернбулла, который изучал племя мбути (пигмеев), не занимающихся сельским хозяйством, полностью опровергают миф о том, что охотники-собиратели жестоки и агрессивны: если пигмеи кого-либо убивают, они делают это без всякой враждебности, но даже с некоторой долей сожаления. Война неразрывно связана с формированием цивилизации или же созданием государства.

Древние народы не воевали за территории, где несколько отдельных групп могли сосуществовать, занимаясь собирательством и охотой. По крайней мере, борьба «за территории» не упоминается в этнографической литературе и вряд ли происходила в доисторическое время, учитывая то, что ресурсов было гораздо больше, чем сейчас, а контакт с цивилизацией отсутствовал.

В самом деле, у этих народов не было понятия о частной собственности, а метафорическое высказывание Руссо о том, что расслоение общества началось тогда, когда человек, вспахав поле, сказал «Эта земля моя» и нашел людей, поверивших ему, по существу верно. «Понятий моего и твоего, которые есть корни всех бед, у них нет», говорится в докладе Пьетро 1511 года, повествующем о встрече с аборигенами во время второго путешествия Колумба. Сотни лет спустя оставшиеся в живых коренные жители Америки спрашивают: «Продать Землю? Почему бы тогда не продать воздух, облака, океан?» Агрокультура создает и поддерживает идею собственности; подумайте над корнем «longing» (англ. «сильное желание чего-либо») в слове «belongings» (англ. «собственность») — складывается впечатление, что оно составлено, чтобы выразить чувство утраты.

До появления агрокультуры работы, как отдельной категории жизни, не существовало. Человек довольно быстро смог приковать себя кандалами к посевам и стаду. Производство пищи одержало победу над полным или же частичным отсутствием ритуала и общественной иерархии и внедрило такие цивилизованные занятия, как вынужденная работа или постройка храмов. Здесь мы видим настоящий «картезианский раскол» между внутренней и внешней действительностью, разделение, в соответствии с которым природа становится всего лишь объектом, который должен быть «обработан». На этой способности к оседлому и рабскому образу существования основывается вся сверхструктура цивилизации вместе с ее нарастающей репрессивной функцией.

Насилие мужчин над женщинами также возникло с появлением агрокультуры, которая свела роль женщины к деторождению и функции вьючного животного. В до-земледельческую эпоху равноправие касательно добывания пищи, по словам Элеанор Ликок, «всецело относилось как к женщинам, так и к мужчинам», благодаря независимости заданий и тому факту, что решения принимались теми, кто эти задания выполнял. В отсутствие производства и монотонной работы, которая бы подходила для детей, как, например, прополка сорняков, женщине не вменялось в обязанность обременительная рутина по непрерывному снабжению общества детьми.

Когда Бог изгнал людей из Эдемского сада, обрекая их на вечное возделывание земли (Быт. 3, 23), Он сказал женщине: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Быт. 3, 16). Точно также в первом из известных нам записанном кодексе законов Шумерского царя Ур-Намму говорится, что всякой женщине, удовлетворившей свои желания вне брака, полагается смертная казнь. Поэтому Уайт совершенно обоснованно сказал, что женщины, «когда люди оставили простую жизнь охотников и собирателей, потеряли родственные связи с мужчинами», а Симона де Бовуар видела в культурной идентичности плуга и фаллоса подходящий символ угнетения женщин.

Когда животные превратились в неповоротливые машины по производству мяса, идея становления «одомашненным» распространилась и на людей, выдернув с корнем понятие свободы из человеческого естества во имя работы по окультуриванию и эксплуатации. Как обнаружила Райс, в Шумере — первой цивилизации — в самых ранних городах были хозяйства с характерной для них развитой организацией, а также разделением труда. С этого момента цивилизация начала настоятельно требовать человеческого труда и массового производства пищи, зданий, войны и власти.

Для греков работа была ничем иным, как проклятием. Слово, обозначающее работу, — «ponos» имеет один корень с латинским словом «poena» (скорбь). Известное ветхозаветное проклятие, обрекшее людей на возделывание земли и изгнание из Эдемского сада (Быт. 3, 17-18) напоминает нам о происхождении работы. Как сказал Мамфорд, «Подчинение, повторяемость, упорность были ключами к этой [неолитической] культуре… неутомимая способность к труду». Согласно Полу Шепарду, в этом однообразии и пассивном послушании и ожидании в крестьянине рождается «глубоко скрытое возмущение, грубая смесь правильности и серьезности, а также отсутствие юмора». К характерным чертам, широко распространенным среди одомашненных земледельцев, можно также добавить стоическую нечувствительность и неотделимое от религиозной веры отсутствие воображения, угрюмость и настороженность.

Несмотря на то, что по своей природе производство пищи включает в себя скрытую готовность к политическому доминированию, а цивилизованная культура с самого начала была собственным механизмом пропаганды, это изменение сопровождалось монументальной борьбой. Книга Фреди Перлмана «Против ЕГО-истории, против Левиафана!» не имеет равных в этом вопросе; в ней получают широкое развитие наблюдения Тойнби о «внутреннем» и «внешнем пролетариате», неудовлетворенности внутри и вне цивилизации. Однако, не смотря ни на что, на пути развития земледелия от палки для копания до плуговой агрокультуры и полностью дифференцированных ирригационных систем, произошел неизбежный и едва ли не тотальный геноцид охотников и собирателей.

Появление хранилищ и излишков производства — часть одомашненного стремления к контрроллю и неподвижности, один из аспектов склонности к символизации. Избыток — это бастион на пути природы, принимающий форму стадных животных и амбаров. Хранящееся на складе зерно было самым первым эквивалентом, самой ранней формой капитала. Только с возникновением состояния в виде непортящегося зерна, появляется иерархия труда и социальные классы. Несмотря на то, что дикорастущие злаки были и раньше (кстати, в дикорастущей пшенице содержится 24% протеина, а в окультуренной — только 12%), культурная тенденция была совершенно иной. Краеугольным камнем цивилизации и ее городов является как зернохранилище, так и символизация.

Тайна возникновения агрокультуры кажется еще менее постижимой в свете недавнего отказа от существовавшего долгие годы представления о том, что в прежнюю эпоху царили враждебность по отношению к природе и отсутствие свободного времени. Орм писал: «Теперь уже никто не мог предположить, что древний человек занимался окультуриванием растений и одомашниванием животных для того, чтобы избежать тяжелой работы и голода. Наоборот, истинным оказалось совсем противоположное, а появление сельского хозяйства стало концом невинности». Долгое время вопрос стоял таким образом: «Почему агрокультура не появилась в человеческой эволюции раньше?» Совсем недавно мы узнали, что агрокультура, по словам Коэна, «не проще охоты и собирательства, а та пищевая база, которую она предоставляет, не отличается ни более высоким качеством, ни более приятным вкусом, а, кроме того, не является в большей степени гарантированной». Таким образом, единогласно ставится другой вопрос: «Почему вообще появилось сельское хозяйство?»

Выдвигалось множество теорий, однако, ни одна из них не является убедительной. Чайлд и некоторые другие утверждают, что увеличение народонаселения заставило человека вступить в более тесный контакт с другими видами, что привело к одомашниванию животных и необходимости производства для того, чтобы прокормить дополнительное количество людей. Однако ранее было совершенно ясно показано, что увеличение народонаселения не предшествует сельскому хозяйству, но является результатом его появления. По заключению Флэннери, «нет никаких доказательств того, что ответственность за возникновение агрокультуры лежит на перенаселении». Согласно другой теории, в конце плейстоцена (около 11 тысяч лет назад) произошло глобальное изменение климата, что стало крахом мира охотников и собирателей и привело к разведению отдельных уцелевших видов животных и растений. Недавно открытые методы датировки помогают опровергнуть этот довод: такого изменения климата, вследствие которого мог возникнуть новый способ существования, не было. Более того, существует множество примеров, которые показывают, как агрокультура принималась или отвергалась в различных климатических поясах. По еще одной крупной гипотезе сельское хозяйство возникло, когда человек случайно обнаружил или открыл, — как будто ранее этого не случалось, — что пища вырастает из проросших семян. Эта теория особенно слаба с той точки зрения, что, по-видимому, человек палеолита обладал поистине неисчерпаемыми знаниями о флоре и фауне за десятки тысяч лет до появления агрокультуры.

Вывод Карла Сауэра о том, что «сельское хозяйство возникло не из-за увеличения или же хронической нехватки пищи» кажется вполне обоснованным и фактически опровергает все предыдущие теории. Остается только версия, которую высказали Хан, Исаак и другие, которая заключается в том, что производство пищи началось на базе религиозной деятельности. Эта гипотеза является наиболее правдоподобной.

Известно, что овцы и козы, первые одомашненные животные, широко использовались в религиозных церемониях и содержались на огороженных полях в качестве объекта жертвоприношений. Кроме того, у овец, до момента их одомашнивания, не было шерсти, подходящей для ткачества. В юго-восточной Азии и на восточном Средиземноморье — первых очагах цивилизации — куры, согласно Дарби, «использовались скорее в ритуалах и жертвоприношениях, чем в качестве пищи». Сауэр добавляет, что «кладка яиц и поставка мяса» прирученных птиц «это довольно поздние результаты их одомашнивания». Дикий рогатый скот был агрессивным и опасным; нельзя было предвидеть ни покорности быков, ни их видоизменения в результате кастрации. Коров начали доить столетия спустя после их поимки, а изображения рогатого скота говорят нам о том, что первоначально их использовали во время религиозных процессий, впрягая в телеги.

Окультуривание растений, произошедшее впоследствии, имеет, насколько известно, похожую историю. Взять, например, Новый Свет, где кабачки и тыквы использовались в качестве церемониальных трещоток. Йоханнессен обсуждал религиозные и мистические мотивы, связанные с возделыванием кукурузы, главной зерновой культуры Мексики и центрального символа ее местной неолитической религии. Андерсон также исследовал селекцию и развитие особых типов окультуренных растений, имеющих магическое значение. К вышесказанному мне хотелось бы добавить, не вдаваясь в детали, что шаманы имели достаточно власти для того, чтобы ввести земледелие посредством культивации и посадки растений, используемых в религиозных и ритуальных целях.

Несмотря на то, что теория о религиозном объяснении возникновения агрокультуры полностью не доказана, она подводит нас, на мой взгляд, ближе к истинным причинам зарождения производства — этой нерациональной, культурной силы отчуждения, распространившейся в виде категорий времени, языка, числа и искусства, и, в конце концов, заключившей в тиски земледелия физическую и внутреннюю жизнь человека. «Религия» является слишком узким концептуальным представлением об этой инфекции и ее развитии, а доминирование — слишком громоздким и всеобъемлющим, чтобы быть единственным следствием патологии, которой является религия.

Однако, культурные ценности контроля и единообразия, являющиеся частью религии, с самого начала являлись, вне всяких сомнений, и частью агрокультуры. Зная, что разновидности кукурузы очень легко переопыляются, Андерсон изучал весьма примитивных земледельцев Ассам из племени нага, а также кукурузу, которую они выращивали. Оказалось, что их растения не отличались друг от друга. Тем самым нага, верные чистоте культуры, доказывают ее совершенство с момента возникновения производства. Им удалось сохранить кукурузы непереопыленной, «исключительно благодаря фанатичной приверженности идеалу». Данный пример иллюстрирует тесное сближение культуры и производства в феномене одомашнивания, а также его результаты: подавление и работу.

Скрупулезный контроль над чистотой вида растений находит свои параллели и в одомашнивании животных, которое также противостоит естественному отбору и воссоздает управляемый органический мир на качественно более низком, искусственном уровне. Как и растения, животные — это всего лишь вещи, которыми можно манипулировать; корова, например, представляется чем-то вроде машины по переработке травы в молоко. В процессе преобразования животные были лишены свободы и превратились в беспомощных паразитов, чье существование стало полностью зависеть от человека. Как правило, у одомашненных животных размер головного мозга имеет тенденцию к уменьшению, так как их разводят с той целью, чтобы они тратили всю свою энергию на рост, а не на активность. Они стали мирными и инфантилизированными. Возможно, их стандартизировали по образцу овец, самых одомашненных из всех стадных животных; выдающаяся сообразительность диких овец полностью отсутствует у их прирученных сородичей. Социальные отношения между одомашненными животными сведены до грубых жизненно необходимых основ. Нерепродуктивная часть их жизненного цикла доведена до минимума, процесс ухаживания сокращен, а способность животного узнавать представителей собственного вида чрезвычайно ослаблена.

Земледелие также создало потенциал для быстрого уничтожения окружающей среды, и новая власть, господствующая над природой, очень скоро начала превращать зеленую мантию, в которую были облачены места зарождения цивилизации, в бесплодные мертвые зоны. Как полагает Зойнер, «С начала неолита огромные пространства земли меняли свой облик, неизменно становясь все более засушливыми». Сейчас пустыни занимают большую часть территорий, где когда-то процветали очаги высокой цивилизации, и существует множество исторических свидетельств, что эти ранние образования неизбежно уничтожали окружающую среду.

По всему средиземноморскому бассейну и в граничащих с ним Ближнем Востоке и Азии агрокультура превратила гостеприимные, покрытые буйной растительностью земли в истощенные, сухие и скалистые районы. Платон в «Критиасе», говоря об обезлесении Греции и вспоминая прежнее изобилие, описывал Аттику, как «скелет истощенного недугом тела». Выпас коз и овец, первых одомашненных жвачных животных, явился основным фактором опустынивания Римской и Месопотамской Империй, а также причиной того, что Греция, Ливан и Северная Африка практически лишились травяного покрова.

В последнее время появляется все больше и больше информации о еще одном непосредственном аспекте агрокультуры, касающемся физического здоровья ее субъектов. Исследования Ли и Девора показали, что «пища и общее состояние здоровья у собирателей были гораздо лучше, чем у землепашцев, а голод и хронические заболевания случались гораздо реже». Со своей стороны Фарб пришел к выводу, что «производство обеспечивает человека питанием более низкого качества, так как в его основе лежит ограниченное количество видов пищи. Кроме того, оно является менее надежным из-за болезней растений и превратностей погоды, а также более затратным с точки зрения человеческого труда».

В новой сфере палеопатологии пришли к еще более впечатляющим заключениям; например, Эйнджел подчеркивает, что «резкое ухудшение питания и развития было вызвано тем, что человек перестал заниматься собирательством, но стал производить пищу». Кроме того, был также пересмотрен срок человеческой жизни человека. Несмотря на то, что испанские очевидцы еще в XVI веке сообщали об индейских мужчинах, проживавших на территории современной Флориды, которые видели свое пятое поколение, долгое время считалось, что древние люди умирали в 30-40 лет. Робсон, Бойден и другие прояснили ситуацию касательно средней продолжительности жизни, обнаружив, что существующие сейчас охотники и собиратели, страдающие от ран и серьезных инфекций, часто переживают своих цивилизованных современников. Срок жизни человека увеличился совсем недавно, в индустриальную эпоху, и сейчас многие признают тот факт, что во времена палеолита, когда миновали определенные угрозы, люди были долгожителями. ДеВри совершенно правильно пришел к выводу, что кривая продолжительности человеческой жизни резко упала, когда человек столкнулся с цивилизацией.

«Туберкулезу и диарее пришлось ждать, когда появится земледелие; кори и бубонной чуме — когда появятся большие города», — писал Джаред Даймонд. Малярия — возможно, единственная болезнь, убивавшая людей в огромнейших масштабах, — и практически все остальные инфекционные заболевания — наследники агрокультуры. Алиментарные болезни и болезни, связанные с вырождением, появились, по большому счету, когда вступили во власть одомашнивание и культура. Рак, тромбоз венечных сосудов, малокровие, зубной кариес и умственные помешательства — одни из немногих признаков агрокультуры; раньше женщины рожали намного проще и с меньшей болью либо вообще безболезненно.

Все органы чувств работали гораздо лучше. Аборигены из племени кунг сан, по свидетельству Г.Р. Поста могли услышать одномоторный самолет за 79 миль, и многие из них видели невооруженным глазом четыре луны Юпитера. Харрис и Росс пришли к заключению, что «по сравнению с охотником-собирателем, общее снижение качества и, возможно, уменьшение срока жизни человека, занимающегося земледелием» не изучено до конца.

Одной из самых устойчивых и глобальных идей является идея Золотого Века невинности, который был до того, как началась история. Например, Гесиод упоминал о «почве, которая поддерживала жизнь человека, давая ему богатый урожай и не требуя тяжелого труда». Совершенно очевидно, что Эдем был родиной охотников и собирателей, а исторические изображения рая, должно быть, были вызваны развенчанием иллюзий землепашцев об утерянном веке свободы и относительной беззаботности.

История цивилизации показывает нарастающее исключение природы из человеческого опыта, которое отчасти характеризуется сужением выбора пищи. Согласно Руни, до-исторические народы питались более чем 1500 видами диких растений, в то время как, по словам Венке, «вся цивилизация была основана на выращивании одного (или более) вида из всего лишь шести разновидностей растений: пшеница, ячмень, просо, рис, кукуруза и картофель».

Поразительно, но факт, что на протяжении столетий «количество съедобных растений, — как показывает Пайк, — в действительности потребляемых в пищу, неуклонно сокращалось». Существование людей, населяющих планету, сейчас зависит от всего лишь двадцати сортов растений, причем их природные виды заменяются искусственными гибридами, а генетический фонд этих растений становится все менее и менее разнообразным.

Многообразие пищи имеет тенденцию к нивелированию или же полному исчезновению, в то время как процент производимой пищи увеличивается. В настоящее время совершенно одинаковые продукты питания распространяются по всему миру: похоже, что очень скоро инуиты-эскимосы и африканские аборигены будут потреблять в пищу порошковое молоко, сделанное в Висконсине или же замороженные рыбные палочки, произведенные на одном и том же шведском заводе. Несколько крупнейших мультинациональных компаний, таких как «Юнилевер», крупнейший в мире пищевой концерн, руководят всеобъемлющей системой услуг, целью которой является не обеспечение едой и даже не поддержание жизни, а принуждение всего мира к все увеличивающемуся потреблению вымышленных, преобразованных видов продукции.

Когда Декарт провозгласил моральный принцип, заключающийся в том, что всесторонняя эксплуатация материи с ЛЮБОЙ целью является обязательством человека, наше отделение от природы фактически завершилось, и была создана база для начала Индустриальной революции. 350 лет спустя этот же дух вселился в Жана Ворста, куратора французского Музея естественной истории, который заявил, что наш вид, «благодаря интеллекту», больше не может вернуться в отправную точку цивилизации и снова стать частью естественной среды. Затем он добавляет: «Так как земля в своем первобытном состоянии не приспособлена для нашей экспансии, человек обязан заковать ее в кандалы, чтобы выполнить предназначение своей судьбы», блестяще выразив тем самым первичную настойчивую идею агрокультурного империализма.

Первые фабрики буквально скопировали агрокультурную модель, еще раз доказав, что в основе массового производства лежит земледелие. Мир природы необходимо разрушить и принудить к работе. Можно представить себе среднеамериканские прерии, где поселенцам приходилось в первый раз впрягать по шесть быков, чтобы плуг смог прорезать почву. Или же вспомнить сцену из фильма «Осьминог» Фрэнка Норриса, вышедшего на экраны в 1870 году, где по долине Сан-Хоакина тащат многокорпусный плуг, похожий на «колонну действующей артиллерии», который делает сразу 175 борозд.

Сейчас вся органика, вернее то, что от нее осталось, полностью механизирована под управлением нескольких нефтехимических корпораций. Их искусственные удобрения, пестициды, гербициды и практически исключительная монополия на мировой семенной фонд задают тон всей сфере деятельности, которая объединяет производство пищи — от выращивания до потребления. Несмотря на то, что Леви-Стросс был прав, когда говорил, что «цивилизация производит монокультуру, как сахарную свеклу«, со времен Второй мировой войны стал доминировать курс на полностью синтетические продукты.

Агрокультура берет из земли гораздо больше органических веществ, чем возвращает, и эрозия почвы является основной характеристикой монокультуры однолетних растений, стимуляция роста которых сопровождается разрушительными последствиями для земли. Хлопок, соя, а также кукуруза, чье нынешнее окультуренное существование зависит исключительно от агрокультуры, наносят особенный ущерб. Рассел Смит назвал кукурузу «убийцей континентов… и одним из самых злостных врагов будущего человека». Один бушель кукурузы из Айовы стоит эрозии двух бушелей почвенных слоев, что совершенно четко выявляет широкомасштабное промышленное уничтожение сельскохозяйственных районов. Длительное использование почвы под выращивание одного вида растений, сопровождающееся массированным применением химикатов и отказом от применения компоста или же перегноя совершенно очевидно еще больше повысило степень износа почвы и ухудшения ее качества.

Господствующая методика земледелия заключается в том, что земля нуждается в массированном внедрении химикатов под наблюдением специалистов, чья цель максимизировать производство. С этой точки зрения искусственные удобрения и другие средства исключают необходимость комплексного жизненного цикла почвы и на самом деле превращают ее в чистый инструмент производства. Перспектива технологии — это тотальный контроль, целиком и полностью изобретенная окружающая среда, попросту подменяющая естественный баланс биосферы.

Тем не менее, на закупку гигантского количества монокультурной продукции, начинающей ухудшаться, тратится все больше и больше энергии, не говоря уже о токсическом загрязнении почвы, подземных вод и пищи. Департамент агрокультуры США сообщает, что ежегодно в стране подвергается эрозии два миллиона тонн пахотной земли. По оценкам Государственной Академии наук более одной трети пахотной земли потеряно навсегда. Следствием экологического дисбаланса, вызванного выращиванием одного и того же вида растений и применением синтетических удобрений, стало огромное увеличение вредителей и заболеваний растений; со времен Второй Мировой войны потеря урожая из-за насекомых увеличилась в два раза. Технология отвечает, конечно же, еще большим количеством синтетических удобрений, а также уничтожителями сорняков и вредителей, тем самым еще больше отягощая преступление против природы.

Еще одним послевоенным феноменом стала Зеленая Революция, заявленная в качестве спасения доведенных до нищеты стран «третьего мира» с помощью американского капитала и технологий. Но вместо того, чтобы накормить голодающих, Зеленая Революция выгнала миллионы жертв программы, поддерживающей крупные корпоративные фермы, с пахотных земель Азии, Латинской Америки и Африки. Результатом стала чудовищная технологическая колонизация, поставившая мир в зависимость от капиталоемкого сельскохозяйственного бизнеса и уничтожившая прежние земледельческие общины. Появилась нужда в обширных затратах ископаемого топлива и, в конце концов, эта колонизация обернулась беспрецедентным насилием над природой.

Опустынивание, или потеря почвы вследствие агрокультуры, неуклонно увеличивается в масштабах. Каждый год по всему миру территория, равная двум Бельгиям, становится пустыней. Одним из факторов, усиливающих осушение земли, является гибель тропических лесов; за последние тридцать лет половина из них была стерта с лица Земли. В Ботсване последний участок дикой местности во всей Африке исчез точно так же, как амазонские джунгли и половина центрально-американских тропических лесов, высвободив место преимущественно для разведения крупного рогатого скота, идущего на американские и европейские рынки гамбургеров. Осталось несколько регионов, которых не коснулась вырубка лесов; это те места, куда сельское хозяйство не хочет идти. В США продолжается уничтожение земли на территории гораздо большей, чем та, которую занимали тринадцать первых колоний, однако соразмерной по площади тем областям в Африке, где в середине 80-х случился сильнейший голод и точно так же один за другим исчезали виды животных и растений.

Возвращаясь к животным, вспоминаются строки из Бытия, где Бог сказал Ною: «Да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, все, что движется на земле, и все рыбы морские; в ваши руки отданы они» (Быт. 9, 2). Как описывается в широком ряде литературных работ, когда на недавно открытые территории впервые прибывает производственный авангард, дикие млекопитающие и птицы не испытывают какого-либо страха перед исследователями. Однако, сознание человека, подвергшееся воздействию агрокультуры, о чем так точно было предсказано в отрывке из Библии, проецирует преувеличенное убеждение в свирепости диких животных, которое из постепенного отчуждения и потери контакта с животным миром перерастает в необходимость доминирования над ним.

Судьба домашних животных предопределена в соответствии с тем фактом, что технологи агрокультуры, желая усовершенствовать свои системы производства, всегда стремятся к модели фабрики. Природное исключено из подобной системы, так как все чаще и чаще домашних животных держат практически в неподвижном состоянии на протяжении всей их изуродованной жизни, в тесной, целиком искусственной среде. Например, миллиарды кур, свиней и телят уже даже не видят дневного света, не говоря уже о выгуле на полях — полях, ставших еще более бесшумными, так как все большее и большее количество пастбищ распахивается с целью выращивания пищи для этих ужасающе ограниченных существ.

Высокотехнологические куры, клювы которых обрезают ради снижения смертности во время вызванных стрессами боев, часто содержатся в клетках 13 на 18 дюймов и периодически лишаются пищи и воды на срок до десяти дней с целью регуляции циклов кладки яиц. По причине физических условий и стресса гниение лап, укусы хвостов и каннибализм носят эпидемический характер. Свиноматки вскармливают поросят через металлическую сетку, что препятствует естественному контакту между матерью и ее отпрысками. Телят часто растят в полной темноте; их приковывают к стойлам, настолько узким, что развернуться или принять другое естественное положение не представляется возможным. Как правило, в режим существования этих животных входит постоянное лечение, так как они испытывают мучения и чрезвычайно подвержены различным заболеваниям: автоматизированное производство мяса основано на гормонах и антибиотиках. Подобная систематическая жестокость, не говоря уже о той пище, которая получается в результате всего этого, напоминает нам, что агрокультура является предтечей и моделью всех форм порабощения и пленения как такового.

Еда всегда была одной из наиболее непосредственных нитей, связывающих нас с природной средой, но мы становимся все более и более зависимыми от системы технологического производства, из которой, в конечном счете, вытесняются даже наши чувства. Человек больше не ощущает вкуса пищи, который когда-то был жизненно необходим для определения ее качества или же безопасности: теперь он скорее гарантируется этикеткой. В целом, можно сказать, что польза для здоровья от тех продуктов, которые мы потребляем, снижается, а земля, которую раньше использовали для выращивания пищи, теперь производит кофе, табак, злаки для изготовления алкоголя, марихуану и другие наркотики, тем самым, создавая предпосылки к угрозе голода. Даже такая не-преобразованная пища, как фрукты и овощи, становится безвкусной и унифицированной, так как производители руководствуются в большей степени не питательностью или же получением удовольствия от еды, а соображениями по уходу, транспортировке и хранению продукции.

Тотальная война заимствовала из агрокультуры методы по уничтожению растительности на миллионах акрах Юго-Восточной Азии во время Вьетнамской войны, однако, опустошение биосферы в повседневной, глобальной форме носит еще более смертельный характер. Совершенно очевидно, что назначение производства — обеспечение пищей — также потерпело страшную неудачу: всем известно, что половина планеты страдает от недоедания, а в некоторых регионах и от голода.

Тем временем, «болезни цивилизации», которые обсуждали Итон и Коннер на страницах «Медицинского журнала Новой Англии» (номер от 31 января 1985 года), сопоставляя их со здоровой до-агрокультурной пищей, рисуют картину безрадостного болезненного мира хронической неприспособленности, в котором мы играем роль жертв промышленников и медицины, косметики и искусственной пищи. Одомашнивание достигло новых высот патологии в генной пищевой инженерии: в будущем появятся новые типы животных, а также изобретенные микроорганизмы и растения. Рассуждая логически, можно сделать вывод, что человечество в этой системе также станет одомашненным, так как мир производства преобразует нас в той же степени, в какой он разрушает и уродует любую другую природную систему.

Проект подчинения природы, который был начат и завершен агрокультурой принял гигантские размеры. «Успех» прогресса цивилизации, успех, который был не нужен древнему человечеству, по вкусу все больше и больше напоминает пепел. Джеймс Серпелл подвел итог: «Вкратце можно сказать, что, похоже, мы достигли конца пути. Наше дальнейшее развитие невозможно; мы неспособны интенсифицировать производство, не вызвав при этом дальнейшего разрушения, а планета уже совсем скоро превратится в пустошь». Ли и Девор отмечали, насколько быстро это произойдет и предположили, как будет выглядеть для межпланетных археологов «вероятная гибель цивилизации: … на смену весьма продолжительного и стабильного периода ограниченной охоты и собирательства пришел, по-видимому, мгновенный расцвет технологии, … довольно быстро приведший к вымиранию. ‘Стратиграфически’ возникновение агрокультуры и термоядерного оружия произошло практически одновременно«.

Физиолог Джаред Даймонд назвал возникновение агрокультуры «катастрофой, от которой мы так и не смогли оправиться». Сельское хозяйство было и остается «катастрофой» на всех уровнях, катастрофой, которая является фундаментом всей материальной и духовной культуры, разрушающей нас в настоящий момент. Освобождение невозможно без ликвидации агрокультуры.

Пьер БУРДЬЕ: «Доминируемые являются доминируемыми в их собственном мозгу»¹

Столь любимые многими мыльные оперы о непростой жизни криминала – идеальное изобретение лучших умов. Во-первых, форма сериала, снижает издержки, связанные с поиском подходящего продукта: Ваня не ломает голову над выбором фильма (следовательно, минимизирует риск разочарования при просмотре новинок). Во-вторых, регламентация самого ликвидного ресурса – времени: 666 серий «Ментов» скрасят не один вечер. Единственное, что может отвлечь Ивана – форс-мажор – пивные оргии с друзьями на стадионе во время футбольного матча, день строителя, etc. Профинансируем съемки сериалов, товарищи?! Слоган: «Наши генитальные сериалы для тех, у кого есть половые органы. Если ты молод(а) и у тебя есть хуй (пизда) — включай телевизор и смотри! 17.5 см в длину, 2.5 см в диаметре, местами б/у, иногда в ж/п…»

Я неспроста сосредоточен на телевидение (и его производных), т.к. Иваны по-прежнему взаимодействуют с более привычными медиа (радио, телевидение, печатные СМИ), и почти не знакомы с Сетью. Иваны всея Руси полагают, что интерактивность — это чаты в интернете, вклоаке, новый рингтон (который можно бесплатно слить за клик по рекламному баннеру), программа Word, рефераты, онлайн-игры да порнушка на бордах. Если в Сети мы все и авторы, и издатели, и продюсеры, т.е. производители контента, то Иваны – недопотребители. Им не интересно о чем ты там кричишь в своем убогом блоге. Рассуждать о ивановой жизни с позиций интеллектуального превосходства, как фотографировать бомжей да прочих клошар, модно обтекая под формат. Иван — это не то привычное существо, накачавшееся пивом и страданием, чей язык смонтирован на инвективе. Иван – это губка Боб. Его задача – вбирать, вбирать, вбирать, дабы производить больше массы. Все остальные функции, вроде генерации комплиментов и признаний в любви под луной, уже не являются обязательными для их организма, а потому работают в фоновом режиме исключительно с одной, известной всем, целью. Вселенная шепчет им другие слова. До сих пор не понимаю, почему этому не учат девочек в школе. Формула любви — это вазелин! Оставим же телевидение старикам да Иванам, негоже обижать пенсионеров от медиа!

1) «Доминируемые» изначально чувствуют свою ущербность, слабость по отношению к тем, кто доминирует. Высказывая свои обиды, культивируя фантазмы собственного унижения, «доминируемый» признает свою неполноценность по отношению к «доминанту». Даже в своем протесте против доминирования, подчиненный лишь подчеркивает свою зависимость (эмоциональную, интеллектуальную, символическую) от диктатора. Чем более яростная борьба против диктата, тем сильнее становится диктат. Тем сильнее диктат навязывает свои правила игры в общество. Потому как в своей борьбе восставший сам уподобляется диктату.
2) По крайней мере, теми, кто, окончив лесное училище, выполнил short-list от контркультуры: посмотрел «Бойцовский Клуб» Дэвида Финчера и прочитал все книги Фредерика Бегбедера.

Я не желаю жить жизнью низших рас. Жизнью негра или индейца. Стало быть, выгода требует погасания низших рас!

Каковы же эти дурные формы? Это формы животных и неудачных людей. Их надо уничтожать, не причиняя им страданий… Мы знаем, что уничтожать другие формы можно и без мучений — прекращением их размножения. В этом и состоит земная нравственность.

Всякие низшие животные и несовершенные люди — вроде калек, преступников — совсем не должны существовать… Они вымирают без потомства, вымирают тихо и счастливо… Надо всем стремиться к тому, чтобы не было несовершенных существ, например насильников, больных, слабоумных, несознательных. О них должны быть исключительные заботы, но они не должны давать потомства. Так безболезненно они угаснут. Не должно быть в мире несознательных животных, но и их не нужно убивать, а изоляцией полов или другими способами останавливать их размножение. Сейчас жители северных стран не могут обойтись без домашних животных, но со временем, когда каждый получит право на 4 десятины земли в теплом климате, не только дикие, но и домашние животные окажутся излишними.

Размножение лентяев нежелательно. Совершенно бесполезный человек будет осужден и приговорен к бесплодию. Или их самих, или их жен сделают бесплодными. Тогда они проживут жизнь в счастье, но не обременят человечество своим родом.

Положим, человек или другое смертное животное живёт только до тех пор, пока не начинается уклон к старости и к тяжести жизни. У человека этот период начинается с 30, 40 или 50 лет, смотря по темпераменту или условиям. Когда начинается у человека жизненная тяга, убьём его безболезненным способом. Врачи уверяют, что такой способ есть. В самом деле, если устроить машину, которая в тысячную долю секунды или ещё скорее (это теоретически возможно) раскрошивает человека на малейшие кусочки, то как это разрушение может ощущать человек? Оно не должно сопровождаться мукой, так как не может отразиться на нервах по своей кратковременности, не может запечатлеться памятью.

В будущем исчезнут унижающие нас половые акты и заменятся искусственным оплодотворением. Женщины будут рожать, но без страданий, как родят низшие животные. Произведенные ими зародыши будут продолжать развитие в особой обстановке, заменяющей утробу матери.

Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели… Мир — это феникс, где всякая смерть есть катаклизм. Ему подвержены звезды, Солнце, планеты, микробы, растения, животные и человек. Катаклизм есть обязательное и неизбежное качество всякой материальной индивидуальности. Но все человечество в целом будет бороться за свое бессмертие всеми доступными ему средствами, которых нет ни в чем и нигде, это — разум.

Герои и смельчаки проложат первые воздушные тропы трасс: Земля — орбита Луны, Земля — орбита Марса и еще далее: Москва — Луна, Калуга — Марс.

Человек полетит в Космос на ракете. Конечно, это будет русская ракета, и, конечно, полетит на ней русский человек. Да, да, именно русский человек-богатырь, отважный, смелый, храбрый первый звездоплаватель. Именно русский, а не немец, не француз, не англичанин, не американец.

Нет бога-творца, но есть космос, производящий солнца, планеты и живых существ: нет всемогущего бога, но есть вселенная, которая распоряжается судьбой всех небесных тел и их жителей. Нет сынов божьих, но есть зрелые и потому разумные и совершенные сыны космоса. Нет личных богов, но есть избранные правители: планет, солнечных систем, звёздных групп, млечных путей, эфирных островов и всего космоса. Нет Христа, но есть гениальный человек, великий учитель человечества.

Я нисколько не сомневаюсь в правдивости и научности моих оптимистических выводов… И ничего не признаю, кроме материи. В физике, химии и биологии я вижу одну механику. Весь космос — бесконечный и сложный механизм. Сложность его так велика, что граничит с произволом, неожиданностью и случайностью, она дает иллюзию свободной воли сознательных существ.

Бог есть то, что распоряжается всеми нами, от чего зависит и судьба людей, жизнь и счастье всего существующего, судьба солнц и планет, судьба живого и мертвого. И такой Бог есть, потому что это Вселенная, и она произошла от идеи первопричины, она родила жизнь, жизнь разум, который должен преобладать в космосе и дать счастье всему. Бог есть объединяющая всех существ идея любви и солидарности.

Мы должны оставить все внушенные нам правила морали и закона, если они вредят высшим целям. Все нам можно и все полезно — вот основной закон новой морали.

В свои 78 лет, сражаясь с многочисленными болезнями, Циолковский писал: «…я продолжаю вычислять и изобретать… Сколько я передумал, какие только мысли прошли через мой мозг. Это уже были не фантазии, а точное знание, основанное на законах природы; готовятся новые открытия и новые сочинения… Человек — прежде всего философ и воин. Он обязан жить до конца!»

Во-первых, выделяются два специфических мифа: миф, что развитие повышает богатство и миф о том, что богатство приводит к демократии. «Рост» экономики, как аргументирует Бодрийяр, фактически производит структурную бедность – перманентный низший класс или исключенное меньшинство. Вопреки заявлениям экономистов и политических деятелей этот класс не является просто остаточным, потому что он никогда не исчезнет в силу продолжительного роста (насколько бы правдоподобно это ни выглядело сегодня). Бодрийяр уже далеко отошел от марксистского положения: «Ни сейчас, да и никогда не существовало «общества изобилия»… безотносительно к объему благ, произведенных или доступных, богатство привело к структурному избытку и к структурной нищете. На социологическом уровне нет равновесия. Каждое общество производит дифференциацию, социальную дискриминацию, а структурная организация основана на использовании и распределении богатства. Тот факт, что общество вступает в фазу роста, как произошло с нашим индустриальным обществом, нисколько ни меняет данный процесс».

Неравенство движет систему, обеспечивая основательную динамику для игр вызывающего различия. Бодрийяр не борется с тем, что капиталистическая система является «умышленно кровожадной», просто она стремится поддержать привилегию, доминирование и, через них, контроль. Простота в том, что новый автомобиль для отдельного потребителя – более эффективное средство общественного контроля, чем новая общественная больница, в то время как видимый низший класс маргиналов и отвергнутых служит вящим напоминанием о том, что случается, если Вы отказываетесь играть по правилам.

Важно подчеркнуть, что на данной стадии мысль Бодрийяра отличается сильным акцентированием на «детерминации общественной структуры»: социальный уровень причинности, вполне реальной, хотя и в значительной степени скрытой или не осознанной. Анализ Бодрийяра пытается проникнуть «под» или «за» «метафизическими» понятиями роста и богатства, первичного использования и регулярного потребления, чтобы представить действия системы через «подлинный анализ социальной логики потребления». Этот анализ демонстрирует фундаментальное неравенство и спорность – социальную войну статусов. Уровень идеологии с ее понятиями равенства, справедливости и технологического прогресса, вторично и выдвигает знаки свободы, тем самым маскируя «реальное» господство неравенства (хотя различие между реальным и обманчивым зафиксировано в следующем исследовании Бодрийяра — «К критике политической экономии знака»).

В очаровательном разделе «Общества…», названным «Расточительство», Бодрийяр начинает совершенствовать новое положение, которое будет детально разрабатываться и повторно артикулироваться на протяжении многих лет его карьеры – сравнение между культурами, где доминирует принцип символического обмена, либо тех, кто во власти знаков и симуляции. В «Системе Вещей» понятие символического измерения играло основную роль, но оно ориентировалось исключительно на вещи, жесты и житейские отношения, характерные для доиндустриальных Западных обществ: следы и остатки которых быстро исчезли. Символический обмен, по контрасту, является жизненным, динамическим принципом.

Методология Бодрийяра основана на развитии понятия символического обмена, преимущественно как парадигматически социологического. Он выступает против взгляда «здравого смысла», что трата является безнравственной и общественно дисфункциональной через обращение к социологическому смыслу, который выявит истинные функции траты: «Все общества тратили впустую, проматывали, расходовали и поглощали вне какой-то строгой необходимости, из простого резона, то есть в потреблении излишка, избытка, чтобы человек – и общество – чувствовали не просто, что они существуют, но то, что они – живые».

Бодрийяр, привлекая Мосса, развивает компаративистику между ограничительной системой взглядов, предлагаемых экономистами и более общей «тотальной социальной логикой». От более позднего вида траты существует позитивная функция. Это — участок производства социальных ценностей, ценности престижа, разряда и статуса – символические ценности в мысли Бодрийяра. Богатство получает свое выражение через расточительство: быть способным тратить суммы, эквивалентные годовому окладу учителя, на новый автомобиль, — сигнализирует о достатке; трата тех же денег на шубу еще более симптоматично. Здесь экономические ценности фунтов, долларов и евро потреблены: преобразованы в символические ценности статуса и власти. Решающее различие между потребительским обществом и более ранними формами социальной организации в том, что некогда коллективные, праздничные, церемониальные формы расточительства теперь индивидуализирован, персонализированы и регламентированы масс-медиа. Это различие намного сложнее, чем это вначале проявляется: «Мы должны отличить индивидуальную или коллективную трату как символический акт расходования, как праздничную, ритуальную и экзальтированную форму социализации, от его мрачной, бюрократической карикатуры в наших обществах, где расточительное потребление стало ежедневным обязательством.

Это различие крайне символично для проекта Бодрийяра. В потребительском обществе трата денег больше не изглаживает или аннулирует индивидуальный субъект в судорожном моменте, опыте святости или ритуальном празднестве; вместо этого запечатлен субъект как индивидуальная единица внутри потребительской системы.

Третий главный текст Бодрийяра, «К критике политической экономии знака», разъясняет и развивает различие между символическими и семиотическими порядками, предлагающие систематический учет отличных форм социальной стоимости. Бодрийяр даже представляет это как «общую» таблицу «всех стоимостей».

«Идеологический генезис потребностей» постулирует существование четырех различных логик стоимости: «функциональное логика потребительской стоимости» основана на полезности; «экономическая логика меновой стоимости» основана на эквивалентности; «дифференциальная логика стоимости-знака» основана на закодированных различиях; наконец «логика символического обмена», характеризованная амбивалентностью, а ни законом, ни стоимостью, но строго говоря «антистоимостью» или «антиэкономикой». Таблица – не статичная типология, но одна из переходов, реконверсий и «транзита» стоимостей. Потребление, обмен и знак-стоимость работают вместе, чтобы запретить или отвергнуть символический обмен. Бесспорно, здесь существует теория властных отношений, хотя большинство комментариев не в состоянии распознать что: «экономическая эксплуатация, основанная на монополии капитала и «культурное» доминирование, основанное на монополии кода, беспрерывно подкрепляют друг друга». Различие между знаком-обменом-стоимостью и символическим обменом часто упускаются, питая ошибочное мнение, что у Бодрийяра нет никакой теории власти. Стоит разъяснить, знаковый обмен вовлекает практики расточительства или заметного потребления в целях достижения и удержания своего статуса социальных отличий (стоимость). Однако, символический обмен состоит в расходовании или уничтожении стоимостей. Нет никакой отдельной или автономной «стоимости», которая имела бы возможность приспособиться к процессу символического обмена, либо присвоить себе его: действительно, процесс не должен подойти к концу. Символические обмены являются обязательными и циклическими, двойственными или коллективными, не индивидуальным выбором или выражения статуса или достатка через владение ограниченными или автономными вещами или ценностями. В словах Бодрийяра заключено следующее: «в символическом обмене… вещь не есть вещь: она неотделима от конкретного отношения, в котором она подвержена обмену; переносимый договор, скрепленный между двумя персонами: таким образом, зависимый по существу. Он не имеет, собственно говоря, никакой потребительской стоимости, ни (экономической) меновой стоимости».

Но отношения между знаками/стоимостями и символическим обменом не двойственны или контрастны, но весьма непостоянны и изменчивы. Все формы стоимости должны быть отвергнуты, чтобы достичь символического обмена, и наоборот, все формы стоимости (потребление, обмен, знак или репрезентация) работают в унисон «ломая и редуцируя символический обмен», чтобы далее «однажды символический обмен сломается, тот же самый материал абстрагируется в полезную стоимость, коммерческую стоимость, предписанную стоимость».

Марксизм делает возможным критическое теоретизирование отношений между потребительской стоимостью и экономической меновой стоимостью, своего рода, выставляя неравные социальные отношения собственности. Однако, для Бодрийяра, Марксизм не в состоянии критически теоретизировать знак и представление, область языка и культуры. Экономическая или товарная сфера утрачивает силу детерминации социальных отношений, но она не просто передана знакам; вместо этого происходит слияние двух уровней, производя политическую экономию знака. В этой комплексной, интегрированной системе или коде, только символическая амбивалентность имеет силу сменить или приостановить систему; она «приводит политическую экономию знака к бездействию». Бодрийяр делает попытку создания критической социальной теории политической экономии и представления, утверждая, что «меновая стоимость относится к потребительской стоимости подобно Означающего к Означаемому», и, более того, «меновая стоимость суть Означающее, а потребительская стоимость суть Означаемое». Здесь привлекает переопределение идеологического концепта. Идеологическая природа знаков, представления, должна быть обнаружена на уровне формы без содержания, не на уровне значений Означаемого, но в механике самого знака. Идеология, для Бодрийяра, «является процессом редуцирования и абстрагирования символического материала в форму… как стоимость (автономная), как содержание (трансцендентное), и как представление сознания (Означаемого)». Идеология, тогда, располагается не только в содержании отдельных знаков, но, что более существенно, в форме или процессе абстракции и эквивалентности.

Игра Означающих производит иллюзию устойчивого Означаемого; игра знаков – иллюзию отсылок; игра товаров – фикцию потребительской стоимости. Для Бодрийяра Означаемое (значение) и референт («реальная» вещь где-то там, в мире), — эти обе фикции, в конечном счете, неразличимы, потому что их содержание «назначено на них Означающим». Точно так же «реальная» или «естественная» потребительская стоимость есть фикция, назначенная системой товарно-меновой стоимости. Потребности и нужды, субъекты или люди, обладающие ими и представления, производят как бы условия возможности для разбивания мира на знаковые единицы, разъединения символических отношений на абстрактные «вещи»: «Реальный» стол не существует. Если он может быть зарегистрирован в своей идентичности (если он существует), так только потому, что он уже был обозначен, абстрагирован и рационализирован, тем разделением (decoupage), которое установило его в соотношении с собой… там не фундаментальное различие между референтом и означаемым».

Для Бодрийяра, тогда, «процесс сигнификации, по натуре, суть Ничто, вроде как гигантская имитационная модель значения», более того, «реальность есть только симулякр символического, его форма была редуцирована и перехвачена знаком». «Действительность» является «фантазмом», посредством которого знак был сбережен от символической деконструкции, его преследующей». Символический обмен неотступно преследует знак, угрожая демонтировать все формальные оппозиции, от которых он зависит: Означающее и Означаемое; знак и референт; и бинарные оппозиции из них вытекающие – природа/культура, мужской/женский, хороший/злой, черный/белый, взрослый/ребенок. Все же символическое не может быть определено, так как оно будет «отдавать» чем-то семиотическим и репрезентативным. Символическое «нельзя назвать аллюзией, нарушением»: «Мы ничего не можем сказать о том, что действительно является референтом знака (вне знака), что существует кроме знака, помимо двойственности, невозможно различить соответствующие разделенные термины».

Я смонтировал текстовый массив, не несущий определенный мысленный посыл вовне, но демонстрирующий стилистику современного мышления, состоящий из обрывков мыслей; декларативной речью, без особых доказательных подкреплений, практически без иллюстрирующих (развлекательных) примеров. Как написал один знакомый: «Авторы chewbakka.com демонстрируют, как не стыдно мыслить сегодня!» Не поверите, я тогда серфил по сети и случайно наткнулся на баннер с текстом «Нужны ли нам олигофрены?«, а потом сразу это письмо прочитал. Долго думал. Смеялся еще дольше.

Чернокожий Гулливер, открой мне дверцу светской Валгаллы, я вступлю на ноябрьскую землю великой страны нищеты да меркантильных расистских лилипутов, где на главной площади города среди дружной шеренги селекционных кастратов да диковатых женщин без маток, краснощекого хозяина праздника, под бодрый аккомпанемент бандуристов, лихорадит в белогорячном танце сладострастия. Будущее формируется в столкновениях. Тля регресса – не шутки диковатых цыган, но однополый демон рода серых агентов, адский ад сатаны. Ее тлетворная цель — пожрать меня одичавшими ртами моих родителей, бесноватой волчьей пастью животных страстей: спесивое чванство, невежество и тяга к бессмысленной роскоши подтолкнуло их вставить себе золотые зубы. Кандидат в депутаты с соседней улицы доедает свою мать за мандат. Он – агент системного наркотического сна. В его серванте лежат документы, подтверждающие монополию на войну. У войны отсутствует внятное, читаемое будущее, но в ней, своим практическим, предметным, крестьянским умом, паразиты видят «разумное» соотношение цены и качества. К 2012 году пространство IPv4 будет исчерпано полностью. В раю, среди зверей и свидетелей Иеговы, ирреальных размеров деревенская озлобленная женщина подшофе насилует очередного шелудивого пса: гневливого интеллигента в пенсне, ценного знатока тюремного разговорного творчества. Улыбчивый пудель Черненко (старший кум среди скотов, иждивенец да глава блатарей), в обнимку с черепом коммунизма, расправив облезлый хвост, рядовым функционером окопался в филиале загробного мира.

Я не верю, что вне человека существует нечто, способное порождать зло. Я — осколок зла, пища моего рода, живущая среди административных зданий, утопающих в солнце; в грудном отделе дефицита смыслов; в городской гуще гордой безликости, знакомой со стадным инстинктом суммированных нулей; в обществе, в котором не принято гордиться собой, если ты не миллионер с генеральскими погонами.

В городе, в котором я обитаю со своей семьей, я, за редким исключением, никого не знаю. Зачастую те, кому я симпатизирую, с кем работаю и активно общаюсь, живут в самых разных странах: трагическая, но распространенная, сетевая ситуация. Временами я эмпирически убеждаюсь, что совсем не знаю даже тех, кого, казалось бы, знаю. Мы (человечество) знаем много, но не все. Большая часть наших знаний не более чем представление о том, что мы знаем. Мы жонглируем представлениями. Нет никакой принципиальной разницы между теми, кто знаком с работами Лакана, и теми, кто не знаком с работами Лакана¹. Последние пребывают в иллюзии: они верят в то, что действительно знают НЕЧТО. Очевидно одно: невозможно найти правого при условии, что никто не посчитает собственное мнение ошибочным.

Я смотрю в лица и вижу бетонный слепок, набор жалости и разочарований. Закрывая глаза, я слышу ветер в головах агентов регресса, я даже могу разобрать шепот, разбросанный по парковым веткам: они хотят съесть меня беззубыми ртами зловонных стариков! Нет ужаса — только отвращение от происков бесноватых пидоров! Робот, играющий полковника КГБ, играющего роль человека, есть изображение изображения: симулякр симулякра. Интегрированный в сердца роботов (заложников собственных желаний), образ праотца, подобно порошку zuko, окончательно растворился в институтах власти: кабинетах пузатых садистов с ядовитыми глазами. [несколько веков чувство вины определяется властью культурных монополий, базирующихся на причудливой комбинации допущений: неподтвержденных фантазий + фантазий, которые уже подтвердились] Там, где полковник КГБ намного больше, чем полковник КГБ, появляются те, кто богаче церкви. Неспроста обе постхристианские идеологии (капитализм и коммунизм) питаются завистью: она является средством выживания, двигателем экономики².

Я нахожу неприличным тотальное присутствие Бога. Неужели всевидящее око Великого Архитектора с любопытством созерцает акты дефекации? Сама мысль о том, что Господь, подобно подглядывающему Тому, нарушает строгие гигиенические границы, вторгается в интимное пространство каждого – беспринципный акт вопиющего сакрального. Туалет – это не просто бездушный скат, скорее чувственная поэзия Бодлера. У всех приличных людей, у которых мне доводилось бывать в гостях, я непременно обнаруживал целую библиотеку в туалете. Подшивка стареньких Esquire, каталоги IKEA, порой попадался Замятин. Аристократия, избалованная премудростями образования, развлекает свой досуг исключительно интеллектуальным чтением. Лично я не променяю добротный томик умных слов на этикетку освежителя воздуха с правилами пользования (это такая незначительная деталь, что, вспоминая ее, мне становится неловко за свою малодушную привычку открыто сообщать о том, о чем думаю). Тем не менее, все мои самые плодотворные идеи были зачаты в туалете.

Психоаналитическая теория утверждает, что отходы жизнедеятельности города ничем не отличаются от человеческих отходов. Состояние сортиров есть отражение внутренней агрессии общества: социумы, которые не умеют практически справляться с процессом утилизации своих отходов, имеют в своей основе агрессивную природу. Грязные, ароматные туалеты твоего города — источник агрессии, обращённой к сердцам всех, кого ты знаешь: неконтролируемая злоба, циркулирующая на улицах и в семьях; разбитые автобусные остановки; неухоженные и обворованные кладбища; вечная грязь на улицах; покосившиеся дома брошенных 80-летних беззубых бестий; одичавшие и избитые прохожие. И, напротив, в национальных образованиях, которые борются с агрессией (индивидуальной и массовой), общественные WC чисты и удобны. Ценен не здоровый, а выздоравливающий.

1. Жак Лакан был одним из наиболее известных и наиболее влиятельных психоаналитиков нашего века. Каждый год анализу его творчества посвящаются десятки книг и статей. По мнению его учеников, он обновил теорию и практику психоанализа, а по мнению его хулителей, сам он был просто шарлатаном, а его тексты — сплошное словоблудие.
2. Миф о двух секторах экономики, государственном и частном, не выдерживает критики, хотя бы потому, что оба сектора под контролем одного и того же менеджмента, и денацианализируются, как правило, те отрасли, которые приносят наибольшую коммерческую выгоду. Миф о независимой экспертной оценке, даже не принимается всерьез, так как является оксюмороном, вроде бесплатной проститутки.

Человек эпохи перезревшего модерна сталкиваясь со смертельными болезнями, безумием, катастрофами, локальными войнами, уродством и прочими людскими бедствиями, сталкивается с ними на безопасной дистанции: в арт-хаусе, почтовой рассылке, криминальной хронике, новостях, ток-шоу. Все эти несчастья, сопровождающие человеческий род, ушли ныне на периферию мира. Человек с таковыми событиями ознакомлен через искажающий информационный фильтр: потенциальные опасности представлены в форме безжизненной и безопасной последовательности знаков (несчастия вызывают ужас, именно как неконтролируемые события). Тут действует типично жижековская постсовременная логика шоколадного слабительного: мы получаем визуальный экспириенс, эмпирический результат, не испытывая неприятных побочных эффектов. Все выглядит так, как если бы высшим благом сегодня было то, что ничего на самом деле произойти не должно. Мы знаем, что болезнь или катастрофа возможна и даже весьма вероятна, хотя до последнего не верим, что она действительно произойдет.

Наши тела выдрессированы условностями дисциплины, правилами приличий, этическими предписаниями. Наши первичные потребности модифицированы до неузнаваемости, до тех пределов, где «естественность» навсегда утеряла свой смысл и назначение. Наши безответственные ожидания настолько неуемны, что мы пытаемся предвосхитить будущее, хотя заранее известно, что мы не способны ускорить эволюционный процесс, лаская футуристические соски. Весь развлекательный мейнстрим подобен дайвингу: телевизор включают не для того, чтобы думать или прикоснуться к инаковости, а для погружения в состояние наркотического полусна, когда зритель превращается в считывающий элемент с отключенным критическим сознанием. На это работает вся развлекательная индустрия; миллионы умнейших выродков придумывают все новые и новые математические формулы, дабы разбудить не эрегированный рейтинг. Жанровое кино умерщвлено всеобщим доступом к нему. Комбинаты по производству бумажного мусора выпускают то расшифрованные стенограммы телевизионного мыла, дополненные ремарками, то тонны вдохновенной прозы, декламирующей финалистские гипотезы, выискивающей переломные моменты истории. Наши утопичные мечты о «скором настоящем» конвертируют в электронные кошельки адептов «сладкого завтра». Мы питаемся, опорожняемся, спим, работаем со строгостью регламентаций древних времен, а в голове (на знаковых просторах) бушуют апокалиптизмы, сверх-человечество, катаклизмы глобальной истории. То, чего пока нет, и не предвидится в ближайшем будущем. Уставшие от жизни, мы не рискуем, а лишь стремимся к сытому комфорту и безопасности (проявляя некое подобие терпимости друг к другу). Мы живем в закрытых стерильных сообществах, погруженные в глупые повседневные удовольствия, а где-то там, на периферии мира, мусульманские радикалы готовы рискнуть всем ради некоего трансцедентального Дела. Мне, как и многим, трудно представить Дело, ради которого я готов пожертвовать своей жизнью.

Средний человек не сильно изменился внутренне: он утратил необходимость тяготиться своим состоянием и размышлять. Принимая (по умолчанию) иерархическую логику капитала, как свою безальтернативную судьбу, двуногий изучает слова и язык, на котором говорят власть имущие, осмысляет окружающую дискурсивность, проходит преждевременную социализацию всей системой внесемейных институций и их представителей, и, в конечном итоге, мимикрирует под общий хихикающий поток: становится частью неповоротливой бюрократической машины. Опознавая себя через образы, наш внутренний фюрер видит статуарный набор ролей, которые он может сыграть. Благо, медийные рупоры предлагают различные поведенческие модели, как для подчинения, так и для бунта. Этот Другой, который спрятан в нас, играет в сложную игру: мир его дрессирует, выдает награду, «чужой» учится ему нравиться. Чужой, в своем выборе, настолько свободен от всех формальностей, что смысл превращается в насилие. Другой освобожден от всех смыслов, и это становится нормой. В конце концов, систематическое знание (как транслятор смыслов) зачастую использовалось, чтобы эксплуатировать, контролировать и принуждать. Мыслить – либо фарс, либо роскошь.

В этой ситуации примечателен тектонический сдвиг в рамках публичного мышления: если интеллектуал прошлого (всеми возможными способами) дистанцировался от массы, то интеллектуал ироничного настоящего, научившись по книгам основам манипуляции (очередная фикция и спекуляция на слабоумии), хочет быть ей понятен, стремится стать самой массой, обитать в общественной матрице-матке, быть ею поглощен. По сути, это соприсутствие имени со знаками мудрости есть страстная ницшеанская воля к бессодержательному ничто, воля «быть услышанным многими». Интеллектуал плетется в «хвосте», но бежит, поглаживая себя бессмысленной идеей, что «догонит», пусть не сейчас, но вскоре, стоит только поднажать. Эта достижимая, но трудно исполнимая цель, которая занимает весь жизненный цикл постсовременных философов, подменяет собой все «предметные» цели. Подобный союз массы и интеллектуалов возможен при условии, что интеллектуальность – пустота, которая воспроизводит форму, но не несет в себе никакого содержания. Масса (со своими эпонемическими мифами), как известно, – давний и почетный враг рационального мышления. Она не обладает ни предикатом, ни атрибутом, ни референцией, ни качеством, но задает формат дискуссии. Она не имеет социологической реальности: у неё нет ничего общего с каким-либо реальным населением или особой социальной совокупностью. Словом, любая попытка ее квалификации является всего лишь усилием отдать ее в руки социологии. Именно этим определяется то, что здесь невозможен обмен смыслами — они тут же рассеиваются, подобно тому как рассеиваются в пустоте атомы. Масса, лишенная слова, распростерта перед держателями слова, лишенными смысла: восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс, которые не говорят. «Сколько же еще эти скоты будут ссать нам в уши?», — издается из глубин рта, впавшего в коматозную спячку, побитого щетиной мещанина. Произнес и переключил канал: туда, где любая банальность расцветает мощным сорняком.

pee chew by 04_

В условиях современности, философия, как функциональная составляющая работающего сознания и экзистенциальный заказ человечества на рефлексию, чтобы не затеряться в субкультурной безвестности, принимает покорную позу лани, постоянно взаимодействуя с ароматными внутренностями массовой культуры (мысли вслух, публичная философия, публичное мышление, stand up philosophy): дискурсы отлично репрезентируют масскульт, дают ему обоснование «постфактум». Именно поэтому медийная интеллектуальная схоластика так популярна и любима большинством, которое мнит себя элитарным меньшинством. Наш (постоянно ускоряющийся) информационный век настойчиво требует потешить философское самолюбие в окружении бестолковых любителей королевского чизбургера, поэтому интеллектуалы уходят от классических экзерсисов, растворяясь в массовой культуре, т.к. свою основную «экспу» популярности (следовательно, значимости) они получают именно в рамках масскульта (безусловно, этой прикладной сферы не чурались и философы прошлого, но сейчас она заслонила собой фундаментальную теоретическую работу). Человеку эпохи знаков легче оперировать самими знаками, поэтому мыслителей продают под разными марками. К примеру, Фридрих Ницше — короткое, легко запоминающееся имя, яркий и отличительный визуальный образ, высокий индекс цитирования и мощный шлейф вторичных слухов (неудачи в личной жизни, отношения с женщинами, психическое здоровье, etc) — case study + brand blotter.

Если взобраться на Эльбрус, где окопались рты поп-социологов с золотыми коронками, то мы встретим мнение, что виртуализированное пространство якобы создает принципиально новую площадку для мышления. Обтекая, сие соитие они именуют «компенсаторным рефлексом». Компенсаторность — своеобразный миф, который позволяет самостоятельно достраивать настоящую реальность, чтобы получить то, чего на самом деле не хватает каждой особи. Виртуальность, как проститутка, предлагает грубо овладеть ею, но утром, после коитуса, ты разубеждаешься в возможности самой реальности. Другими словами, упраздняется различие между реальностью и ее репрезентацией: эта ситуация приводит к имплозии полюсов, между которыми циркулирует энергия Реального, но Реального, как системы координат, больше нет, оно живет жизнью модели. Как человеческие существа, одновременно функционирующие в реальном и виртуальном пространствах, мы мутируем и вливаемся в поток различных состояний (ощущений, переживаний), превращаясь в безликий ансамбль фрагментов (под руководством Иосифа Кобзона) закольцованных на ленте Мебиуса. Каждый из нас всего лишь крошечный, никому не нужный, осколок зеркала, в котором отражается пессимистическая картина целого мира, управляемого сатанинскими шестеренками. Одни паками сливают фильмы Алехандро Ходоровского; другие проводят жизнь в поисках новых рингтонов и рефератов, чтобы ученая профессура с образовательными программами отъебалась раз и навсегда.

Бородатый провожатый коммунизма был до колкости прав, что нам – бедняцкому отребью – мешали элементарные вещи: нерешительность вкупе с ложным сознанием (теми чужими идеями, которые заполонили родной разум). Но сейчас его острый взор притупился пред железобетонной стеной, прикрывающей вход в наше нутро живительным, экстраординарным мыслям, тем мыслям, которые способны всколыхнуть нашу плоть, взбодрить нас громадным энергетическим зарядом. Теперь мы подпитываемся от единой батареи, в которой колобродит некое «сверх-нейтральное» вещество. Нейтральность, политкорректность, терпимость – все эти ярчайшие символы постсовременности – не сделали этот мир лучше и добрей, но окончательно заставили обывателей осесть в своих комнатушках и не «рыпаться» в поисках больших благ, интеллектуалов – окопаться в мусоре государственного знания и умереть в ворохе институциональных званий, героям и подвижникам – удариться в словесные авантюры и конформизм. Так, справедливая ненависть трансформируется в подобострастную зависть, познавательная дерзость – в честолюбивый карьеризм, теплота чувств – в экономический эквивалент. На нулевом уровне, где плюс и минус перекрываются, все должно оставаться однородным и не выделяться, поэтому все скверное, отвратительное, «мерзотное» поднимется со дна и будет выставлено на «Божий свет», а некогда святое и величественное смириться с таким неприглядным соседством.

Всеобщий индифферентизм стоит за внешней вывеской нейтральности, беспристрастного описания, объективного анализа. Но сегодняшнее равнодушие связано не с обыкновенным ассоциативным рядом: окоченением чувств, эллинской невозмутимостью, нарочитой бесстрастностью. Модифицированный индифферентизм, наоборот, многим интересуется, несчастьям сопереживает, по прошлому ностальгирует, за слабого заступается, но происходит это действо настолько кратковременно, поверхностно, как бы мимоходом, что здесь ощущается скорее не моральная поддержка, а некая извращенная форма издевательства, попытка набить себе очков опыта за счет чужого события. Разве новостной жанр с его искусственно специфическим разнообразием, совмещающим все оттенки цветов жизни в однородную медиа форматную серость, не является ли конкретно-историческим символом чистейшего равнодушия эпохи? Разве не постсовременные мифологемы с их бесконечными мирами транслируют нам с коммуникационных панелей первертивные служители цивилизационного «тетрарха»? Дело же в неосмысленном морализаторстве, а в том, что знакомая нам традиционная этика, существенна поколебленная еще во времена модерна, сейчас была с головой погружено в медийное пространство. Этическое сознание осело на языках болтливых профессионалов, корыстолюбцев, выродков и армады их непосвященных прислужников, механически рецитирующих заскорузлые банальности учителей. Медиа существует на подпорках собственных правил и принципов, которые чудовищно несообразны с ушедшими ценностями, как бы ни старались немногочисленные ретро-носители последних держать их в форме и сохранять их жизнедеятельность. «Криптодемократические» ценности популярности, рейтинга, индекса узнаваемости, статистического доминирование плотным редутом заслонили проход в постсовременность архаике, мифологемам, традициям.

Пропуск выдается всем, кто прошел незавидную инициацию вводящую в рынок, лубок, стилизацию, вторичную игру образов. Будьте добры склонить главу перед уставом завоеванных территорий, Вы, представители «недавнего», отошедшей старины! Откажитесь от былых амбиций, поумерьте пыл своих адептов, взгляните в лик серой действительности. Ведите себя смирно, и вам будет дана возможность править небольшим народом, локальной территорий, частичным знанием, но даже и не помышляйте о глобальном, универсальном, всеобщим, ибо и эти славные сферы стали предметом мыслительных излияний субкультур. Именно субкультур, – религиозных, философских, мифологических, психологических – «рационально» посчитавших, что в области предельных абстракций им нет равных, но забывших разъяснить сию «истину» остальным. Да, все постсовременное одеяло соткано из «лапиков» подобных субкультур, тех, чьи интересы заключены в крошечных компонентах действительности и не более. Чья компетенция сфокусирована на явлении с наименованием из сотни другой уточняющих компонентов-дополнений. Например, я – специалист в области «психологии взаимоотношений детей допубертатного возраста рабочих районов городов средней полосы РФ…», а в других сферах – типичный профан с парочкой «банальнейших и общеупотребимых!!!» заученных фраз на любой тематический вопрос. И подобных «профессионалов» – большинство. Поэтому постсовременная компетенция вылилась в господство узколобых специалистов с глубоко мещанскими мнениями и воспоминаниями за душой.

Единственно волнительная проблема в сфере «духовного» на текущий момент: как остаться самобытной, оригинальной персоной в эпоху самоперекрывающих повторений, рецитаций? Естественно, успокаивающее самовнушение здесь не помощник. С одной стороны, внешне человеку представилась возможность быть поистине индивидуальным, проявить свое чувство вкуса в плоскости культуры и стать автономным соучастником творческого делания. Но с другой – людям, оказывается, предъявили весьма скудный «суповой набор» идей для приготовления шедевра, оставили блуждать по нескольким произвольным участкам разрастающегося громадного лабиринта. Хоть мы и можем одновременно присутствовать во многих локациях этого «строения», к сожалению, наши способности по его покорению не приложимы, не состоятельны. Мы обречены слоняться в первых попавшихся местностях, размышлять на случайно выбранные темы. Но это еще не беда.

Взгляните на собственный фиктивный удел: ваша жизнь насыщенна и разнородна, Вы везде успеваете, ознакомившись с ведущими продуктами медиа-индустрии и параллельно обсудив десятки текущих событий, и Вас овивают приятные ощущения личностной уникальности и самобытности. Всплывает, воплощенная в сегодня, утопичная надежда об античной автаркии или актуализации. Понять механизм обретения индивидуальной единичности через детальное проникновение в массовую культуру трудно и даже невозможно, но работает он отменно. Парадокс явный: постсовременное поколение отождествляет себя с культурными производными заводского, конвейерного происхождения (неважно, с выходной мощностью 10 или 10 миллионов экземпляров, все равно это постиндустриальные продукты, совокупности знакомых компонентов). Идентификация классического «я» редуцируется к изучению информационного реестра, детализированной анкеты из хобби и интересов. «Ты» – это то, каким образом услаждаешь себя знанием, как используешь свое до-смертное время с позиций «качественных» развлечений, претенциозных и легковесных.

Внимательней присмотритесь к другим людям, и в них отразится ваша плоть, ваша самобытность. Обыватель склоняется к получению наслаждений, но не готов ради них жертвовать социальностью и безопасностью, поэтому он черпает сладостные ощущения из источников общедоступных и одобренных, не требующих переведения гигантских затрат и отдачи максимальных усилий. Поэтому, как ни прискорбно, многие из нас имеют дело с серийными вещами (идеями), растиражированными, клишированными (в конце концов, моделей хватает просто-напросто не всем, а, по правде говоря, единицам), но не один из разносчиков и поедателей «развлекающего знания толпы» не признает себя овеществленным и омассовленным клоном, питающимся фабричной информацией. Все акцентируют внимание на непохожести, индивидуальности, интимности собственного мнения, образа жизни, набора предпочтений. Уважения требует любое мнение, каждая фраза, произнесенная пусть в биллионный раз, хотя разве это не скрытое потакание человеческой лени и конформизму (вечным спутникам людской жестокости), делающей невозможным существование по-настоящему собственных суждений. Получается, что глубинное, прочувственное слово обывателя оборачивается калькой с шибко затасканной мудрости или, что хуже, воспроизведением пропагандистских идеологем и образов, целенаправленно пущенных в народное обращение. Так мы абсурдистски оказываемся в бытовых беседах и мыслях ретрансляторами чужих сознаний, бесплодными агитаторами «бытийной рекламной акции» без зарплаты и стажа. Так, марионеточное большинство, телесно к тому не вынуждаемое, ведет многопоточный диалог со слов хозяина, разыскать коего сложновато, да и практически невозможно. Мы расправляем перья, хохлимся друг перед другом, фактически отдавая честь неизвестным призракам прошлого, к которым и восходит то или иное воззрение. (TV ток-шоу интуитивно уразумели, что соседское обсуждение новостей «на злобу дня» будет чудовищно рейтинговым в случае выполнения одного-единственного условия: выразителями житейских банальностей обязаны быть люди узнаваемые, «звезды».)

По сути, коммуникация, как социализированная передача информации (в первичном значении), переросла в способ «покрасоваться», в монологичное утверждение своего частного мнения, собственной неповторяемой уникальности. «Я слушаю альтернативу, читаю постмодерн, смотрю арт-хаус, созерцаю авангард, и Вы – не чета мне», или «Люблю все массовое и популярное, оно мне нравиться, но я – не запрограммированное животное, а человек, уважайте меня». Суть в том, что с древних времен в человеке мало чего изменилось и он, по-прежнему ощущая себя конкретной особью, неистово борется за право на жизнь. Только этот отбор несколько видоизменился, и к классической категории «естественности» можно смело прибавлять «искусственность». Люди, высиживающие сутками в Сети, развлекаясь, бранясь, образовываясь, «экзистируя» там, лишь подтверждают тот факт, что мы не изменились, но «аутично» перескочили в иную плоскость, замкнулись в пределах короткой цепи «монитор – глаза – мозг».

В около интеллектуальной среде принято считать, что основная (непривилегированная) часть населения, проще говоря, массы находятся под постоянным, непрекращающимся влиянием средств массовой информации — на этом базисе построено огромное количество идеологем: от контркультуры до левых с правыми. Апологеты бунтарского духа объясняют сложившееся положение эффективностью атаки знаков на людей, являющихся объектом пропаганды\рекламы\развлечения, но при таком (упрощённом) понимании процесса коммуникации упускается из виду, что масса — медиум гораздо более мощный, чем все средства массовой информации, вместе взятые. Внимающая публика всеми способами избегает подчинённого положения. Следовательно, не СМИ подчиняет массу, а она захватывает и поглощает СМИ. Не спроста такие сервисы, как В Клоаке имеют такую бешеную, я бы сказал, нездоровую популярность. Социальные сети – экзотический материк гипнотического транса, срез массового бессознательного. Как подметил (философ-евразиец) дядя Саша Дугин, пользователь не просто растворяется в мире анкет, но превращает свою нелепую, пустую жизнь в яркую вереницу новостей, обновлений и новых фотографий. Повседневное, будничное существование людей, уход масс в область частной жизни — непосредственный вызов политическому. Роли меняются: полюсом силы оказывается уже не политическая дискурсивность, с ее абстрактной событийностью, а как раз обыденная, текущая жизнь. Серость в зените славы.

selia spaulding & captain spaulding by 04_

Как известно, уровень социализации измеряется не столько степенью развитости институциональных связей, сколько количеством циркулирующей информации. Принято считать, что вводя в массы информационные инъекции, их структурируют, будто с помощью информационных посланий высвобождается (заключённая в них) энергия социального протеста. Чушь! На самом же деле всё складывается прямо противоположным образом. Бесконечные морализаторские призывы к информированию, диктуются исключительно логикой производства здравомыслия: гарантировать массам высокую степень осведомлённости, обеспечить им полноценную социализацию, повысить их культурный уровень, etc. В этих призывах, однако, нет никакого толка — рациональная коммуникация и массы несовместимы. Существуют одна-единственная динамика — динамика массы и одновременно средств массовой информации. Mass(age) is message, как писал Жан Бодрийяр. Чем больше они слушают, тем меньше понимают. Информация исчезает, не успев осесть пылью в головах многочисленной аудитории, каким бы революционным ни было её содержание (политическим, философским, культурным), но вместо того, чтобы качественно трансформировать массу в энергию, информация осуществляет дальнейшее производство массы. Очевидно, что информация призвана передавать смысл, удерживая массы в смысловом поле, но им не нужен смысл, они жаждут, по старинке, «хлеба и зрелищ». Массы принимают абсолютно все и абсолютно все делают зрелищным, удобоваримым продуктом для поверхностного созерцания плоского экрана; им не требуется смысловой код; они не испытывают дефицит смыслов; они не нуждаются ни в рациональном сознании, ни во фрейдовском бессознательном; они не сопротивляются — они обрекают все на соскальзывание в сферу тотального бессмыслия. Масса не излучает, а поглощает все обращённые к ней призывы, и от них ничего не остается. На все поставленные перед ней вопросы она отвечает совершенно одинаково. Призыв к массам, в сущности, ВСЕГДА остаётся без ответа. Она с безразличием пропускает сквозь себя ВСЕ воздействия и ВСЮ информацию. Убедить ее в необходимости серьёзного подхода к содержанию не удается никакими усилиями. Массам вручают послания, а они интересуются лишь знаковостью, на что не раз указывал Герберт Маркузе, массы ослеплены игрой символов, они воспринимают всё, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным. Не приемлют массы лишь диалектику смысла, и нет серьезных оснований бить себя в грудь и утверждать, что кто-то сознательно вводит их в заблуждение. Для производителей смысла такое предположение, конечно, удобно — предоставленные сами себе, массы якобы все же стремятся к естественному свету разума. В действительности, все обстоит как раз наоборот: именно будучи «свободными», они сознательно отказываются от смысла и жаждут зрелищ, вопреки диктату здравомыслия. Они чувствуют, что за гегемонией умных формул скрывается ужасающий террор схематизации, и, насколько могут, сопротивляются ему, переводя все артикулированные дискурсы в плоскость иррационального, туда, где знаки смыслом уже не обладают. Они суть и могущество инерции, власть серого кардинала нейтральности.

Со смыслом дело обстоит, в сущности, так же, как и с товаром. Долгое время капитал заботился только о производстве — с потреблением затруднений не возникало. Сегодня приходится думать о потреблении, а значит, производить не только товары, но и самих потребителей, производить сам спрос. И это второе производство неизмеримо дороже первого. Та же ситуация и с кинематографом, который создавался как агент рационального, документального, содержательного, социального, но быстро сместился в сферу воображаемого: психоанализ извлекает сны, кинематограф их демонстрирует. К слову, стоит задуматься: глупеет ли зритель, поглощая массовое \ легковесное pop-corn movie, пропагандирующее трехмерное вовлечение в банальный сюжет, или же зритель, созерцающий его, всегда был приверженцем вездесущей бессодержательности? Я уверен, что сами кинематографисты заинтересованы в том, чтобы преувеличивать пропагандистскую эффективность кино. Поэтому, когда я слышу: «не нужно снимать фильмов с насилием, а нужно снимать доброе и духовное кино», то я подозреваю, что речь идет, главным образом, о борьбе за ресурсы. Кино, как мне кажется, не имеет прямого идеологического воздействия на зрителя, но оно — и это немаловажно — способно предъявлять зрителю влиятельные образы и модели социального поведения. Но и не стоит забывать золотое правило индустрии развлечений: зрителя унижать нельзя, НИКОГДА! Зритель – чуткий индикатор; индикатор чувствует себя неуютно от того, что он не умен и не читает умных книжек. Аналогичная ситуация и с техникой, наукой и знанием: они обречены на существование в качестве магических практик, транслируемых 24 часа в сутки по discovery, и предназначенных для потребления зрелищ.

Но точно также и власть, в течение долгого времени, довольствовалась лишь тем, что производила смысл (идеологический); спрос развивался сам — он вбирал в себя предложение и ожидал нового. Смысла недоставало, и революционерам приходилось приносить себя в жертву наращиванию его производства. Сейчас дело обстоит иначе: смысл повсюду, его производят всё больше и больше, и недостаёт уже спроса на него. Без спроса, без восприимчивости, рождающей минимальную причастность, власть оказывается не более чем эффектом пространственной перспективы.

Продолжительное время казалось, что апатия масс должна искренне приветствоваться властью, этим фантомом праотца, растворившимся в Законах. У власти же сложилось ложное убеждение, что чем пассивнее массы, тем эффективнее можно ими управлять. Однако сегодня последствия этой стратегии оборачиваются против самой власти: безразличие масс, которое она активно поддерживала, предвещает её крах. Отсюда радикальная трансформация её стратегических установок: вместо поощрения пассивности — подталкивание к участию в управлении, вместо одобрения молчания — призывы высказываться. Обратите внимание на характерную предвыборную истерию: от масс требуют, чтобы они подали свой голос; им навязывают избирательные кампании и вовлекают во всевозможные акции; журналисты призывают шуметь в блогах, свободно выражать мнения, высказываться в пустоту, контролировать действующее руководство. Призрак большинства обязан заговорить, но у молчаливого большинства не бывает представителей, способных говорить, выступать рупором идей, — репрезентация расплачивается за свое прошлое господство. Погруженные в свое молчание, массы больше не являются субъектом истории; массы — не инстанция, на которую можно было бы ссылаться, как когда-то на класс или народ. К тому же, это не привычное молчание, которое не говорит; нет, это молчание, которое накладывает запрет на то, чтобы о нём говорили от его имени. Оно, стало быть, является отнюдь не формой отстранённости, а совершеннейшим по своему характеру оружием.

Молчание массы подобно молчанию животных, более того, оно (молчание) ничем не отличается от последнего. Такое молчание невыносимо. Бесполезно подвергать массу интенсивному допросу — она не знает, где истина (на стороне левых или на стороне правых); она не ориентирована на освободительную революцию, она не ориентирована на подавление. Непрерывное воздействие, которое на неё обрушивается, тот невероятный натиск информации, который она вынуждена выдерживать, равносильны испытаниям, выпадающим на долю подопытных животных в лабораториях.

Может, пришло время задуматься над тем странным обстоятельством, что после многочисленных революций, двухсотлетнего обучения масс, несмотря на былую активность газет, партий, интеллигенции (словом, всех сил, призванных воспитать и мобилизовать население), всего несколько сотен человек готовы к активным действиям, тогда как миллионы остаются пассивными? Вполне открыто, без колебаний, заявляющие, что бесплатное порно в интернете, футбольный матч и пиво важнее общечеловеческой драмы. Массы, вот-вот, да и окончательно откажутся от концепции реальности, удалив ее в корзину. Образы реальнее. Реальность могла бы быть, но ее уже нет. Мы наблюдаем переход от мира, который есть, к миру, который может быть. В любом случае, миф дороже, а действительность – ну ее, она там, в криминальной хронике.

Любопытно, что этот и подобные факты никогда не настораживали аналитиков — эти факты, наоборот, воспринимаются ими как подтверждение устоявшегося мнения, будто власть всемогуща в манипулировании массами, а массы (под её воздействием) находятся в состоянии летаргического сна. Нет никакого тайного правительства, конспирологию придумали авторы x-flies, власть ничем и никем не манипулирует, массы не сбиты с толку и не введены в заблуждение. Агенты власти слишком уж торопятся возложить долю вины (за чудовищную обработку масс) на футбол и пивных викингов, а часть ответственности (за это дьявольское дело) взять на себя, чтобы, опять-таки, не расставаться с иллюзией своего величия и силы. Безразличие — врожденная сущность масс, их единственная практика, и говорить о какой-либо другой (подлинной) сущности, оплакивать то, что массами якобы было утрачено в результате зомбирования, смешно и бессмысленно.

Массы не ориентированы на высшие цели. Любое революционное упование на социальные изменения, как оставались, так и остаются утопичной надеждой-мечтой, исключительно по одной причине: массы самыми непостижимыми способами уклоняются от идеалов. Наивны те, кто до сих пор мечтает о перераспределении богатств. Предположим, что теперь между индивидами распределили все, находящееся в распоряжении общества, свободное богатство. И что? Если бы это случилось, они бы в нем утонули, захлебнувшись волной позолоченных монет, да и все. Разумнее всего — вслед за призраком дедушки Фрейда, — этот (не поддающийся анализу) слой разлагающихся остатков смысла рассматривать в качестве ничем не обусловленной данности, из которой просто необходимо исходить.

В сущности же мы (каждый из нас) образуем самую настоящую массу, мыслящую апокалиптическими нарративами, находящуюся в состоянии неконтролируемого страха и смутной тревоги, по эту или по ту сторону здравомыслия.

from charles burns ‘black hole’

Люди проповедуют антиосновность по самым разным причинам. Ее могут использовать для нападок на гуманизм. Постулируется, что у человека отсутствует неизменная опора на уровне разума, сознания и даже биологии. Она же может применяться для реформирования гуманизма: нам не понадобится перспективное зрение для оправдания позиции, что мужчина и женщина могут решить свои проблемы без обращения к чему бы то ни было вне самих себя.

Антиосновность может использоваться для объяснения того, как оправдывается вера в джизаса («Христианская вера выражена словами Нового Завета и не нуждается в закреплении посредством логических построений») и поддерживать выступления против веры в иудейско-христианского Бога («Бог мертв!«). Каждый, кто читал Ницше, знает, что усатый мачо редко упускал возможность ударить в промежность такому монстру, как христианство. Побеги его уникального наследия – musthave для каждого: для всех и никого!

Если отвлечься от очаровательного фонтана современных дискуссий, можно заметить, что радикальный (показывающий зубы) скептицизм в отношении незыблемых основ — совершенно не новая тема в динамичной истории развития западной философской мысли. Она известна с пыльных времен (Древняя Греция) и пользуется сегодня гораздо большей поддержкой философов всех направлений, чем фундаментализм (по крайней мере, бородатый, классический фундаментализм).

Одновременно, тотальное отрицание основ вызывает неожиданно острую реакцию со стороны критиков. Выступления против базиса, фундамента, первооснов, как говорят эти дряхлеющие консерваторы со своих политических высот, подрывают саму возможность обретения какого-либо прочного знания, истины, гражданских ценностей и правил морально приемлемого поведения (западная траектория мышления)/нравственности (наследие русской философской школы богословия). Более того, антиосновность компрометирует собственную внятность, поскольку предлагает себя как всеобщую истину, применимую ко всем другим теориям (в то время, как монополия на истину отменена, универсальная истина — насилие), и при этом отрицает возможность существования основополагающей истины. Как мы знаем, абсолютной истины не существует, как не существует подлинной гарантии точности наших знаний. Что же, в таком случае, существует? Существует миф о красивой, но недостижимой, истине. Он (миф) продолжительное время паразитировал на важной экзистенциальной потребности части человечества (части, нуждающейся в рефлексии). Этот миф, время от времени, всплывает, становится крайне актуальным, особенно в те периоды, когда в обществе намечается массовый запрос на рефлексию, но мы не должны забывать, что вся эта яркая игра в поиск Высшего – фикция. За рамками добра и зла остались человекообразные «местно чтимые» босые реднеки и прочие жители дальнобойных трейлеров, но это не значит, что к ним нет претензий. Если они не в состояние самостоятельно рефлексировать, то найдутся те, кто осуществит рефлексию за них (есть люди поумнее, чем ты и я, не так ли?). Отныне степень рефлексии не важна, даже если мы не можем сами ее осуществить.

С историческими истинами мы обращаемся так же, как и с научными. Взять, к примеру, такой исторический факт, как холокост. Мы верим в истинность этого события потому, что у нас есть тому неоспоримые доказательства, свидетельства, воспоминания, хроники, документы, и, что вполне естественно, возможны различные толкования, вариации и модификации данного факта. Холокост для нас — заурядная научная истина, а не абсолютная. Кто ответит страждущим, как нужно действовать, чтобы допустить\не допустить Холокост 2.0? Модный дискуссионный тренд нескольких прошедших десятилетий, надо сказать. Каждый придурок считал своим долгом высказаться на эту тему, бросить свои 5 копеек в кипящий котел мировой постистории.

Вполне взвешенные аргументы против абсолютных отправных точек нашего знания о мире можно обнаружить в самых дальних глубинах истории. Согласно деду Платону, протагорейцы считали человека мерой всех вещей: все соотносится с человеком, и сам человек обусловлен окружающим миром, а потому не существует некоего надчеловеческого (внеконтекстного) способа выяснения истины.

В эпоху модерна антифундаменталисты, те, кто вызрел на ниве европейской литературы и философской традиции, обращали свои ясные, незамутненные рекламой imax, взоры к великому, но несчастному, Фридриху Ницше, как к первому и наиболее авторитетному защитнику их общей позиции. В свою «Веселую науку» швейцарский философ включил яркую сцену с сумасшедшим. Ницше рассказывает, как этот странный персонаж зажег утром фонарь и побежал на рынок с криком: «Я ищу Бога! Я ищу Бога!» Горожане были изумлены, издевались над ним, но сумасшедший был совершенно серьезен. Абсурд, как ни крути, – явление в высшей степени серьезное, в какую текстуальную форму его не облекай! Наш юродивый герой отвечал горожанам, что Бога не найти, потому что мы убили его. Бог мертв. Глупые лица, непонимание, недоумение горожан указывает лишь на то, что заявление сумасшедшего (опередило время) прозвучало слишком рано. Он понимает, что пройдет немало времени, прежде чем этот факт будет окончательно осмыслен и инсталлирован в общественное сознание.

Что же именно означают слова «Бог мертв», не ясно. Сами по себе они едва ли способны вызвать резонанс, эпатировать, устроить скандал. В конце концов, христиане же верят, что сын Божий, джизас крайст, второе лицо Святой Троицы, стал человеком, роботом из крови и мяса, явился, подобно герою Арнольда Шварценеггера, T-800 с небес, а затем мучительно умер, истекая кровью, за их скотское поведение и многочисленные грехи на кресте. К слову, я уже давно настаиваю на крайней необходимости распять действующего Папу Римского за грехи его нерадивых подчиненных (любителей маленьких мальчиков-хористов) и педо- и эфебофилов всея планеты! Но не будем отвлекаться, нам необходимо выяснить смысл утверждения о смерти Бога. Не является ли оно всего лишь ярким свидетельством атеизма Ницше, его криком отчаяния оттого, что Бога, увы, нет? Если так, то это довольно странный, не ортодоксальный, тип атеизма — атеизм, который признает существование Бога (в прошлом) и его исчезновение (в настоящем) по причине отсутствия у нас живого интереса к нему. А может быть, «Бог мертв» — афористичная форма выражения той мысли, что истинная вера в Библию (в эпоху модерна) угасла и что, хотя люди продолжают ходить в церковь, исполняя рутинные обычаи, повинуясь архаике и традиции, но живут они так, словно трансцендентный мир больше не имеет над ними власти?

Формула «Бог мертв» — не дерзкое утверждение зарвавшегося наглеца о конце существования бессмертного Бога, а более мягкое, но не менее радикальное по содержательному наполнению, заявление о том, что христианская мораль дискредитировала себя, стала лицемерной и что сами христиане, превратившись в героев шоу Уолли Спаркса, ведут себя так, словно Бога нет. А с другой стороны, быть может, данная формула вообще имеет слабое отношение — или вовсе не имеет отношения — к религиозной вере и эллиптически выражает мысль об отсутствии абсолютной основы, на которую мы могли бы опираться в своем стремлении к истине?

Если что-то и можно утверждать с уверенностью, так это то, что Ницше считал христианство — частью долгой исторической последовательности, начиная с Платона и заканчивая его собственным литературным творением, пламенным пророком Заратустрой, которого не следует причислять ни к христианам, ни к иудеям.

Подводя черту, скажу, что, по моему мнению, Ницше отрицает абсолютное бытие, не делая частных заявлений о том, что Бог не существует. Чего не существует на самом деле, так это великого универсального фундамента, поддерживающего хрупкое здание нашего знания о мире, о реальности и Реальном, и любой архаичный философ — будь то Шеллинг или Гегель, — которому с помощью искусной аргументации якобы удалось нащупать такой фундамент, без сомнения, серьезно ошибается, вводя в заблуждение и великий грех почитателей его (Гегеля) мысли.

Бог, действительно, почил, протянул ноги. В этом не стоит сомневаться. Он не воскреснет, пока такие хилл-биллис, как Терри Джонс, американский пастор-тролль, и его немногочисленная паства реднеков, наследуя примеры пещерного прошлого (подобно Гитлеру и его команде), пестуют мысли о великом костре Корана. Церковь – всего лишь пыль и камни. Браво, Русь! Браво, Кай Метов!

Очень часто на formspring меня спрашивают о том, что «увлекает меня с головой». Максимум моих симпатий вызывают такие явления, как философская некрофилия, Ghetto Public School, Body Builders Pet Play, бессонница всего мира, симптом Тэкса Эйвери, или контркультурные осьминоги, живущие с ощущением свободного выбора, и, разумеется, считающие себя подлинными CFMN-нонконформистами. Это они, которые «АХ, ЛАРРИ КЛАРК, ЛАРРИ КЛАРК!», вместо «ларри кларк». Но подлинной страстью был и остается ЯЗЫК (страж, охраняющий и конструирующий реальность). Наша жизнь пронизана языком. Об этом я и хотел бы поговорить.

Каким образом мы выражаем свои мысли и знания? Безусловно, с помощью языка. В каждом слове, каждой фразе и даже способе построения предложений заложены возможности появления двусмысленностей, искажающих значение. Язык избегает ясности и точности. У каждого слова есть свое значение или несколько значений. Но, с каждым словом, связывается также неограниченное количество более или менее скрытых коннотаций. Среди них — игра слов, аллюзии на другие смыслы, внутреннее сходство, возможность разных толкований, расходящиеся значения корней, двусмысленности, etc. В устной декларативной речи, как и в строгом письменном языке, нередко бывает и намеренное изобретение двусмысленностей. Читатель же вправе привносить свое собственное толкование, отношение, намерение. Слова, по своей сути и без того неоднозначные, превращаются в предмет читательской интерпретации (но об этом чуть позже). В традиционных (премодернистских) обществах считалось, что с появлением языка возникла ложь. Слово воспринималось, как первое искажение истины.

Коммуникация по-прежнему остается главной целью существования языка, вне зависимости от точности передаваемых смыслов. Литература, как вид искусства, постоянно играет на языковой неоднозначности и языком, но даже в этом случае дело редко доходит до абсолютной бессмыслицы. Сила воздействия практик дадаизма и сюрреализма как раз и возникает из нарушения привычных смыслов слов, вызывания новых ассоциаций. Будь это не так, любой (лишенный смысла) текст обладал бы аналогичным эффектом.

Попытка придать тексту смысл просто-напросто уничтожает все другие смыслы, которые тоже имеют право на существование, а также препятствует созданию будущих интерпретаций. Любое существующее значение, которое мы стараемся навязать тексту, будет всего лишь иллюзией, попыткой вызвать «присутствие» некоего абсолютного значения, абсолютной истины. Абсолютная же истина, как известно, — это заблуждение. Или, говоря словами Дерриды: «Каждый раз письмо является исчезновением, откатом, стиранием, отступлением, сжатием, поглощением».

Жак Деррида, алжирский еврей, папа поструктурализма, назвал свой вид аргументирования (или, если хотите, философский подход) деконструкцией. В принципе, это более или менее точное описание того, что он делает: демонтирует монополию на власть монументальности текста, и, вследствие чего, взамен одного текстуального значения появляется карнавальное множество. В конце концов, Деррида приходит к мысли, что его детище (деконструктивизм) — это, на самом деле, ничто иное как более радикальная форма марксизма. Неплохо, правда?! Какой же практический смысл имеет анализ Дерриды? Деррида демонстрирует нам, что любой текст содержит большое число конвенциональных элементов и собственных кодов. Он показывает не то, что означает текст, а каким образом текст приобретает значение. Другими словами, упрощает текст.

Деррида не был первым, кто указал на элемент неоднозначности в языке — большое дело, поэты (давайте честно, даже звучит мерзко – поэт!), камердинеры морали знали об этом с момента возникновения литературы. К слову, мнение, высказанное однажды Хайдеггером, о том, что только поэты настроены на проявление божественного – на мой взгляд, не более чем сопливая романтизация ремесла тех, кто не способен говорить прямо. Поэт – жалкий трус, прячущийся за стену эвфемистических намеков. Все поэты, за исключением Рембо, Бодлера, Элюара, и еще нескольких, уроды!

Надо заметить, что теория Дерриды обрела поклонников среди представителей литературоведения и философии, представители естественных наук посчитали все это полной чепухой и тривиальной бессмыслицей. В выигрыше остались литературные критики: применение деконструкции позволяло вычленять в тексте разнообразные аллюзии и значения, которые образуют отдельные подтексты в произведении. Критики получали новые возможности поиска и выявления скрытых намерений, метафизических предпосылок и косвенных многозначностей, что значительно отражалось на их кармане.

Надо отдельно отметить, что в постструктурализме всякое знание полагается текстуальным, имеющим релятивистскую интерпретацию текста. Следовательно, психоанализ, философия, антропология и прочие заслуженные бойцы пенсионного возраста имеют дело не столько с концепциями, сколько с различным употреблением слов. Для Фуко это означало существование эпистем, или парадигм знания, в которые инвестировалась власть. Эпистема — характерная для каждой эпохи операционная система мышления, которая направляет образ мыслей людей этой эпохи, задавая, соответственно, объекты, а главное — темы мышления, исключая возможность мышления в определенных направлениях. Ранее, много-много часов назад, считалось, что мир состоит из комбинации первоэлементов: земли, воды, воздуха и огня,— поэтому невозможно было даже представить себе существование неких теоретических объектов, вроде атомов, бактерий, ДНК. Со сменой эпох — например, при переходе от традиции к модерну или от модерна к постмодерну, — устанавливалась совершенно иная, новая по содержанию, эпистема знания.

Ролан Барт, хитрый плут и признанный специалист в области семиологии (науке, изучающей текст на предмет поиска значений «второго порядка»), разошелся во мнениях с отцом постструктуралистов. Барт утверждал, что читатель, пытающийся обнаружить в тексте (заложенные автором) смыслы, — безнадежно наивный агнец, ведь настоящее значение текста необходимо искать путем анализа структуры взаимосвязанных знаков, скрывающихся в подтексте. При этом, Барт, подобно его предшественникам и современникам, не ограничивался философскими и литературными текстами, и смело распространил свой аналитический метод на такие (мало связанные между собой) продукты человеческой деятельности, как архитектура, мода, и даже спортивная борьба (TAP = triple anal penetration or DAP = double anal penetration or DAP+O = double anal penetration + oral, блядь, да кто знает, что на уме у этих борцов!?)

Этот метод текстуального анализа привел Барта к его самому громкому (за всю его карьеру) заявлению о «смерти автора», которое подхватили все практикующие постмодернисты. Если совсем коротко: что бы там себе ни говорил автор, это не имеет никакого значения. Автор, всего-навсего, продукт своего класса, культурная конструкция социально детерминированных надежд и аппетитов. Следуя подобной логике, кто возразит против того, что любой буржуазный роман – это идеология, разлитая по страницам?

От теории к практике: в литературной плоскости есть свои чародеи-беллетристы. Джеймс Джойс, мастер языкового фокуса, ярчайшая звезда на текстуальном небе, но совсем в обратном Дерриде смысле. Играя с языком, Джойс остается читаемым и понятным, открывает новые стороны значения у описываемой реальности (при этом и исходные значения, и сами объекты описания сохраняются) и никакой анти-философской идеологии (в отличие от алжирского еврея) не пропагандирует. Также Гегель, и Жене на свой лад не хуже того же Дерриды издеваются над чувствами и ожиданиями простого читателя. Гегелю, с его предложениями величиной со страницу, набитыми бескомпромиссным метафизическим слэнгом, спокойно можно присвоить звание де Сада от философии.

Питер Леннон: «Деконструкция — это теория, которая служит лучшим
прикрытием для многословной бессмыслицы».

Намерение рассматривать текст\фильм под статичным, единственным и неизменным углом зрения – фашизм и насилие по отношению к тексту\фильму. Никто не станет спорить, что познавая текст, мы познаем Другого. Я не совсем уверен, что, допустим, опыт чистки гальюна зубной щеткой под веселый смех старших товарищей сформирует «настоящий мужской характер». Если тянет попрактиковаться в психологической дедовщине – пыльный томик могилы Пьера Гийотты в самый раз, ведь мы читаем Гийотту, чтобы понять перверсивные страдания гомоэротической войны. Мы читаем Чарлза Диккенса, чтобы понять страдания бедняков. Мы читаем Чарлза Буковски, чтобы понять похмельные страдания вечно сублимирующего старика. Мы читаем Роберта Энтелма или Луи-Фердинанда Селина, чтобы представить обстоятельства, при которых можно относиться к мужчинам и женщинам, как к недочеловекам.

Эссенциалисты, читающие Михаила Елизарова, покадрово рассматривающие фильмы Михаэля Ханеке, ВСЕГДА будут пытаться извлечь (порой даже не существующий) подтекст, дабы уяснить некую глубокую истину о человеке. Эссенциалисты (обычно) пытаются представить произведение, как единое целое, путем интерпретации. Меняйте оптику, читайте то же самое произведение глазами антиэссенциалиста и вас не будут стеснять интертекстуальные мытарства и поиск истин, которые можно обобщить. Как антиэссенциалист, ты, да-да, именно ты, будешь избавлен от соблазна игнорировать значение нарративов, идущих вразрез с общей интерпретацией. Напротив, подобные вещи могут порождать вереницу альтернативных, не менее интересных, самобытных интерпретаций, возможно, не гармонирующих друг с другом, но (от этого) более сильных.

Я свободен от рефрентов и концепций, якобы призванных предшествовать моему высказыванию. Я, как и многие, разрабатываю свою доктрину исходя из собственных представлений, ведь не существует жестких нормативных правил по поводу того, что мы должны делать в конкретной ситуации, а чего делать не должны, или, если угодно, не существует правил в отношении того, что допустимо делать, а что нет. Я называю это режимом антиосновности: наше знание о мире не имеет под собой прочного фундамента.

Стоит отметить, что ты, не изменяя себе, можешь быть, скажем, реалистом в одной философской системе координат и антиреалистом – в другой. Некоторые постмодернисты придерживаются и метафизического антиреализма, и антиреализма правды: нет реальности, независимой от сознания, и никакая правда не обладает подобным статусом. Обычно эти люди отрицают соответствие между языком и реальностью. Придерживающиеся этой позиции призывают нас признать, что язык не просто транслирует потоки информации, но отчасти конструирует то, что передает. Мы не можем иметь объективные представления о реальности, так как не можем выйти за рамки языка. Огромное число бумагомарателей из плеяды романистов пишут произведения, язык которых не отражает и малой доли реальности. Дон Де Лилло в «Белом Шуме», к примеру, рассказывает историю устами не заслуживающего доверия рассказчика.

Многие забывают, что такая материя строгой отчетности, как слова — это различие, а не идентичность. И, прежде чем открывать рот, следовало бы подумать не о том, что слова означают, а сколько всего они могут означать!

Мы будем сексуально использовать ваших сыновей, оплот вашей немощной мужественности, ваших банальных мечтаний и безвкусной лжи. Мы будем совращать их в ваших же школах, общежитиях, гимназиях, раздевалках, спортзалах, семинариях, молодежных группах, туалетах кинотеатров, армейских казармах, мотелях, мужских клубах и зданиях парламента. Везде, где мужчины встречаются с другими мужчинами, они реваншируют наш имидж. Они будут страстно желать и боготворить нас.

Женщины, рыдайте о свободе. Вы говорите, что мужчины вас больше не удовлетворяют, что они рушат ваше счастье. Что ж, мы знатоки мужского лица, мужского тела и заберем их у вас. Мы будем развлекать их, мы будем учить их, мы утешим их, когда они плачут.

Женщины, вы говорите, что готовы жить с друг с другом вместо мужчин. Что ж, идите и живите друг с другом. Мы подарим вашим мужчинам неведомые им доселе удовольствия, потому, что мы сами лучшие из мужчин. И только мужчина знает, как на самом деле угодить другому мужчине. Только мужчина способен понять глубину чувств и переживаний, разум и тело другого мужчины.

Ваши законы, запрещающие гомосексуализм, будут отменены. Новое законодательство будет поощрять любовь между мужчинами. Все гомосексуалисты должны встать плечом к плечу как братья, мы должны быть едины в искусстве и философии, едины социально, политически и финансово. Мы переживем триумф только тогда, когда сможем представить нашему злобному гетеросексуальному врагу свое единое лицо.

Если вы осмелитесь назвать нас голубыми или педерастами, мы заколем вас в ваши трусливые сердца и надругаемся над вашими мертвыми ничтожными телами.

Мы будем писать стихи о любви между мужчинами. Мы будем ставить спектакли, в которых мужчины открыто ласкают мужчин. Мы будем снимать фильмы о любви между мужественными героями, которые заменят ваши дешевые, искусственные, сентиментальные, скучные, инфантильные, гетеросексуальные страсти, доминирующие сегодня в кинозалах. Мы изваяем статуи красивых молодых мужчин, смелых атлетов и установим их в ваших парках, на площадях и торговых рядах. Мировые музеи наполнятся изображениями прекрасных обнаженных юношей. Наши писатели и музыканты сделают любовь между мужчинами модной и престижной, и нам это удастся, потому что мы являемся экспертами в популяризации стиля. Мы устраним гетеросексуальные связи при помощи юмора и сатиры, при помощи средств, которые умеем использовать профессионально.

Мы снимем маски с влиятельных гомосексуалистов, которые притворялись гетеросексуалами. Вы будете потрясены и напуганы, когда узнаете, что ваши президенты и их сыновья, ваши промышленники и сенаторы, ваши мэры и генералы, ваши атлеты и кинозвезды, ваши дикторы и общественные деятели, ваши священники не привычные и надежные гетеросексуальные буржуа, которыми, по вашему мнению, они являются.

Мы повсюду – мы проникли в ваши ряды. Будьте осторожны, когда мы говорим о гомосексуалистах, потому что мы всегда среди вас: возможно, мы сидим напротив вас или спим с вами в одной постели.
Компромиссов не будет. Мы не размазня среднего класса. Мы интеллектуалы и аристократы от природы среди человеческой расы, а голубая кровь никогда не пойдет на уступки. Те, кто пойдут против нас, будут отправлены в изгнание. Мы поднимем огромные частные армии, как это сделал Мисима, чтобы разгромить вас. Мы покорим мир, потому что солдаты, вдохновленные и соединенные гомосексуальной любовью и уважением – неуязвимы как древнегреческие воины.

Семья – этот рассадник лжи, предательства, тщедушия, лицемерия и жестокости – будет упразднена. Институт семьи, который отравляет воображение и обуздывает свободную волю, будет устранен. В генетических лабораториях будут происходить зачатие и взращивание совершенных мальчиков. Они будут объединены в коммунах под руководством и наставничеством опытных.

Все церкви, которые нас осуждают, будут закрыты. Нашими единственными богами будут юноши. Мы приверженцы культа красоты, нравственности и эстетики. Все уродливое, вульгарное и банальное будет уничтожено. Поскольку мы изгнаны из гетеросексуальных кругов среднего класса, то можем жить, руководствуясь лишь голым воображением. Даже крайность для нас слишком малое.

Наше грядущее утонченное общество будет управляться элитой, состоящей из поэтов-геев. Одним из главных требований к претендентам на государственные должности в новом гомоэротичном обществе будет увлечение греческой страстью. Всякий зараженный гетеросексуальной похотью будет автоматически смещен с ответственной должности. Все мужланы, настаивающие на глупой гетеросексуальности, подвергнутся суду органов правосудия и станут незаметными.

Мы перепишем историю, которую вы наполнили и обесславили вашей гетеросексуальной ложью и искажениями. Мы широко осветим гомосексуальность великих лидеров и мыслителей, которые создали цивилизацию. Мы продемонстрируем неразрывную связь гомосексуальности, интеллектуальности и творчества, гомосексуальность как залог истинного благородства и подлинной красоты в мужчине.

Мы будем победителями, потому что нас ведут горькие страдания угнетенных, которые вынуждены играть жалкие, второстепенные роли в ваших безыскусных гетеросексуальных шоу на протяжении веков. У нас хватит сноровки использовать оружие и построить баррикады окончательной революции. Трепещите, гетеро-свиньи, потому что мы предстанем перед вами без масок.

Если посмотреть на эпоху просвещения глазами постмодерна, то становится очевидным тот факт, что вся философия модерна, без исключения, пригодна лишь для аутичного оптимизма, поэтому ни один здравомыслящий человек не причислит к постмодернистским критическим теоретикам, к примеру, старого клоуна Юргена Хабермаса, твердая позиция которого состоит в том, что модерн еще не выполнил своей исторической миссии, своего функционального предназначения, и что в интересах интеллектуальной свободы и социальной справедливости следует реализовать этот массивный проект до своего логического конца.

Постмодернизм – доминантный интеллектуальный дискурс, импортированный с Запада, где интеллектуал – часть культурного пространства, наравне с Бритни Спирс и Мадонной. Человек, привлекающий к себе внимание актом мысли – ценность, которая подлежит капитализации (виртуализированный капитал умеет и на этом делать деньги). В былые времена интеллектуал владел правом вещать от имени знания, недоступного большинству людей, что позволяло сотрудничать с агентами Власти на партнерских условиях. Монополизировав Власть Знания, он вносил существенные корректировки, контролировал поведение людей, направлял, управлял, ограничивал, регламентировал. Сегодня капитал окончательно узурпировал интеллект. Отныне интеллектуал – не партнер, но лакей. Чтобы быть постмодернистом – не нужно быть интеллектуалом, необходимо чувствовать постоянное напряжение, существующее между мышлением и грузом прошлых задач.

Следует сделать некоторое важное отступление и прояснить один ключевой момент: постмодерн и постмодернизм — разные понятия. Чем более пристально я исследую грань между постмодернизмом и постмодерном, тем больше обнаруживаю разрывов. Если постмодернизм, как открытая система протестных подходов, привлекает многих последовательных либералов, то постмодерн, как более объемная парадигма общественного мышления, некая операционная система социума, великолепно сочетается с интересами политических консерваторов. Поэтому, к примеру, любимый мною дядя Саша Дугин, а также последователи его идей, в лице молодых консерваторов-традиционалистов, используют силу протестной эстетики в реакционных целях.

Что же такое постмодерн? Постмодерн – это протезированная реальность, красивый муляж, желтые эпикантусы, экранная фальсификация, люди-вещи, ультра-либеральные сопли, неоновая мишура, доминация однополярного мира, массовая симуляция, использование генных технологий в изготовлении пищевых продуктов, фашиствующая глобализация, перманентное состояние отложенного соблазна, трупы, сетевая структура, девальвация суждения, дигитализм, зомби на улицах, мировой потоп, однополые браки, атомизация индивидуумов, designer babies (работы в области проектирования индивидуальных черт человеческого потомства), вселенная изображения, моделируемая приветливость, одномерный человек, новый виток капитализма и молчаливое общество, клоны, жизнь в кредит, киборги, продукты трансгендерных операций, цунами перманентных желаний, неоэкономика, новое прочтение старого Маркса, электрическая борода, лэптопы в каждом skidrow, овечка Долли, виртуализация реальности, генитальный пирсинг, звериный оскал Бжезинского, гиперрадикализм, неосакральный эксперимент, ликвидация всех известных традиционных форм идентичности, интеллектуальный пафос, противоречивые смысловые модели, бессодержательный дискурс, накопление репрезентаций, хаос и открытое общество. Словом, чуть-чуть из Тарантино, чуть-чуть из Фрейда.

Свобода — воля, запертая в конституцию западной демократии. Секты содомируют традиционные конфессии. Люди читают людей, сверлят своими глазами-буравчиками их спины. Терроризм гнездится в самом сердце государств Запада. Тотальная индифферентность и безразличие. Мир вещей погребен миром вижуалов. Альянсы социалистов и консерваторов под грудой кредитных обязательств. Мировая биржа будет разрушена новыми нигилистами! Никаких больше религий, никаких государств, никаких семей и полов! Нация?! О чем это Вы? Пусть она и дальше погибает, мы не станем ей мешать! Мир, на глазах, превращается в знаковую, виртуальную реальность.

Такого продукта традиционных обществ, как народ, больше нет, есть индивид (проект эпохи модерна), и есть ряд декларируемых свобод, которыми он (индивид) не может воспользоваться. В плоскости постмодерна, индивид умирает, открывая дорогу дивиду. Дивид, в отличие от индивида, больше не ищет смысла, он им оперирует. Он не ищет свободы, он свободен. Ему неведомы табу, ему нечего нарушать. Он не тратит жизненные соки и энергию на постижение того, какова реальность. Истина энтропична. Фридрих Ницше писал, что «последние люди» при произнесении слова «истина» моргают и спрашивают: «что есть истина?». Ницше оказался прав. Он носил несимпатичные усы и презирал женщин. Тотальная бессмысленность – это наивысший смысл.

Новый человек дисперсен: он не интегрирован ни в какую структуру. Ему индифферентно кто он: начальник или подчиненный! Ему нет дела, где он: в центре или на периферии.

Новый человек сингулярен: он никого не представляет, кроме самого себя. Он свободен от фундаментальности, класса, социальной надстройки и интереса. Он – рождение и смерть тренда.

Некоторые современные фундаменталисты, критикуя постмодернистские теории антиосновности, антиреализма и антиэссенциализма, не верят, что мы (малодушные теоретики эпохи постмодерна) когда-нибудь сможем найти непоколебимую основу для нашего знания, некую дерзкую максиму – такую, как нашел, в свое время, старый аферист Рене Декарт (подвергавший все сомнению до того момента, пока не добрался до бесспорной коренной породы – как можно сомневаться в том, что думаешь). Многие не смогли жить в постмодернистском безумии заменившим реальность. Ги Дебор застрелился, Жиль Делез бросился в окно, Феликс Гваттари умер при странных обстоятельствах. Борис Моисеев еще жив, но, как утверждают знающие люди, время свое возьмет.

Я постарался провести линию, обозначить принципиальное различие между постмодерном и постмодернизмом, и, если быть open mind, станет ясно, что между ними существует абсолютно четкая граница. В конце концов, сегодня много есть тех, кто отвергает постмодернистское отношение к культуре и обществу, и их нужно ЕСТЬ; тех, кто не любит постмодернистское искусство (да и люцифер с ним, с этим зловонным искусством, кому оно нужно?). Тем не менее, сам факт неприятия неких (малых) элементов этой социологической системы не исключает их (недовольных особей) из оперативной системы постмодерна, нравится им это или нет, т.к. мы все погружены, вне нашего желания и волеизъявления, в медийный мир гипперреальной рекламы и виртуальных денег.

Мы, на заре постмодерна, инвестируем энергию наших молодых сердец в сакральное чрево идеологического безумия. Пошли к такой-то матери все эти траханные конфессии, национальные государства, промышленность и политическая философия. История закончилась. Ее больше нет, и не будет. Мы первые люди постчеловечества, нас греет ядерное солнце.

«То, что я ищу в речи — это ответ другого. То, что конституирует меня как субъекта — это мой вопрос. Чтобы получить признание от другого, я говорю о том, что было, лишь ввиду того, что будет. Чтобы найти его, я называю его по имени, которое, отвечая мне, он должен либо принять, либо отвергнуть».

«В языке я идентифицирую себя, но лишь для того, чтобы затеряться в нем как объект. В моей истории реализуется не прошедшее время, выражающее то, что было, ибо его уже нет, и даже не перфект, выражающий присутствие того, что было, в том, что я есть сейчас, а скорее предшествующее будущее: то, чем я буду в прошлом для того, чем я теперь становлюсь».

«Речь является даром языка, а язык вовсе не есть нечто нематериальное. Это тонкое тело, но все же тело. Слова включены во все пленяющие субъекта телесные образы, они могут сделать истеричного субъекта “беременным”, идентифицироваться с объектом penis-neid’а, представлять мочевую струю уретрального честолюбия, или удерживаемые экскременты жадного наслаждения. Желание – это невозможность, и именно поэтому оно реально».

«Желание – это отношение бытия к нехватке. И нехватка эта как раз и есть нехватка бытия как такового. Это не просто нехватка того или иного, а нехватка бытия, посредством которого сущее существует. Нехватка эта лежит по ту сторону всего того, что может так или иначе ее обнаруживать. Если она и обнаруживает себя, то разве что лишь в качестве тени на завесе, ее скрывающей. Либидо же — но уже не в физическом своем употреблении в качестве исчисляемого количества — это имя того, что разжигает конфликт, изначально лежащий в сердцевине любого человеческого поступка. … Желание, эта центральная в любом человеческом опыте функция, не есть желание чего-либо именуемого. И в то же время именно это желание лежит у истоков всего, что делает существо одушевленным. Если бы существо было лишь тем, что оно есть, не было бы самого места, позволяющего о нем говорить. В силу самой нехватки существо оказывается существующим. Именно в силу этой нехватки, именно в опыте желания приходит существо к переживанию своего Я в его отношениях с бытием».

«Место, в котором надо представлять себе желание – это место истины. Место Другого – это место потери, потери наслаждения, из которого мы извлекаем функция прибавочного наслаждения (plus-de-jouir)».

«Речь является опосредованием между субъектом и другим — и она подразумевает реализацию другого в самом этом опосредовании. Важным элементом реализации другого является то, что речь может нас с ним объединить».

«Референтом собственного Я является другой. Собственное Я устанавливается в отнесенности к другому. Оно является его коррелятом. Уровень, на котором происходит переживание другого, в точности определяет уровень, на котором, буквально, для субъекта существует собственное Я».

«Связь эго с другим, отношение субъекта к другому себе, к подобному, через отношение к которому он с самого начала был сформирован, является главнейшей структурой строения человека».

«Сверх-Я — это императив. Как свидетельствует его здравое понимание и использование, сверх-Я однородно регистру и понятию закона, т. е. совокупности системы языка, поскольку оно определяет положение человека как такового, не только как биологической особи. С другой стороны, нужно также подчеркнуть, в противоположность этому, его безрассудный, слепой характер чистого императива, простой тирании».

«Сверх-Я — это одновременно закон и его разрушение. Таким образом, он даже является речью, заповедью закона в той мере, как от этого последнего остается лишь корень. Закон целиком сводится к чему-то, что нельзя даже выразить, как «Ты должен» речь, лишенная всякого смысла. Именно в этом смысле сверх-Я в конце концов сводится к отождествлению с тем, что в первоначальном опыте субъекта представляется как наиболее опустошающее, завораживающее. В конечном счете, сверх-Я отождествляется с тем, что я называю «страшилищем», с фигурами, связанными с какими бы то ни было первичными травмами, перенесенными ребенком».

«Если слово «галлюцинация» обозначает что-либо, так это ощущение реальности».

«Что такое символическая связь? Чтобы расставить все точки над i, обозначим ее следующим образом: это то, что социально мы определяем себя посредством закона. Мы определяем свои различные собственные Я, одни в отношении других, исходя из обмена символами, — вы, Маннони, и я, Жак Лакан, находимся в определенном символическом отношении, весьма сложном и зависящем от различных планов, в которых мы вместе пребываем — у комиссара ли полиции, в этом ли зале, в каком-то путешествии».

«Принято считать, что агрессивность — это агрессия. Ничего подобного. Лишь в пределе, виртуально, агрессивность разрешается в агрессию. Однако агрессия не имеет ничего общего с витальной реальностью, это экзистенциальный акт, связанный с воображаемым отношением».

«У человеческого субъекта желание реализуется в другом, посредством другого — у другого, как вы говорите. Вот оно, второе время, время зрительное, момент интеграции субъектом формы собственного Я. Однако он может его интегрировать лишь после первого опрокидывания, во время которого он обменял «собственное Я» на то желание, которое он видит в другом. И тогда желание другого, желание человека попадает в опосредованно языка. Именно в другом, посредством другого именуется желание. Оно вступает в символическое отношение я и ты, в отношение взаимного признания и трансценденции, в порядок закона, уже готового к тому, чтобы включить в себя историю каждого индивида».

«Перверсия представляет собой единственный в своем роде путь исследования возможных для человеческой природы способов существования — это внутренний надрыв, зияние, сделавшие возможным проникновение в над-природный мир символического».

«Ошибка определима лишь в терминах истины. Однако отсюда не следует, что не будь истины, не было бы и ошибки, как если бы не было черного, не было бы и белого. Более того, не существует ошибки, которая не была бы представлена и преподана как истина. Вообще говоря, ошибка является обычным воплощением истины. И если мы хотим быть совсем строгими, скажем, что покуда истина никогда не будет полностью раскрыта, т. е. по всей вероятности, до скончания веков, она, исходя из ее природы, будет распространяться в форме ошибки».

«Полагать, что люди действительно думают то, что говорят, — одно из самых больших и постоянных заблуждений».

Я сомневаюсь, что они поделятся. Гитлер как шаман будет, вероятно, держаться в стороне, не ввязываясь в ссору. Муссолини и Сталин, вероятно, каждый по своему собственному праву вождя или сильного, будут добиваться обладания хлебом и водой, и Сталин, как более грубый и жестокий, получит все.

В примитивном обществе существовалои два типа сильных людей. Один их них вождь, физически более мощный и сильный, чем все его соперники, другой — шаман, сильный не сам по себе, а в силу власти, спроецированной на него людьми. Таким образом, это император и глава религиозной общины. Император, как вождь, обладает физической силой благодаря своей власти над солдатами; власть же ясновидящего (шамана) не физическая, а реальная власть, которой он обладает вследствие того, что люди признают за ним магическую сверхъестественную способность. Власть шамана временами могла превосходить власть императора. Он мог, например, помогать или, напротив, строить препятствия на пути к счастливой жизни после смерти, мог объявить вне закона личность, общину или целую нацию и, исключением из религиозной жизни общины, обречь на лишения и страдания.

Муссолини человек физической силы. Увидев его, вы тотчас сознаете это. Его тело наводит на мысль о хороших мускулах. Он лидер, потому что индивидуально сильнее любого из своих соперников. И действительно, склад ума Муссолини соответствует его классификации, у него ум вождя.

Сталин принадлежит к той же самой категории. Он, однако, не созидатель. Он просто захватил то, что сделал Ленин, вонзил свои зубы и пожирает. Он даже разрушает не творчески. Ленин снес целую структуру феодального и буржуазного общества в России и заменил ее своим собственным творением. Сталин разрушает его. С умственной стороны Сталин не так интересен, как Муссолини, которому он подобен в основном типе своей личности, и не имеет ничего общего с таким интересным типом, который представлен Гитлером, типом шамана, человека-мифа.

- Тот, кто захватил власть над 170 миллионами людей, подобно Сталину, не может не заинтересовать, нравится он вам или нет.

Нет, Сталин именно животное — хитрый злобный мужик, бессознательный зверь, в этом смысле, несомненно, самый могущественный из всех диктаторов. Он напоминает сибирского саблезубого тигра этой мощной шеей, этими разглаженными усами, этой улыбкой кота, слизывающего сливки. Я могу предположить, что прежде Сталин мог быть Чингисханом. Меня не удивит, если он сделает себя царем.

Гитлер совершенно другой. Его тело не внушает представления о силе. В его облике, прежде всего, обращает на себя внимание полный сновидений, призрачный взгляд. Я был особенно поражен, рассматривая наброски, сделанные с него во время чехословацкого кризиса; его глазами смотрит ясновидящий.

Во всяком случае, не возникает сомнений в том, что Гитлер принадлежит к категории действительно мистических шаманов. Ничего подобного не приходилось видеть в этом мире со времен Магомета — так кто-то отозвался о нем на прошедшем Нюрнбергском съезде партии. В том, что Гитлер поступает, как нам кажется, необъяснимым и странным, алогичным и неразумным образом, проявляется явно мистическая особенность Гитлера. И обратите внимание даже номенклатура нацистов откровенно мистическая. Взять хотя бы название нацистского государства. Они называют его третий рейх. Почему?

- Потому что первым рейхом была Священная Римская империя, второй был основан Бисмарком, третий создал Гитлер.

Все так. Но здесь более глубокий смысл. Никто не назвал королевство Карла Великого или державу Вильгельма первым и вторым рейхом. Только нацисты назвали себя третьим рейхом. Потому, что это имеет глубокое мистическое значение: в каждом немце выражение «третий рейх» вызывает в его бессознательном библейские ассоциации. Таким образом, Гитлер, который неоднократно показал, что осознает свое мистическое призвание, предстает для фанатиков третьего рейха чем-то большим, чем простой человек.

Обратимся теперь к широко распространенному возрождению культа Вотана в третьем рейхе. Кто был Вотан? Бог ветра. Рассмотрим название Sturmahteilung — штурмовые войска. Шторм, как вы понимаете, ветер. Точно так же и свастика, вращающаяся фигура, образующая вихрь, с направлением движения всегда в левую сторону подразумевает в буддистском символизме нечто пагубное и неблагоприятное. Безусловно, все это ориентировано на бессознательное. И все вместе, эти символы третьего рейха, вслед за его пророком под знаменами ветра и шторма и вращающихся вихрей направляют массовое движение, увлекая немцев в урагане безудержных эмоций все дальше и дальше к судьбе, которую никто, вероятно, даже он сам, ясновидящий, пророк, фюрер, не может предсказать.

- Но почему Гитлер, который невольно заставляет каждого немца близ себя падать ниц, обожествляя его, не производит почти никакого впечатления на иностранцев?

Совершенно верно. Вообще-то некоторые отреагировали точно так же, как реагирует всякий немец в Германии. Это происходит потому, что для всякого немца Гитлер является зеркалом его бессознательного, в котором не для немца, конечно, ничего не отражается. Он рупор, настолько усиливающий неясный шепот немецкой души, что его может расслышать ухо ее бессознательного. Он — первый человек, который поведал каждому немцу, какой тот все время представляет и видит в своем бессознательном судьбу Германии, особенно после поражения в мировой войне, и единой характерной особенностью, присущей всякой немецкой душе, является типично немецкий комплекс неполноценности, комплекс младшего брата, который всегда немного запаздывает на пир. Власть Гитлера не политическая, она магическая.

- Что вы подразумеваете под магической властью?

Чтобы понять это, необходимо понять, что такое бессознательное. Это часть нашей ментальной структуры, которая контролируется нами в незначительной степени, и в которой откладываются впечатления и ощущения, мысли и заключения, которых мы даже не осознаем. Помимо впечатлений, которые мы воспринимаем, существуют всякого рода впечатления, постоянно воздействующие на наши органы чувств, которых мы осознать не можем, потому что они слишком слабы, чтобы привлечь наше сознательное внимание. Они воспринимаются за порогом нашего сознания. Но все эти сублимированные восприятия фокусируются, ничего не утрачивается. В то время как мы беседуем здесь, кто-то может разговаривать едва слышным голосом в соседней комнате — Вы не обратите на это внимания, но разговор за соседней дверью несомненно регистрируется в вашем бессознательном, подобно нашему разговору, записываемому на диктофон. В то время как вы сидите здесь, мое бессознательное принимает о вас информацию, хотя я ее не осознаю, и вы были бы удивлены, если бы я смог рассказать вам все, что я уже бессознательно узнал о вас за это короткое время.

Секрет власти Гитлера заключается не в том, что eго бессознательное содержательнее, чем мое или ваше. Секрет Гитлера двоякий: во-первых, это исключительный случай, когда бессознательное имеет такой доступ к сознанию, и, во-вторых, он предоставляет бессознательному направлять себя. Он подобен человеку, который внимательно прислушивается к потоку внушений, нашептываемых голосом из таинственного источника, и затем действует в соответствии с ним. В нашем случае, даже если наше бессознательное изредка становится доступным для нас через сны, у нас слишком много рациональности, слишком много церебрума, чтобы подчиняться ему. Так вел себя, например, Чемберлен; Гитлер же слушает и подчиняется. Истинный вождь всегда ведом.

Попытаемся понять, как это происходит. Он сам обращается к своему голосу. Его голос есть не что иное, как его собственное бессознательное, в которое немцы спроецировали самих себя; это бессознательное семидесяти восьми миллионов немцев. Это то, что делает его могущественным. Без немцев он, вероятно, не казался бы таким, каким предстает сейчас. Это буквально соответствует истине, когда он говорит, что если он на что-нибудь способен, то только потому, что за его спиной стоит немецкий народ, или, как он иногда говорит, потому, что он есть Германия. Поэтому, с его бессознательным, являющимся вместилищем душ семидесяти восьми миллионов немцев, он могуществен, и с его бессознательным восприятием действительного соотношения политических сил в мире он до сих пор остается безошибочным. Вот почему политические решения, которые он принимает, оказываются верными вопреки мнениям всех его советников и вопреки мнениям всех иностранных обозревателей. Всякий раз, когда это происходит, это означает только то, что информация, собранная его бессознательным и достигающая сознания, благодаря его исключительному дару оказывается более верной, чем у всех других, немцев и иностранцев, пытавшихся оценить ситуацию и пришедших к иным, чем у него, выводам. И конечно, это означает, что, имея эту информацию в своих руках, он должен быть готов действовать в соответствии с ней.

chewbacca > oberführer anthony > hitler mouse by 04_

- Я думаю, это относится к трем действительно критическим ситуациям, которые он создал, каждая из которых влекла за собой острую опасность войны: когда он ввел войска в Рейнскую землю в марте 1936 г. и в Австрию в марте 1938 г. и когда он мобилизовал и принудил союзников бросить Чехословакию. Как известно, в каждом из этих случаев многие из самых высокопоставленных военных советников Гитлера предостерегали его от осуществления этих акций, поскольку полагали, что союзники окажут сопротивление и Германия потерпит поражение, если начнется война.

Верно! Действительно, Гитлер сумел составить мнение о своих противниках лучше, чем кто-либо еще, и хотя казалось, что его встретят силой, он знал, что его противники уступят без борьбы. В этом смысле особенно характерен случай с Чемберленом, когда тот прибыл в Берхтесгаден. Там Гитлер впервые встретился с высшим государственным деятелем Британии. Так, позднее, в Годесберге, Чемберлен утверждал, что приезжал, чтобы указать Гитлеру, помимо прочего, не заходить слишком далеко, что иначе Британия начнет военные действия. Но бессознательное восприятие Гитлера, которое до сих пор не подводило его, проникло так глубоко в характер британского премьер-министра, что все более поздние ультиматумы и предупреждения из Лондона не производили какого бы то ни было впечатления на его бессознательное. Бессознательно Гитлер знал, он не угадал или почувствовал, он знал, что Британия не рискнет начать войну. Тем не менее, выступление Гитлера в Спортивном дворце, когда он под священной клятвой объявил всему миру, что первого октября введет войска в Чехословакию и без согласия Британии и Франции, это выступление впервые и только раз показало, что Гитлер, в свой крайне критический момент, испытывает страх, следуя за Гитлером-пророком. Его голос говорил ему, что надо идти вперед, что все будет хорошо. Но его человеческий рассудок указывал ему на многочисленные опасности, возможно непреодолимые. Поэтому вначале голос Гитлера дрожал; его дыхание прерывалось. Его речь была сумбурной и к концу затянулась. Какой человек не дрогнет в такой момент? В ходе этого выступления, определившего, вероятно, судьбу сотен миллионов людей, он предстал человеком, решившимся на то, чего смертельно боится, но преодолевшим свой страх, потому что так было предписано Голосом.

- Его голос не ошибался. Но кто знает, останется ли он верным? Если это так, то было бы весьма интересно проследить ход событий нескольких последующих лет, поскольку он заявил как раз после чешской победы, что сегодня Германия стоит на пороге своего будущего. Это только начало, и, если его голос говорит ему, что немцам предназначено стать повелителями Европы, а возможно, и мира, и если его голос не ошибается, не означает ли это, что тогда мы находимся на пороге чрезвычайно интересного периода истории?

Да, по-видимому, немцы теперь убедились, что обрели своего мессию, спасителя, которого они ожидают со времен поражения в мировой войне. Это отличительная способность людей с комплексом неполноценности. До некоторой степени положение немцев необыкновенно напоминает положение евреев древности. Комплекс неполноценности евреев был обусловлен политическими и географическими факторами. Они жили в той части мира, которая уподобилась учебному плацу для завоевателей с любой стороны, и после их возвращения из первого изгнания в Вавилон, когда им грозило уничтожение римлянами, они придумали спасительную идею мессии, который объединит всех евреев в нацию еще раз и спасет их.

И немцы приобрели свой комплекс неполноценности по сходным причинам. Они слишком поздно появились в Дунайской долине и положили начало своей нации намного позднее Британии и Франции, процветавших на своем пути к национальному государству. Они слишком запоздали с захватом колоний и основанием империи. Когда они сплотились и объединились в нацию, то, оглядевшись вокруг, обнаружили Британию, Францию и другие страны во всеоружии взрослых наций, богатые колониями, и тогда сделались обиженными и завистливыми, подобно младшему брату, чьи старшие братья захватили львиную долю наследства. Это был подлинный источник немецкого комплекса неполноценности, который так много определил в их политическом мышлении и деятельности и который, несомненно, имеет теперь решающее значение в их политике в целом. Невозможно, как вы видите, говорить о Гитлере, не говоря о немцах, потому что Гитлер и есть немецкий народ.

Недавно я побывал в Америке, и мне пришло на ум, что можно провести интересные географические параллели с Германией. Я обнаружил, что кое-где на американском восточном побережье существует определенная прослойка людей, которых называют «жалкие белые бедняки», и я понял, что они в своем большинстве являются потомками ранних поселенцев, некоторые из них носят прекрасные старинные английские фамилии. Жалкие белые бедняки остались, когда люди с энергией и инициативой погрузились в свои закрытые фургоны и отправились на Запад. Затем, на Среднем Западе, вы встретите людей, которых я считаю в Америке наиболее уравновешенными, я имею в виду наиболее уравновешенных психически. Но, в некоторых местах, далее на запад вы встретите крайне неуравновешенных людей.

Рассматривая Европу в целом, включая Британские острова, мы имеем, как мне кажется, Ирландию и Уэльс эквивалентом вашего западного побережья. Кельты одарены ярким богатым воображением. Затем вашему умеренному Среднему Западу соответствует в Европе Британия и Франция с их психически уравновешенными народами. И затем вы попадаете в Германию, и как раз за ней живут славянские мужики, жалкие белые бедняки в Европе. Мужики не встают по утрам и спят целый день. Немцы, их, ближайшие соседи, поднимаются по утрам, но слишком поздно. Вы не помните, как немцы даже теперь изображают Германию на всех своих карикатурах?

- Да, «Спящий Михель», высокий худой субъект в ночном платье и ночном колпаке.

Совершенно верно, и Спящий Михель проспал разделение мира на колониальные империи, и таким образом немцы приобрели свой комплекс неполноценности, который побудил их развязать мировую войну, и, когда они ее проиграли, конечно, их чувство неполноценности только усилилось, появилось ожидание мессии, и таким образом они получили своего Гитлера. Если он не является их истинным Мессией, то он подобен одному из ветхозаветных пророков: его миссия заключается в том, чтобы объединить людей и привести их к Земле Обетованной. Это объясняет, почему нацисты должны бороться с любого вида религией, кроме их собственного идолопоклонничества. Во всяком случае, у меня не возникает сомнений, что кампания против католической и протестантской церквей, которые они желают заменить новой верой гитлеризма, будет проводиться по очень серьезным, с точки зрения нацистов, причинам, с безжалостной и неослабевающей энергией.

- Вы полагаете, что гитлеризм, возможно, станет постоянной религией для Германии, в будущем, подобно магометанству для мусульман?

Я думаю, что это весьма вероятно. «Религия» Гитлера наиболее близка к магометанству: реалистичная, земная, обещающая максимум вознаграждений в этой жизни, но с мусульманоподобной Валгаллой, попасть в которую и наслаждаться жизнью в ней имеют возможность достойные немцы. Подобно магометанству, она проповедует доблесть меча. Первая идея Гитлера — сделать своих людей могущественными, ибо дух арийской Германии заслуживает, чтобы его подкрепляли силой, мускулами и мечом. Конечно, это не духовная религия в том смысле, который мы обычно вкладываем в это понятие. Но вспомним, что в ранние дни христианства церковь претендовала на тотальную власть, как духовную, так и светскую! В наши дни церковь оставила это притязание, которое переняли тоталитарные государства, требующие не только светской, но и духовной власти.

Мне сейчас пришло в голову, что «религиозный» характер гитлеризма подчеркивается также тем, что немецкие общины по всему миру, недосягаемые для политической власти Берлина, усваивают гитлеризм. Обратите внимание на немецкие общины в Южной Америке, особенно в Чили.

- Меня удивило, что в этом анализе диктаторов ничего не было сказано о влиянии матери и отца на сильного человека. Доктор Юнг не отводит для них значительной роли?

Было бы большой ошибкой думать, что диктатором становятся вследствие личных обстоятельств, например вследствие сильного сопротивления своему отцу. Миллионы людей, противостоящие своим отцам столь же решительно, как, скажем, Муссолини или Гитлер, никогда не станут диктаторами или чем-либо подобным. Надо вспомнить закон о диктаторах: «Преследует тот, кого преследовали». Диктаторы должны претерпеть от обстоятельств, способных привести к диктатуре. Муссолини пришел в момент, когда страна была в хаосе, рабочие вышли из повиновения и людей страшила угроза большевизма. Гитлер пришел, когда экономический кризис понизил уровень жизни и увеличил безработицу до невыносимого уровня, а затем великая инфляция, несмотря на дальнейшую стабилизацию, довела до нищеты весь средний класс. Как Гитлер, так и Муссолини получили свою власть от людей, и лишить их власти было бы невозможно. Любопытно, что оба, и Гитлер и Муссолини, основывают свою власть главным образом на низших средних классах, рабочих и фермерах.

Но вернемся к обстоятельствам, при которых диктаторы приходят к власти: Сталин пришел, когда смерть Ленина, уникального творца большевизма, оставила партию и народ без руководства, а страну без определенного будущего. Таким образом, диктаторы делаются из человеческого материала, который страдает от непреодолимых нужд. Три диктатора в Европе чудовищно отличаются один от другого, но не так сильно, как они, отличаются их народы. Сравните, как воспринимают Гитлера и как относятся к нему немцы, с тем, как относятся к Муссолини итальянцы. Немцы весьма восприимчивы. Они впадают в крайности, они всегда немного неуравновешенны. Они космополиты, граждане мира, легко теряют свою национальную идентичность, любят подражать другим нациям. Всякий немец хотел бы одеваться подобно английскому джентльмену.

- Но не Гитлер. Он всегда одевался по-своему, и никто не мог когда-либо обвинить его в том, что он пытается выглядеть так, будто покупает свое платье на Savile Row.

Совершенно верно. Поэтому он говорит своим немцам: «Вы должны стать настоящими немцами!». Немцы чрезвычайно восприимчивы к новым идеям, и когда знакомятся с той из них, что находит в них отклик, привлекает их, то способны принять ее на веру, без критики, и на время полностью подпасть под ее влияние, но затем, по прошествии времени, точно таким же способом отбросить ее прочь и усвоить новую идею, возможно совершенно противоположную первой. Таким образом, они управляют своей политической жизнью.

Итальянцы более уравновешенны. Их мысли не колеблются и не барахтаются, не скачут и не прерываются вследствие непомерных восторгов, которые являются каждодневными проявлениями германского ума. Поэтому вы находите в Италии дух уравновешенности, которого не хватает в Германии. Когда в Италии к власти пришли фашисты, Муссолини даже не сместил короля. Муссолини действует не через экстаз духа, но как бы с молотком в руке вгоняет Италию в желаемую форму, почти так же, как его отец, бывший кузнецом, изготовлял обычно подковы. Эта итальянская уравновешенность темперамента подтверждается отношением фашистов к евреям. Вначале они не преследовали евреев совсем, и даже сейчас, когда по различным причинам начали антисемитскую кампанию, первоначальное отношение до некоторой степени сохраняется. Как я полагаю, Муссолини вообще последовал антисемитизму главным образом потому, что убедился, что мировое еврейство неисправимо настроено против фашизма — достаточно вспомнить Леона Блюма во Франции, а также потому, что желал укрепить связи с Гитлером.

Гитлер — шаман, род божественного сосуда, полубожество, более того, миф, тогда как Муссолини — человек, и все в фашистской Италии принимает более гуманную форму, чем в нацистской Германии, где ход событий определяется через откровение. Гитлер, как человек, едва существует. По меньшей мере, скрывается за своей ролью. Муссолини, напротив, никогда не заслоняется своей ролью. Его роль пропадает за фигурой самого Муссолини.

Я видел дуче и фюрера вместе во время официального визита Муссолини в Берлин. Мне посчастливилось находиться в нескольких ярдах от Муссолини, когда войска прошли гусиным шагом. Если бы я не видел его реакции, то впал бы в распространенное заблуждение, что Муссолини ввел немецкий гусиный шаг в итальянской армии — потому, что подражал Гитлеру. Это разочаровало бы меня, потому что я разглядел в поведении Муссолини несомненный стиль, несомненное выражение самобытного человека с надлежащим пониманием в определенных вопросах. Например, я думаю, что это проявилось в том, что он сохранил короля. И выбор титула, «дуче» — не дож, как в старой Венеции, не дюк, но дуче, простое итальянское определение вождя, было самобытным и обнаружило надлежащий вкус.

Итак, поскольку я наблюдал за Муссолини, то не мог не заметить, что он следит за лучшим гусиным шагом, какой когда-либо видел, с удовольствием и интересом маленького мальчика в цирке. Он еще больше развеселился, когда появилась кавалерия и верховой барабанщик пустил лошадь галопом, чтобы занять свое место на одной стороне улицы, в то время как отряд остановился на другой. Для этого барабанщик прогалопировал вокруг отряда, развернулся к нему лицом, не касаясь при этом поводьев, и направлял лошадь коленями, в то время как его руки были заняты барабанными палочками. Это было так великолепно проделано и настолько понравилось Муссолини, что он засмеялся и захлопал в ладоши. Так что введение им впоследствии гусиного шага в Италии, как я убежден, было сделано исключительно для своего собственного эстетического удовольствия. Это действительно наиболее впечатляющий шаг.

По сравнению с Муссолини, Гитлер произвел на меня впечатление, в некотором роде, деревянного каркаса, одетого в платье, механизма, напоминающего робота или с маской робота. В продолжение всей церемонии он ни разу не улыбнулся, как будто он сердился, был в дурном настроении. Я не обнаружил ни одного человеческого признака. Его лицо выражало непреклонную одержимость целью, без тени юмора. Казалось, что он дублер реального человека и что Гитлер-человек прячется внутри, и прячется намеренно, для того чтобы не нарушить механизм.

Какое поразительное различие между Гитлером и Муссолини! Я не мог не почувствовать расположения к Муссолини. Его жизненная энергия и пластичность были теплыми, человеческими, заразительными. У вас уютное ощущение от Муссолини как человека. Гитлер вас пугает. Вы понимаете, что никогда не будете способны разговаривать с этим человеком, потому что это никто, это не человек, а коллектив. Он не личность, он целая нация.

Я полагаю, безусловно, закономерно, что у него нет личного друга. Как можно интимно разговаривать с нацией? Вы можете объяснить Гитлера при личном сближении не более, чем объяснить великое произведение искусства, изучая личность художника. Великое произведение искусства является продуктом времени, мира в целом, в котором живет художник, результатом взаимодействия миллионов людей, которые его окружают, неисчислимых потоков мыслей и энергий, струящихся вокруг него. Таким образом, Муссолини, который только человек, будет легче найти преемника, чем Гитлеру. К счастью, в отличие от Муссолини я не вижу такой возможности для Гитлера.

- Что, если Гитлер женится?

Он не женится. Не может быть женатого Гитлера, даже если он женится. Он перестанет быть Гитлером. Но невероятно, что он когда-либо решится на это. Меня не удивит, если станет известно, что он всецело пожертвовал своей сексуальной жизнью ради Дела. Это нередкое явление, особенно для людей типа шамана, хотя гораздо менее характерное для типа вождя. Муссолини и Сталин, по-видимому, ведут вполне нормальную сексуальную жизнь. Подлинной страстью Гитлера является, конечно, Германия. Можно сказать, что он будет находиться либо под властью женщины, либо под властью Идеи. Идея всегда женственна. Ум женственен, потому-то голова, мозг являются созидательными, следовательно, подобны чреву, женщине. Бессознательное в мужчине представлено всегда в образе женщины; бессознательное в женщине всегда представлено в образе мужчины.

- Насколько важную роль играет личное честолюбие в складе характера трех диктаторов?

Я сказал бы, что оно играет весьма незначительную роль для Гитлера. Я не думаю, что он честолюбив более, чем обычный человек. Честолюбие Муссолини превышает честолюбие обычного человека, но этого недостаточно, чтобы объяснить его силу. Он сознает также, что соответствует национальной потребности. Гитлер не управляет Германией. Он только истолковывает общее направление событий. Это делает его таинственным и психологически привлекательным. Муссолини в известной мере управляет Италией, но в остальном он является орудием итальянцев.

Другое дело Сталин. В его характере непреодолимое личное честолюбие. Он не отождествляет себя с Россией. Он правит Россией подобно царю. Не забывайте, что он, как бы то ни было, грузин.

- Но каким образом объяснить выбранный Сталиным курс? Как мне кажется, Сталин далеко не безынтересен и столь же загадочен. Большую часть своей жизни он был революционером-большевиком. Отец-сапожник и набожная мать отдали его в богословскую школу. В юности он становится революционером и затем на протяжении последующих двадцати пяти лет он ничем не занимался, кроме борьбы с царем и царской полицией. Он сидел в дюжине тюрем и из всех убежал. Как же вы объясните, что человек, который всю свою жизнь боролся против царской тирании, неожиданно уподобляет себя царю?

В этом нет ничего удивительного. Потому что вы становитесь тем, с чем вы постоянно боретесь. Что подточило военную силу Рима? Христианство. Завоевав Ближний Восток, римляне оказались завоеванными его религией. Вы вынужденно смыкаетесь с тем, против чего боретесь, и способны этим заразиться. Необходимо досконально знать царизм, чтобы поразить его. И когда вы убираете царя, то становитесь царем сами, подобно тому, как охотник на диких зверей может уподобиться зверю.

Я знаю одного человека, который после многих лет охоты на крупную дичь в надлежащей спортивной манере был задержан, потому что применил против животных пулемет. Человек сделался кровожадным, как пантеры и львы, которых он убивал. То же самое относится к борьбе Сталина против царского кровавого угнетения, и теперь он действует как тот же самый царь. По моему мнению, Сталин теперь ничем не отличается от Ивана Грозного.

- Ну а то, что уровень жизни в Советском Союзе значительно повысился и продолжает повышаться, начиная с низшей точки голода 1933 г., о чем сообщалось многими и что отмечал я сам?

Это так. Но Сталин вместе с тем, что он царь, может быть хорошим администратором. Было бы чудом, если бы кто-нибудь сумел привести такую богатую от природы страну, как Россия, к обнищанию. Сталин не оригинален, он обнаруживает порочную склонность, так грубо и так цинично уподобляя себя перед всеми царю вопреки своим политическим убеждениям! Это действительно пролетарий.

- Но вы до сих пор не объяснили мне, каким образом Сталин, лояльный член Коммунистической партии, боровшийся в качестве революционера-подпольщика за общественные идеалы, превратился в узурпатора?

По моему мнению, превращение Сталина произошло в ходе революции 1918 года. До этого он, возможно, бескорыстно служил на благо Делу и, вероятно, никогда не задумывался о личной власти для себя самого по той счастливой случайности, что ему, кажется, до поры до времени не представилось даже намека на возможность устремиться к чему-либо подобному. Для него не существовало проблемы. Но в ходе революции Сталин увидел с самого начала, как захватывают власть. Я уверен, что он сказал себе самому с изумлением: «Но это так легко!» Он должен был следить, как Ленин и другие достигают высшей степени полной власти и сказать себе: «Так вот как это делается! Что ж, я смогу превзойти их. Необходимо лишь убрать того, кто впереди меня». Он, несомненно, уничтожил бы Ленина, останься тот жив. Ничто не могло остановить его, как ничто не останавливает теперь. Естественно, что он заинтересован, чтобы его страна процветала. Чем богаче и могущественнее страна, тем могущественнее он сам. Тем не менее, он не сможет направить свои усилия всецело на повышение благосостояния страны, пока его личная жажда власти не будет удовлетворена.

- Но он сейчас, без всяких сомнений, обладает всей полнотой власти?

Да, но он должен удержать ее. Он окружен стаей волков. Он вынужден все время держаться настороже. Я должен сказать, что мы, как я думаю, должны быть ему признательны!

- За что?

За наглядную демонстрацию всему миру очевидной истины, что коммунизм всегда ведет к диктатуре.

Но теперь оставим это в стороне, и позвольте мне объяснить, в чем заключается мое лечение. Как врач, я обязан не только анализировать, ставить диагноз, но и предлагать лечение. Почти все время наш разговор шел о Гитлере и немцах как несравненно более важных явлениях диктатуры. Исходя из сказанного, я должен назначить лечение. Чрезвычайно трудно бороться с такого рода явлением. Это крайне опасно. Я имею в виду род состояния, когда человек действует под принуждением.

Далее, когда мой пациент действует под властью высшей силы, силы в нем самом, подобно голосу Гитлера, я не рискую приказывать ему не подчиняться своему голосу. Он не послушает меня, если я рискну приказать. Он будет действовать даже решительнее, чем если бы я ему не приказывал. Единственное, что я могу предпринять, это попытаться, интерпретируя голос, побудить больного вести себя с меньшей для него самого и общества опасностью, чем, если бы он подчинялся голосу непосредственно без интерпретации. Поэтому я полагаю, что в этой ситуации единственный путь спасти демократию на Западе — не пытаться остановить Гитлера. Можно попробовать отвлечь его, но остановить его невозможно без громадной катастрофы для всех. Его голос говорит ему объединить всех немцев и вести их к лучшему будущему, лучшему месту под солнцем, к процветанию и богатству. Невозможно удержать его от осуществления этих намерений. Остается лишь надеяться повлиять на направление его экспансии. Я предлагаю направить его на Восток. Переключить его внимание с Запада и, более того, содействовать ему в том, что удержит его в этом направлении. Послать его в Россию. Это логичный курс лечения для Гитлера.

Я не думаю, что Германия удовольствуется куском Африки, большим или малым. Германия поглядывает на Британию и Францию с их заманчивыми колониальными владениями, и даже на Италию с ее Ливией и Эфиопией и задумывается о своих собственных размерах, противопоставляя семьдесят восемь миллионов немцев сорока пяти миллионам британцев на Британских островах, сорока двум миллионам французов и сорока двум миллионам итальянцев, и она готова считать, что должна занять в мире место, не только большее, чем занимает одна из трех великих западных держав, но гораздо большее. Каким образом она достигнет этого на Западе без уничтожения одной или более наций, его населяющих? Существует единственное поле приложения ее действий — это Россия.

- Что произойдет, если Германия попытается свести счеты с Россией?

О, это ее собственное дело. Для нас важно только, что это спасет Запад. Никто из покушавшихся на Россию не избежал неприятностей. Это не очень подходящая пища. Возможно, потребуется сотня лет, чтобы немцы переварили ее. Между тем, мы будем спасены, я имею в виду всю западную цивилизацию.

Инстинкт должен подсказать государственным деятелям Запада не трогать Германию в ее нынешнем настроении. Она очень опасна. Инстинкт не подвел Сталина, подсказав ему не препятствовать войне, в которой западные нации уничтожают друг друга, тогда как он дождется срока, чтобы обглодать кости. Это спасло бы Советский Союз. Я не верю, что он вступит в войну даже на стороне Чехословакии и Франции, разве к самому концу, чтобы воспользоваться истощением обеих сторон. Поэтому, рассматривая Гитлера, как пациента, и Европу, как семью пациента и ближайших соседей, я предложил бы послать его в Россию. Там много земли, одна шестая часть всей поверхности земного шара. Не будет большим уроном для России, если кто-то захватит часть, и, как я сказал, никто никогда не преуспел в этом.

Как спасти ваши демократические США? Они, конечно, должны быть спасены, даже если все мы погибнем. Вы должны остерегаться помешательства, чтобы избежать заразы. Имейте у себя многочисленные армию и флот, но берегите их. Выжидайте, если начнется война. Америка должна обладать значительной военной мощью, чтобы сохранить мир в мире или решить исход войны, если она начнется. Вы последнее прибежище демократии.

- Но каким образом сохранить мир в Западной Европе, позволив Германии «идти на Восток», как вы выразились, после того как Англия и Франция официально гарантировали теперь границы нового государства Чехословакии? Во всяком случае, не начнется ли там война, если Германия попытается включить это государство-обрубок в свою административную систему?

Англия и Франция выполнят свои новые гарантии по отношению к Чехословакии не более, чем выполнила Франция свое предыдущее поручительство за Чехословакию. Никакая нация не держит своего слова. Нация — большой бессмысленный червяк, преследуемый чем? Конечно, роком, судьбой. У нации не может быть чести; она не может держать слова. По этой причине в старые времена старались иметь короля, обладающего личной честью и словом.

Вы понимаете, что сто самых интеллигентных в мире людей составят вместе тупую толпу? Десять тысяч таких обладают коллективной интеллигентностью крокодила. Вы, должно быть, заметили, что разговор за обедом тем ничтожней, чем больше число приглашенных? В толпе качества, которыми кто-либо обладает, размножаются, накапливаются и становятся преобладающими для толпы в целом. Не всякий обладает достоинством, но всякий является носителем низших животных инстинктов, обладает внушаемостью пещерного человека, подозрительностью и злобностью дикаря. Вследствие этого многомиллионная нация являет собой нечто даже нечеловеческое. Это ящерица, или крокодил, или волк. Нравственность ее государственных деятелей не превышает уровня животноподобной нравственности масс, хотя отдельные деятели демократического государства в состоянии несколько приподняться над общим уровнем.

На Гитлера, однако, более чем на какого-либо другого деятеля в современном мире невозможно рассчитывать, что он выполнит поручительство за Германию в любой международной сделке, в соглашении или договоре, если это будет противоречить ее интересам. Потому что Гитлер — это сама нация. Это объясняет, кроме того, почему Гитлер вынужден говорить так громко, даже в частной беседе, потому, что он говорит семьюдесятью восемью миллионами голосов.

Монстр — вот что такое нация. Каждый должен опасаться нации. Это нечто ужасное. Как может подобное иметь честь или слово? Вот почему я за малые нации. Малые нации предполагают малые катастрофы. Большие нации предполагают большие катастрофы.

«Никакое означивание (никакое наслаждение) невозможно — я убежден в этом – в рамках массовой культуры (которую, как воду от огня, следует отличать от культуры масс), ибо эта культура построена по мелкобуржуазному образцу. Нашей противоречивой исторической ситуации свойственно такое положение, когда означивание (наслаждение) целиком и полностью подвластно жесткой альтернативе: либо его следует связать с практикой мандарината (как результатом исчерпанности буржуазной культуры), либо — с некоей утопической идеей (с идеей грядущей культуры, которая возникнет в результате радикальной, доселе невиданной, непредугаданной революции; это культура, о которой человек, пишущий сегодня, знает только одно: подобно Моисею, ему не дано будет вступить на ее земли)»

«Говорить или тем более рассуждать вовсе не значит вступать в коммуникативный акт (как нередко приходится слышать); это значит подчинять себе слушающего: весь язык целиком есть общеобязательная форма принуждения»

«Нет такого объекта, который поддерживал бы постоянные отношения с удовольствием (мысль Лакана, высказанная им по поводу Сада). Тем не менее для писателя такой объект существует: это не языковая деятельность, а сама языковая система, родной материнский язык. Писатель — это человек, играющий с телом собственной матери (работы Плейне — о Лотреамоне и о Матиссе) затем, чтобы возвысить, украсить его или, наоборот, разъять его на части, разрушить ту целостность, которая, собственно, и делает тело телом: лично я готов дойти до того, чтобы наслаждаться деформациями языка, что будет встречено негодующими воплями общественного мнения, ибо общественное мнение всегда выступает против «деформации природы»

«…язык, как перформация всякой языковой деятельности, не реакционен и не прогрессивен; это обыкновенный фашист, ибо сущность фашизма не в том, чтобы запрещать, а в том, чтобы понуждать говорить нечто»

«У литературы есть особый статус, связанный с тем, что она создана из языка — материала уже значимого к моменту его освоения литературой; литература проскальзывает в систему, ей не принадлежащую, хотя и действующую в тех же, что и она, целях, а именно для коммуникации. Отсюда следует, что литературе неотъемлемо присущ разлад с языком; со структурной точки зрения, литература есть, для языка нечто побочное. При чтении романа до вас не сразу доходит самое означаемое «роман»; понятие «литература» (как и другие, зависящие от него представления) не является непосредственной целью принимаемого вами сообщения; данное означаемое воспринимается помимо прочего, краем глаза, оно смутно маячит где-то вне поля зрения, доходят же до вас единицы и отношения, то есть лексика и синтаксис первичной системы (французского языка). Вместе с тем суть читаемого вами дискурса, его «реальность» — это именно «литература», а не излагаемая фабула; побочная система в итоге оказывается здесь главной, так как именно от нее зависит окончательная осмысленность целого; она-то и является «реальностью». Из-за того, что функции литературного дискурса словно вывернуты наизнанку, он сам, как известно, неоднозначен — этому дискурсу мы и верим и не верим, так как в акте чтения постоянно сменяют друг друга две системы: посмотришь на слова — это язык, посмотришь на смысл — это литература»

«Текст — это объект-фетиш, и этот фетиш меня желает. Направляя на меня невидимые антенны, специально расставляя ловушки (словарный состав произведений, характер его референций, степень занимательности и т. п.), текст тем самым меня избирает; при этом, как бы затерявшись посреди текста (а отнюдь не спрятавшись у него за спиной, наподобие бога из машины), в нем всегда скрывается некто иной — автор»

«В качестве социального лица автор давно мертв: он более не существует ни как гражданская, ни как эмоциональная, ни как биографическая личность; будучи лишена былых привилегий, эта личность лишена отныне и той огромной отцовской власти над произведением, которую приписывали ей историки литературы, преподаватели, расхожее мнение, — власти создавать и постоянно обновлять само повествование; и тем не менее в известном смысле я продолжаю желать автора текста: мне необходим его лик (но не его изображение и не его проекция) совершенно так же, как ему необходим мой (если только, конечно, мы оба не «лепечем»)»

«Новое — это не мода, это ценность, основа любой критики: способ, каким мы оцениваем мир, уже давно не связан, по крайней мере непосредственно, с противопоставлением «благородного» и «низменного», как это было у Ницше; он связан с противопоставлением Старого и Нового (эротика Нового возникла в XVIII в. и с тех пор находится в постоянном развитии). Ныне существует лишь одно средство ускользнуть от отчуждения, порождаемого современным обществом, — бегство вперед. Любой устаревший язык незамедлительно объявляется порочным, а устаревшим язык считается уже в силу его простого повторения. Между прочим, энкратический язык (тот, что возникает и распространяется под защитой власти) по самой своей сути является языком повторения; все официальные языковые институты — это машины, постоянно пережевывающие одну и ту же жвачку; школа, спорт, реклама, массовая культура, песенная продукция, средства информации безостановочно воспроизводят одну и ту же структуру, один и тот же смысл, а бывает, что одни и те же слова: стереотип — это политический феномен, это само олицетворение идеологии. В противоположность стереотипу все Новое явлено как воплощенное наслаждение (Фрейд: «Для взрослого человека новизна является необходимым условием наслаждения»). Отсюда — нынешняя расстановка сил: с одной стороны — массовая пошлость (продукт языковых перепевов), чуждая наслаждению (но не обязательно — удовольствию), а с другой безудержная (маргинальная, эксцентрическая) тяга к Новому, тяга безоглядная, чреватая разрушением дискурса как такового; это — попытка исторически возродить наслаждение, заглохшее под давлением стереотипов»

«Водораздел (ценностный рубеж) отнюдь не обязательно пролегает между общепризнанными, общеизвестными противоположностями (материализм и идеализм, реформизм и революция и т. п.), но зато повсюду и всегда он пролегает между исключением и правилом. Правило — это злоупотребление чем-то одним, исключение — это наслаждение. Вот почему в известных случаях можно даже принять сторону Мистиков с их культом исключительного. Все, что угодно, лишь бы не правило (всеобщность, стереотипность, идиолект: затвердевший язык)»

Ролан Барт — известный семиотик, литературный критик и философ. В сферу его интересов всегда входили Язык, Власть и Литература.

В 60-е он использует психолингвистический метод Лакана, работы Ельмслева, Якобсона, Богатырева, Леви-Строса для семиотической интерпретации культурно-социальных явлений: «О Расине» (1963), «Критические очерки» (1964), «Элементы семиологии» (1964), «Критика и истина» (1966), «Система моды» (1967). На рубеже 60 и 70 гг. Барт отказывается быть носителем «метаязыка», теперь он считает, что необходимо «разыграть» те коды, что существуют в теле Текста (поля, что порождает знак). Основные работы 70-х: «S/Z» (1970), «Удовольствие от текста» (1973), «Ролан Барт о Ролане Барте» (1975), в них идеи «производства смыслов», «текстового письма», «интертекстуальности» занимают ведущее место.

Все мы интегрированы в ткань Языка, работы же Ролана Барта позволяют, если и не преодолеть его Власть, то на время ослабить его диктат — «Sapientia: «никакой власти, немного знания, толика мудрости и как можно больше ароматной сочности».

Все, чтобы мы ни делали, к чему бы ни прикасалась наша рука, несет в себе отпечаток ужаса грядущего неизвестного: личной, локальной, планетарной катастрофы. Мы живем в мире меняющегося календаря и мыслим в парадигме катастрофы; прибываем в нервном ожидании, когда нам, изнасиловавшим природу, природа нанесет ответный удар. Апокалиптические нарративы – узнаваемая часть, которая легко упаковывается в постмодерн, и некоторые, вроде y2k, уже полностью сошли на нет. Огромное число подобных нарративов формируют и подготавливают почву для возрождения духовного бестиария: религиозных инстанций полицейского типа, сект, язычества и гностицизма.

Одно из следствий модерна – тенденция возврата религии к ее предполагаемой основе в виде этики и парочке бородатых историй о невероятных приключениях Иисуса на земле иудейской. Ясная постмодернистская вера, со своей стороны, должна быть ориентирована на безграничную любовь к Богу, которая, ни при каких обстоятельствах, не может быть монополизирована человеческим субъектом. По мнению Ганса Урс фон Балтазара, мы приобщаемся к Богу не через реализацию наших высших возможностей, а через стремление уподобиться Иисусу. Жизнь с эманациями Джизаса из телевизора – не череда переживаний, а опыт отсутствия опыта. Разве не об этом песня Мартин Гора Personal Jesus?

Орда постлиберальных теологов во главе с Джорджем Линдбеком, развивающих культурно-лингвистический подход к религии, интерпретирует догматы, как некие общие правила, наделенные смыслом в рамках конкретной культуры. Если взглянуть на подход постлиберальных теологов со стороны, то он начинает походить на систему представлений Куайна: нет универсальных структур, которые позволили бы выделить религиозную и нерелегиозную интерпретацию действительности.

Что собой представляет религия, как социальный институт, сегодня? Юродствующие бороды в рясах, скрывающие за наносной толерантностью бесовскую нетерпимость, готовые в любую минуту превратиться в полицейских церберов? Любая религия, когда у нее есть сила и протекция государства, представляет реальную опасность для думающего субъекта, ориентирующегося на свой собственный (здравый) выбор, и не готового принять иллюзию о вечном рае. Более того, религии могут быть источниками самого невероятного иррационального зла и многих войн различного масштаба, порождая фанатичную активность прихожан, не только во время военных конфликтов, но и в мирное время. Безусловно, любой верующий, непременно, станет утверждать, что это спекуляция, популизм и злоупотребление религией. Оценим ситуацию трезво: все, что нужно для эскалации конфликта – это седая пушистая борода, которую моют и расчесывают кошельки прихожан, набор догм на все времена, спекуляция во имя Бога и благодатная почва (моральный мазохизм славян, мечты которых оканчиваются сибирской ссылкой и кнутом).

Деррида хлестко заметил, что «христианство всегда требует еще большего христианства», и так до бесконечности. Люди становятся христианами не потому, что христианство придает человеческому существованию большой смысл, а потому что живут, чувствуют и двигаются в координатах веры. Наш повседневный опыт взаимодействия друг с другом содержит элементы тайного приобщения к Богу, и мы, будучи покорными христианами, убеждены, что все происходящее совершается по милости и попущению милостивого господина, господина всех земных господ. В сущности же, наше повседневное ощущение Бога абстрактно: мы, молча, переживаем разочарования, веря, что через неудачи к нам обращается Бог.

Всем нам доводилось встречаться с людьми, не признающими в Боге источник всего сущего и желающими знать, как появился сам Бог. Если отнестись к вопросу со всей серьезностью, не остается ничего иного, как согласиться на бесконечный обратный отсчет: Бог, создавший небеса и землю, был создан более могущественным Богом, который, в свою очередь, был создан еще более могущественным Богом, который… Словом, идея ясна, как день.

Конфессиональные церберы упаковали концепцию Абсолютного Начала в узкую, легко усвояемую и понятную форму. Форму, с заданными идеологическими ориентирами. Не удивительно, что ни одна из предложенных религиозных институций не дает мне ощущение Бога. Огромные холдинги, на государственных дотациях, монополизировали идею Вселенной, опустив ее до уровня доброго дедушки с булочками, который вознаградит смиренное дерьмо в конце его пути. В дальнейшем, во избежание путаницы, когда я пишу Бог, я имею в виду Законы Вселенной, некую Абсолютную Силу, Архитектора Мироздания, а не персонифицированного бога разной конфессиональной окраски.

Я практически не бываю в лоне церкви, храмах, но когда вижу там человека на коленях, то не могу не думать о причинах и побуждениях молящегося. Возможно, этот человек, всего лишь пытается выжить на этой маленькой планете с добрым христианским Богом, который насылает на него бедность, горе, любовь и прочий технический прогресс. Абсолютно Другой – это Бог! Он спасет всех, кто может быть спасен.

Тем не менее, текстуально, я оформляю свои отношения с Богом, согласно некой, неподвластной моему сознанию, иерархии: Бог я ВСЕГДА пишу с большой буквы. Меня часто посещают мысли о вере, о вере в существование Бога, а не господа, придуманного людьми. О состоянии веры в новое время. Как быть с терзаемой неопределенностью, которая вопрошает меня, сознательного гражданина нового мира, из глубин бессознательного? Эта неопределённость, согласно Блезу Паскалю, — существует или нет Бог. Личная вера или неверие в Бога — выбор, который должен быть сделан каждым. Однако, награда за веру в Бога, если Бог фактически существует, бесконечна. Поэтому, хотя вероятность существования Бога не так велика, а ожидаемая ценность веры превышает ценность неверия, то лучше все-таки верить в Бога.

Славой Жижек, словенский философ фрейдо-марксисткого толка, очень близко подкрался к откровению: Иисус, сын Божий, олицетворяет исключительную жертву, самоопределяющийся обмен, при котором нам больше не нужно платить Богу; Бог сам платит за нас и наши земные прегрешения и тем самым втягивает в бесконечный долг.

«Счастлив тот, кому достаточно борделя»

Icarus Fall by Sergei Sharov

«Душа — это тщеславие и телесные радости, когда ты здоров, но, в тоже время, — желание вырваться из тела, как только человек заболевает, или дела перестают идти на лад»

«Война сожгла одних, пригрела других, как огонь испепеляет, или дает тепло, смотря по расстоянию от него»

«В сущности, подозрительна только смелость. Смелость за счет собственного тела. Почему бы в таком случае не наградить ею и червяка: он ведь тоже розовый, бледный и мягкий, как мы»

«Когда ты слаб, лучший способ окрепнуть – это содрать с тех, кого особенно боишься, последние лохмотья престижа, который у них еще остался. Надо приучить видеть их такими, каковы они на деле, даже хуже – со всех точек зрения»

«Впрочем, если подумать, то и в обычной жизни, по меньшей мере, человек сто за самый будничный день желают вам сдохнуть…»

«Когда ненавидеть можно без всякого риска, это чувство легко пробудить в глупых людях: причины для него возникают сами собой»

«Любая возможность струсить становится ослепительной надеждой для того, кто соображает, что к чему… Никогда не следует быть слишком щепетильным в выборе способа, как сделать так, чтобы тебе не выпустили кишки, или терять время, доискиваясь, по какой причине тебя преследуют. Мудрый – бежит, и этого довольно!»

«Умного тщеславия не бывает. Оно инстинктивно. Нет человека, который не был бы, прежде всего, тщеславен. Роль восхищенного подпевалы – практически единственная, в которой люди не без удовольствия терпят друг друга»

«Несколько слов вовремя высказанного сожаления к лицу иным женщинам, как лунный свет к пушистым волосам»

«Собаки, когда они спят, тоже смахивают на волков»

«Кошки, когда им угрожает огонь, рано или поздно, прыгают в воду»

«Впервые в жизни другой человек интересовался мной, так сказать, изнутри, исходя из моего эгоизма, ставил себя на мое место, а не судил обо мне со своей колокольни, как остальные. А ведь не глупо было бы, если бы существовала какая-нибудь примета, чтобы отличать добрых от злых»

«Лучше не строить иллюзий: людям нечего сказать друг другу, они говорят только о себе и своих горестях, это бесспорно. Каждый – о себе, земля – обо всех. Люди силятся свалить свое горе на другого, даже когда приходит любовь… Любовь – это нужда, и ничего больше. Она, засранка, лжет нашими устами и только. Она – повсюду, сволочь этакая и её нельзя будить даже в шутку. С ней вообще не шутят!»

«Раз уж надо кого-то любить, лучше любить детей: с ними хоть меньше риску, чем со взрослыми. По крайней мере, можно извинить свою слабость надеждой на то, что они вырастут не такими шкурами, как мы. Еще ведь ничего не известно»

«Может быть, и в нас, и на земле, и на небе страшно только одно – то, что не высказано вслух. Мы обретаем спокойствие не раньше, чем раз навсегда выскажем все; тогда, наконец, наступит тишина, и мы перестанем бояться молчать»

«Только вот бывают, не правда ли, случаи, когда человек слышит лишь то, что хочет слышать и что особенно его устраивает… Ничто так не опасно, как гипертрофированная убежденность»

«Может быть, мы ищем в жизни именно это, только это — нестерпимую боль, чтобы стать самими собой перед тем, как умереть»

«Вот тогда бы я нашел столько любви, что в ней наряду с нежностью уместилась бы и Смерть, эта шлюха, которая обрела бы наконец наслаждение и перестала бы вместе со всеми потешаться над любовью»

«Когда человек устал и одинок, в нём начинает проглядывать божественное»

«Красота, она как алкоголь или комфорт: привыкая к ним, перестаешь их замечать»

«Когда все феллахи с Нила отрастят себе такие же жирные жопы, как у Архиепископов, вот тогда можно будет смело сказать: кто был ничем, тот стал всем!»

«Пять франков достаточно для того, чтобы ненавидеть кого-нибудь и желать, чтобы все люди сдохли. Пока на этом свете существуют пять франков, лишней любви не будет»

«Мир покидает нас задолго до того как мы покидаем его, но кто путешествует в одиночку, тот забирается дальше всех»

«Всё тленно, это факт, но мы уже достаточно «растлились» для своего возраста»

«… залог покоя маленьких людей – презрение сильных мира сего… тот, кто не богат, всегда вынужден прикидываться, будто он приносит пользу…»

«Мы теряем большую часть молодости по собственной неловкости. Было очевидно, что моя возлюбленная окончательно бросит меня – и скоро. Тогда я еще не усвоил, что есть два, совершенно различных, человечества – богатое и бедное. Потребовалось двадцать лет и война, чтобы научить меня не высовываться из своей норы и осведомляться, сколько стоят вещи и люди, прежде чем к ним привязываться»

«А покамест, играя в эту игру, стареешь и становишься настолько уродливей и отвратительней, что не можешь больше скрывать свое горе, свое банкротство, и в конце концов оно перекашивает тебе рожу гнусной гримасой, которая двадцать, тридцать лет, а то и больше ползла от брюха к физиономии. Вот и все, на что годен человек, — на то, чтобы скорчить гримасу, на которую у него уходит вся жизнь, а подчас и жизни не хватает, чтобы довести ее до конца: эта гримаса так неимоверно сложна и требует только сил, что состроить ее можно, лишь отдав этому всю свою подлинную душу без остатка»

«Чьих только предсмертных судорог и где только я ни наблюдал : в тропиках, во льдах, в нищете, в роскоши, за решеткой, на вершинах Власти, пользующихся всеобщим уважением, всеми презираемых, отверженных, во время революций, в мирное время, под грохот артиллерийской канонады, под звон новогодних бокалов… моему слуху доступны все оттенки звучания органа de profundis… но тяжелее всего, я думаю, бывает: собакам!.. кошкам… и ежам…»

«Если бы мне дали Нобеля, мне было бы, чем заплатить за электричество»

«Садомазохизм всегда оказывается неподалёку от тех мест, где происходит поиск или достижение сексуальной свободы»

«Проститутки — это никакие не жертвы мужчин, как нас пытаются уверить феминистки. Это, скорее, завоевательницы мужчин, — изгои, контролирующие сексуальный канал между природой и культурой»

«Порнография, прорывающаяся наружу в периоды, когда индивидуальность свободна, предъявляет нам неприятную правду о природе, обычно хитроумно скрываемую цивилизацией. Порнография повествует о похоти, о животной части нашего существа, которая никогда не будет полностью приручена любовью. Похоть примитивна, агрессивна, асоциальна. Порнография позволяет нам исследовать наиболее глубинное и запретное в себе. Порнография позволяет телу жить в языческой славе, в буйстве, в хаотичной полноте плотского. Определяя мужчину как врага, феминизм отчуждает женщин от их собственных тел… Феминизм не имеет представления о том, что делать с сексуальностью, которая укоренена в телесности и управляется инстинктами»

«Элизабет Тейлор — это женщина дофеминистской эпохи. И в этом — источник ее длящегося величия и уместности. Она владеет той сексуальной властью, которою феминизм не в состоянии объяснить и попытался разрушить. В звездах вроде Тейлор мы ощущаем разрушающее миропорядок влияние легендарных женщин — таких, как Далила, Саломея и Елена Троянская. Феминизм попытался избавиться от femme fatale как от женоненавистнической клеветы, затасканного штампа. Но femme fatale — это выражение древнего, абсолютного контроля женщины над царством сексуальности. Призрак femme fatale проникает в любые отношения между мужчиной и женщиной.»

«Наше представление о красоте — это урезанное катастрофическое пространство хтонического насилия, с которым мы не желаем встречаться каждый день, выходя из дома на прогулку. Каждый раз, говоря, что природа прекрасна, мы произносим молитву, перебирая в пальцах чётки нашей тревоги… представление о красоте — это защитный маневр уклонения от уродливости секса и природы. Женские гениталии гротескны, — ибо они представляют собой расщелину, разлом земной коры, ведущий в хтоническую пещеру матки»

«Не женщины распоряжаются собственным телом, но природа. Мифологическая идентификация женщины с природой абсолютно верна. Вклад мужчины в продолжение рода мимолётен. Зачатие — это мгновенный акт, ещё один фаллический пик на диаграмме протекания процесса. С этого пика мужчина соскальзывает в состояние полной бесполезности. Беременная женщина демонически, дьявольски совершенна. Она представляет собой онтологическую целостность, не испытывающую нужды ни в чем и ни в ком»

«Менструация и деторождение — это вещи слишком варварские, чтобы служить материалом для комедии. Уродливость этих вещей породила колоссальное смещение исторического статуса женщины в сторону сексуального объекта, чья красота постоянно обсуждается и модифицируется. Красота женщины — это компромиссный вариант ее опасной архетипической привлекательности. Красота обеспечивает нашему взгляду комфортную иллюзию интеллектуального контроля над природой»

«У Фуко, к которому я обычно не слишком хорошо отношусь, есть одно место, в котором я полностью с ним согласна. Он полагает, что не должно быть никаких законов, ограничивающих сексуальность. Я тоже так думаю. Законы должны касаться только тех случаев, когда происходит насилие или принуждение. Многие вещи, касающиеся сексуальности скрыты… Мой образ мыслей тяготеет к либертарианству. Это означает, что я противостою вторжению государства в частные сферы — такие как аборты, содомия, проституция, порнография, употребление наркотиков или самоубийство. Я намерена твердо отстаивать ту точку зрения, что все эти вещи должны являться предметом свободного выбора в рамках представительной демократии»

«Травма шестидесятых убедила меня в том, что эгалитаризм моего поколения был сентиментальной ошибкой… Теперь я полагаю, что иерархия прекрасна и необходима. Эффективная структура освобождает; эгалитаризм запутывает, замедляет, создаёт препятствия, умерщвляет»

«Я полностью отвергаю желание многих феминисток пересоздать мужчин таким образом, чтобы они стали робкими и чувствительными, — в сущности, превратить их в новую разновидность женщин, в современных евнухов, — что, разумеется, было бы женщинам гораздо удобнее. Я не думаю, что это совпадает с интересами человеческого рода. Мы хотим мужественности и энергичности, и я боюсь, что для того, чтобы снова получить мачо в своё распоряжение, нам придется пройти через определённый период нестабильности в сексуальных отношениях»

«Предназначение женщины — властвовать над мужчиной. Не служить ему, не льстить ему, не вешаться на него в поисках того, кто поведёт её за собой. Но и не оскорблять его, не унижать, не рассматривать как угнетателя. Гомосексуалы и люди искусства создают пространство, свободное от власти женщины, но большинству мужчин женщины необходимы для равновесия, для осуществления связи с подземным миром чувственной истины. Когда женщины отходят от мужчин, как это в массовом порядке произошло в лесбийском феминизме, мы сталкиваемся с огромным культурным бедствием. Женщина должна понять, что, связывая себя обязательствами с мужчиной, она, в мужском бессознательном, сливается с его матерью и наследует, таким образом, амбивалентность этих отношений»

«Времена, когда брак и религия сильны — это счастливые времена. Система и порядок защищают нас от пола и природы. К несчастью, мы живем в такое время, когда хаос сексуальности вырвался на свободу»

«Маклюэн сказал, что мы вернулись к устной традиции — к долитературной коммуникации посредством масс медиа. Для меня афроамериканская культура как раз является частью устной традиции… Люди должны понимать, что эта культура может быть гораздо лучше осмыслена посредством метафор, рожденных Интернетом и мультимедийной компьютерной технологией»

«Феминизму 200 лет. И в его истории множество фаз. Мы можем критиковать текущую фазу, но это совершенно не обязательно будет являться критикой феминизма вообще. Я хочу спасти феминизм от феминисток. Себя я идентифицирую с довоенным феминизмом… с тем периодом, когда женщина была независимой, полагалась на собственные силы, признавала свою личную ответственность, а не обвиняла в своих проблемах других людей. Идеальные феминистки для меня — это абсолютно независимые и бездетные Амелия Экхарт и Кэтрин Хэпберн, — последняя открыто выступала против того заблуждения, что возможно будто бы и «рыбку съесть, и ног не замочить»… Феминизм предал женщин, создал отчуждение между полами, заменил диалог политической корректностью. Современная независимая женщина была порождена капиталистической Америкой. Никогда ранее женщина не была так свободна в том, что касается одежды, карьеры и сексуальной ориентации»

«Капитализм — это разновидность искусства, аполлонический артефакт, конкурирующий с природой. Это ханжество со стороны феминисток и интеллектуалов — наслаждаться всеми радостями и удобствами капитализма, одновременно над ним издеваясь… Каждый, кто был рождён в капиталистическом обществе, кое-что ему должен. Отдайте кесарю кесарево»

«Нам нужен новый феминизм, акцентирующий личную ответственность, открытый искусству и полу со всеми их темными и жестокими тайнами. Феминистки конца столетия будут неприличными, они будут близки к нуждам простых людей и, в озорной манере Шестидесятых, будут немедленно высказывать то, что у них на уме»

«Мадонна — настоящая феминистка. Она выставляет напоказ пуританство и удушающую идеологию американского феминизма, зациклившегося на подростковом нытье. Мадонна научила молодых женщин тому, как быть действительно женственными и сексуальными, сохраняя, тем не менее, контроль над собственной жизнью»

«Просвещенный феминизм двадцать первого века примет сексуальность и отвернется от иллюзий, ханжества, ложной стыдливости и мужененавистничества компании МакКиннон-Дворкин. Женщины не узнают, что они из себя представляют, пока они не позволят мужчинам быть мужчинами. Я отвергаю феминистские проповеди насчет «мужского взгляда», который вроде бы делает инертным и пассивным всё, на что падает… Сексуальная объективация присуща человеческому роду и неотличима от творческого импульса»

«Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра нашел там множество людей на базарной площади. Все ждали выступления канатного плясуна. И обратился Заратустра к людям: «Я буду учить вас о Сверхчеловеке. Человек есть нечто, что следует преодолеть. Что сделали вы для этого? Все существа всегда создают нечто высшее, нежели они сами. Вы что хотите быть отливом среди этого прилива? Что такое обезьяна по отношению к человеку? Cтыд и жалкое уродство. Человек по отношению к Сверхчеловеку — тоже лишь стыд и жалкое уродство. Вы прошли долгий путь от червя до человека, но слишком много у вас осталось еще от червя. Когда-то вы были обезьяной — смотрите. как много в вас еще от обезьяны. Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке! Сверхчеловек — смысл земли. Пусть ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли. Поистине человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и остаться чистым. Смотрите, я учу вас о Сверхчеловеке — он это море, в котором тонет ваше великое презрение. Не грехи ваши, но чванство ваше вопиет к небесам: ничтожество грехов ваших вопиет к небесам! Но где же та молния. которая лизнет вас своим языком? Где то безумие, которое необходимо привить Вам? Смотрите я учу вас о сверхчеловеке: он — эта молния, он — это безумие!»

Пока Заратустра говорил так, кто-то крикнул из толпы: «Мы слышали много о канатном плясуне, пусть нам покажут его! И весь народ начал смеяться над Заратустрой.»

В этих словах Фридриха Ницше кратко излагается и сущность его философии, и смысл его судьбы. Великий пророк, непонятый временем. Гениальный провидец, смотревший настолько выше человеческих высот, что представлялся шутом или безумцем… Вся философия двадцатого века будет ничем иным, как комментарием к Ницше. Он — свидетель современности. Он — обличитель человечества. Он — пророк Будущего. Он провозгласил о Неизбежном, Необходимом, Невозможном.. Он оповестил нас о приходе СВЕРХЧЕЛОВЕКА.

Фридрих Вильгельм Ницше родился 15 октября 1844 года в немецкой деревне Реккен на границе Пруссии и Саксонии в семье протестантского пастора. По линии отца он принадлежит к польскому роду — графов Ницких. Для юного Ницше это славянское происхождение будет важным философским элементом — он любит все славянское, тяжело переживает потерю русскими Севастополя, считает свое отличие от германской Среды — следствием расовой инаковости… В юности Фридрих показывает себя чрезвычайно одаренным и углубленным юношей. Он великолепно осваивает музыку, иностранные языки. С детства он отличается невероятной волей, способен ограничивать себя, подчиняет жесткой дисциплине. Готовится к тому, чтобы стать пастором. С того времени сохранился следующий анекдот: нескольким соученикам Ницше по Пфорте показался неправдоподобным рассказ о Муции Сцеволе и они отрицали существование этого исторического эпизода, — «Ни у одного человека не хватило бы мужества положить в огонь руку«, — рассуждали молодые критики. Ницше, не удостаивая их ответом, вынул из печи раскаленный уголь и положил его себе на ладонь. Знак от этого ожога остался у него на всю жизнь… Сквозь весь жизненный путь пронесет Ницше осевой вопрос, запечатлившийся в этом эпизоде: «Ist die Veredlung moglich?»

Вначале он считает, что аскетический героизм, демонстрируемый элитой, способен увлечь за собой остальных — нерешительных и слабых. Особенно верится ему в это на франко-германском фронте, куда он едет санитаром и героически обслуживает тяжелобольных. в результате чего сам заражается тяжелой инфекцией, нанесшей непоправимый удар по его и так слабому здоровью. На войне Ницше видит то пробуждение духа, которое превращает презренных бюргеров в настоящих людей, вырывает у прохладных и вялых существ внутреннюю ценность.

Позже он напишет в «Заратустре«: «Любите мир как средство к новым войнам. И притом короткий мир больше, чем долгий. Говорят, что хорошая цель освящает любую войну. Я же говорю вам, что хорошая война освящает любую цель. Что есть добродетель, спрашиваете вы? Добродетель — смелость.»

Ницше становится блестящим филологом, ему, совсем еще молодому человеку, неожиданно предлагают должность профессора в швейцарском городе Базиле. Но истинное духовное потрясение он испытает от знакомства с Рихардом Вагнером, великим композитором, горячим германским патриотом и теоретиком революционной силы искусства. Ницше лично знакомится с маэстро с его женой Козимой Вагнер, становится его учеником и под его сильным влиянием пишет свою первую книгу «Рождение Трагедии«.

После выхода «Рождения Трагедии» жизнь Ницше начинает постепенно омрачатся. В этой книге он высказал очень резкие суждения относительно Сократа и Платона, противопоставив их аналитическому методу досократическую мифическую мысль Гераклита и Эмпедокла и особенно трагическое мировоззрение, свойственное Эсхилу. Искусство представляется Ницше самостоятельной философией, причем схватывающей наиболее тонкие и глубокие аспекты истины. В этом он следует за Вагнером, крупнейшим теоретиком «артократии», политической власти «искусства», которое он сосчитал исторической и общественной силой, превосходящей самые радикальные и революционные социальные учения. Книга встретила крайне скептический и холодный прием. Ее почти не заметили. Отныне горестное ощущение того, что его идеи никто не понимает, начинает постепенно нарастать. Все больше разочарования и горечи в текстах Ницше. Его ранний оптимистический романтизм сменяется темной печалью и раздражительной ненавистью. Ухудшаются и отношения с Вагнером, которого он так любил.

В «Рождении трагедии» Ницше писал: «Мир отвратителен. Он жесток как дисгармонирующий аккорд. Душа человека такая же дисгармония, как и весь мир, сама в себе несущая страдания«.

Хотя это и звучит довольно мрачно, все же речь идет еще лишь о подходе к тем безднам, которые встанут в центре его мысли несколько позже…

Мало-помалу Ницше подходит к ужасающей (первую очередь его самого), кошмарной формуле, которая сегодня автоматически связывается с его именем: «БОГ умер! — От сострадания к людям умер Бог!»

В этом никакой радости, никакого прагматистского цинизма, никакого французского остроумия или английского меркантилизма.. Скорее глубокая истинно славянская или германская Трагедия, обнаружение страшной тайны, от которой хочется выть и с которой невозможно жить. Такая же страшная сила помещает Кириллова из «Бесов» Достоевского в желтую камеру добровольного суицида, — если «Бога нет», то мы — Боги, — говорит Кириллов. К этой чудовищной, невыносимой мысли медленно и тяжело идет Фридрих Ницше. Для полноценной Традиции фраза о «смерти Бога» не означала ровным счетом ничего — в ней не было бы ни кощунства, ни парадокса, ни святотатства. Бог умирает и в христианстве. Именно Бог, и именно от сострадания к людям. Для полноценной метафизики Бог настолько выше жизни, что он тоже в некотором смысле «мертв», так как запределен, трансцендентен. Ужас откровения Ницше получает весь свой объем тогда, когда понятие о божестве сводится к узко этической, моральной категории, когда Традиция вырождается до фарисейского филистерского фарса, когда все ценности сведены «к человеческому-слишком-человеческому»… Ницше, говоря о «Смерти Бога», не стращает, но констатирует. Причем героически и жертвенно берет вину и на самого себя.

Бога убили люди.

Когда низвели его до своего уровня, превратили в моральную абстракцию, окутали в покрывала слабости и лжи… Но этот «моральный театр» вырождается на глазах, теряет свою убедительность. Европейский нигилизм — еще прикрытый этикой, гуманистической теологией и фальшивым псевдохристианством — разверзает свою страшную пасть. Чтобы объявить об этой катастрофе во всеуслышанье, чтобы довести до конца все содержащиеся в ней выводы надо обладать невероятной чистотой, удивительным мужеством и героической стойкостью…

Ницше ставит безотзывный, не подлежащий пересмотру диагноз: «Бог умер«. Наступило царство нигилизма. Жизнь остыла, дух рассеялся как утренние призраки, Истина вошла в неразрешимое противоречие с Добром и Красотой… Отныне героический гуманизм Вагнера видится Ницше как слабость и стремление примирить непримиримое. Если бездна есть, то мы не вправе затушевывать ее кошмарного присутствия. Оперы Вагнера — китч. Истинный героизм и истинный гуманизм в ином. Мы должны до конца осознать «смерть Бога«, принять вызов ничто, ответить на самую суть безумного вопроса… или … Вопрос цены встает перед Ницше знаком мерцающего ужаса. Кошмар отгаданной тайны чреват полным одиночеством, тотальным непониманием и необходимостью нести все бремя мира на одних единственных плечах — плечах худого и болезненного немецкого профессора, страдающего приступами почти полной слепоты, бессонницы, нервными припадками…

Ницше все глубже погружается в кошмар неразрешимых проблем. Ему приходится вести борьбу по всем направлениям. С одной стороны, никто из его современников не хочет признавать факта духовной катастрофы. Все цепляются за отжившие мифы, малоосмысленные инерциальные решения, банальные отписки. Обращение к морали или к ее более современным эквивалентам — гуманизму, либерализму, всеобщему благосостоянию и демократии — предохраняет от столкновения с бездной. Даже в том случае, если мораль совершенно экзотична или прикрывает собой невнятный и тлеющий порок. Мораль — это главный противник Ницше. Нет, не потому, что он гедонистически считает ее чреватой самодисциплиной или ограничением. Совсем нет. Сам Ницше любит дисциплину, даже аскетизм и считает их необходимым как для себя. так и для других. Более того, всей своей жизнью он являет пример высокой и последовательной морали… Он сам иронизирует над собой, — «В благословенные времена Средневековья такого отшельника как я признали бы святым.»

Мораль противна для Ницше потому, что она отчуждает человека от чистого и сверхразумного ритма жизни, от первичного источника бытия — потому что она ставит между человеком и миром «иллюзию», успокаивает духовную тревогу, подменяет страшный и опасный вопрос — «Кто Я?» — «Где Я?» — поспешной системой неоплаченных и непродуманных ответов. Мораль — грех против Жизни и Истины. Она вуалирует Бездну, защищая слабых. Это Ницше еще мог признать. Но она посягает и на свободу высших людей, на расу господ, удерживает в узде присущую элите волю к Истине… И в этом она преступна. Ницше называет себя «имморалистом». Человеком Жизни, а не представлений, Истины, но не красоты… Но воля к Истине, вскрывшая Бездну нигилизма и разбивающая старые скрижали лживой морали, ставит новую проблему — что делать с Ничто, которое открылось в результате героического разрушения пророком «идолов Европы»? И здесь у Фридриха Ницше — второй фронт. Война с европейским нигилизмом. Фатальное столкновение с ничто. «Бог умер» — это истина, но она невыносима.

Теперь ситуация представляется ему более сложной. Он видит, что героический всплеск войны не долговечен и эфемерен, что на место героя снова приходит самодовольный бюргер, обративший победу в повод для чванства и умственно ожиревший в эпоху мира. Ницше полагал, что процесс пойдет в ином направлении. Он ожидал того, что в следующем столетии его блестящий ученик Эрнст Юнгер назовет «Тотальной мобилизацией«. Отчаяние приводит Ницше к довольно жесткому выводу. Существует не единое человечество, но два типа людей — раса господ и раса рабов. Между ними бездна. Господа имеют источник бытия в самих себе. Они — сами себе жизнь и закон. Они сильны и правят не потому, что они лучше, но просто потому что они сильны и хотят править, не могут не править и не способны прикидываться слабыми. Раса господ не ищет успокоения или иллюзий. Она ищет Истины и Власти, она интересует безднами и угнетает и презирает тех, кто устроен иначе, то есть расу рабов.

Раса рабов, напротив, заимствует жизнь вовне, огораживается предписаниями, нравственными запретами и обязательствами, которые, однако, выполнять не торопиться…. Раса рабов предпочитает добро, мягкость, снисхождение, комфорт, безопасность, сытость, культуру — короче все то, что делает их существование закрытым для злых и бушующих энергий неразумной, дикой и страшной реальности… Такой «расизм» не имеет ничего общего с вульгарным национализмом, который Ницше беспощадно высмеивал. Грань между двумя расами проходит не по цвету кожи, языку, религиозной или государственной принадлежности. Эта черта, связанная со строением души. Внутреннее «я» человека заведомо принадлежит к определенной касте, и это чаще всего фатально. В индуизме такой порядок вещей был возведен в социальную норму. Ницше с огромной радостью открыл для себя законы Ману: «Чандалам, низшей касте, запрещается пить из колодцев и источников, откуда берут воду высшие касты. Они могут утолять жажду, черпая воду из дождевых луж, скопившихся в следах диких зверей. Нарушающих запрет следует забивать палками«. Крайне гуманное и главное честное предписание, считает Фридрих Ницше.

Страшное напряжение разрывает душу Ницше. Он пишет философские сочинения — «Шопенгауэр как учитель«, «Утренняя Заря«, «Несвоевременные размышления«. Но все это практически не находит никакого отклика в Германии. Только несколько друзей находят в себе силы, чтобы похвалить произведения странного мыслителя, которые на самом деле они не понимают. Тиражи его книг не превышают тысячи экземпляров, и при том они совершенно не расходятся. Более того, постепенно издатели и вовсе отказываются его печатать, и он вынужден тратить свою небольшую профессорскую пенсию на издания за свой счет! В двадцатом веке, которого он уже не застанет, тиражи его произведений будут исчисляться многими миллионами. Они будут переведены на все языки мира. Он будет первым среди философов по знаменитости и популярности. Каждое его слово, каждая его оговорка или намек будут обдумываться лучшими умами столетия. Пожалуй, в истории, столь богатой несправедливостью и пренебрежением к гению, никогда еще не было такого разительного контраста между полной безвестностью мыслителя при жизни и такой безмерной и несравненной славой после смерти. Сам же Ницше прекрасно осознает свое значение.

Он говорит обитателям пансионата, которые лишь догадываются, что рядом с ними живет какой-то никому не известный литератор: «Поверьте, мои книги будут издаваться в будущем в гигантском количестве экземпляров.»

Но на вежливую просьбу подарить случайным знакомым «экземпляр с автографом», он отвечает вежливым отказом. Друзьям он объяснял — «Не хочу давать свои книги ‘случайным’«.

Можно ли представить, какую боль переживал Ницше от сопоставления этих двух реальностей. Каждая из которых была для него кристально очевидна — осознание значимости своей философии для всего человечества и вместе с тем полную неизвестность и гонимость. Этого одиночества обычный человек представить себе не в состоянии…

Отчаянье, непризнанность, окончательный разрыв с Вагнером, неудачи с женщинами, ужасное состояние здоровье, приступы долговременной слепоты… Но среди этого телесного ада, мучимый адом духовным, масштабом открытых проблем и протяженностью вызванных бездн, Ницше пишет нечто не имеющее аналогов в мировой культуре. Потрясающий, полный света и духа, прозрений и откровений текст, сопоставимый разве что с сакральными источниками и заветами пророков: «Так говорил Заратустра«.

Книга для всех и не для кого, завет, «пятое Евангелие«, как называл его сам автор. Великая весть о «Сверхчеловеке» и «Вечном Возвращении«. Решение для смерти Бога и развергшегося, всепоглощающего ничто найдено. Это СВЕРХЧЕЛОВЕК, Ubermensch. Ницше определяет его такой четкой формулой, под знаком которой будет проходит вся мистерия будущего и которая служит разгадкой тайного смысла всего самого интересного в двадцатом веке.

Что это значит, каждый должен понять сам, опытным путем. Это магический ключ к той парадоксальной и удивительной идеологии, могущественной, утонченной и возвышенной, основателем которой был Фридрих Ницше. Отмена морального идола, выродившегося божества поздних европейцев, этой сомнительной фигуры, созданной моралью слабых, расой рабов — это первая победа Сверхчеловека. Здесь он тотальный революционер, ниспровергатель, отрицающий, ставящий под сомнение. Это священное преступление, высвобождение бездны от заржавевших оков лжи. Но, в отличие от левых и анархистов, Сверхчеловек не ограничивается великим отрицанием. Он и не может им ограничиваться, ведь он понимает, с телесной наглядностью безумия понимает, что это значит… Вкус ничто — мировой яд, лежащий на дне реальности. Тот, кто выпьет его, обречен. Победа над Богом — самая страшная победа. Она открывает победителю еще более великого врага — НИЧТО. Но ужасаясь и стеная, с развинченными нервами и нечеловеческой тоской Герой должен сразиться и с этой ускользающей, хохочущей бездной, с мраком европейского нигилизма, с цианистой тканью современного мира… Сразиться и победить… И тогда на пустом месте, после великого отрицания, после великого разрушения придет солнце Нового Дня. Сверхчеловек установит новые ценности и новые законы. Он откроет НОВУЮ ИСТИНУ.

Фридрих Ницше свидетельствует: «Кто говорит мне, что любую найденную истину надо проверять огнем? Сверхчеловек должен из себя самого взять свою собственную истину и… проверить ее своим собственным огнем!»

Злой, ужасающий, великолепный образ чистого Духа, высшего существа, стоящего по ту сторону всех противоположностей. Его спокойствие оплачено невыносимым страданием, его высокомерие проистекает из знания последних глубин, его жестокость оправдана силой и весенней роскошью его Любви…

«Я с восхищением наблюдаю за чудесами, расцветающими под горячими лучами солнца. Это тигры, пальмы, гремучие змеи… На самом деле, даже зло имеет свое будущее и самый знойный юг еще не открыт человеку… Когда-нибудь на земле появятся огромные драконы… Ваша душа так далека от понимания великого, что Сверхчеловек с его добротой будет для вас ужасен!»

Вторая весть «Заратустры» — Вечное Возвращение. Постижение его приходит к Фридриху Ницше внезапно, под скалой в Сильс Мария. Вдруг он понимает, что время нелинейно и никуда не исчезает. Что прошлое существует вечно также как настоящее и будущее. Что каждый миг времени будет повторен бесконечное число раз. Круг замкнут. Все повторится. Это высший удар. Сам Ницше назвал Вечное Возвращение учением «морального терроризма«. Почему? Почему не радостное ощущение того, что все еще раз вернется и человек бессмертен? Для Ницше бытие невыносимая боль. Жить — значит страдать. Видеть людей — значит испытать непреодолимое, невыносимое отвращение. Сверхчеловек рождается в муках, в страданиях, в тяжелой тоске и нервном срыве… Кажется там, в будущем, когда он наконец придет, когда он утвердит себя как новый Закон и Новую Жизнь, наконец-то наступит избавление страдающей расы господ, утихнет боль аристократических душ… А Вечное Возвращение отменяет восторг такой перспективы.

Да. Сверхчеловек грядет.

Это неизбежно, но это не отменит страдательного и мучительного пути к нему. Все будет повторяться вновь и вновь — червь, обезьяна, греческая трагедия, плебей Сократ, Наполеон, немецкий бюргер и сам Фридрих Ницше, с расколотой душой, воспаленным мозгом и страстным взглядом, обращенным в суть Жизни… Вечно не только достижение, но и путь к нему. Жизнь настолько выше человека, что знает последнее средство ускользнуть от его хваткого ума, даже от жесткой длани Сверхчеловека, Господина Жизни. Жизнь — Женщина. И секрет ее — Непостоянство. Вечное Возвращение — вот скала, о которую разобьются самый совершенный корабль. Как вынести эту мысль о Вечном Возвращении? Как жить с ней? Человек не способен на это… Даже Сверхчеловек согнется под этой страшной тяжестью … Она по плечу только одному — богу. Но не всякому, а самому парадоксальному из богов, богу, совмещающему в себе противоположности, высокий экстаз и темную страсть, светлый ум и буйство ночного хмеля… Дионис. Ницше связан с ним не меньше, чем с древним персидским пророком Заратустрой. В своих письмах он сравнивает себя самого с сатиром, полубогом из свиты Диониса. Считает себя интерпретатора воли андрогинного божества, солнца полуночи.

1888 год. Напряжение мысли у Ницше достигает высших пределов. Здоровье окончательно расстраивается. Во всем в природе, в самочувствии, в окружающих выразительные приметы краха. Ницше больше не сдерживает всю накопленную злость, все разочарование. Он обрушивается на Вагнера с буйством и не признавая никаких границ. Теперь он для него — воплощение фарисейства, главный враг и главный лжец… Он пишет воинствующую книгу «Антихристианин«, в которой изливает всю ненависть к католичеству и псевдо-христианскому лицемерию, которым была пропитана ненавистная ему мещански-буржуазная Германия. В последнем философском тексте ECCE HOMO, он сам себе воздает хвалу и славу, не дожидаясь признания окружающих (которого так и не наступит при его жизни). Главы называются так: «Почему я так мудр«, «Почему я так умен«, «Почему я пишу такие хорошие книги«, «Почему я являюсь роком«.

В отчаянии и высшей смертной тоске он отрывается от кошмара настоящего и заглядывает в будущее — в реальное будущее, когда такая постановка вопроса будет вполне естественной: «Почему Фридрих Ницше так умен?«, «Почему Фридрих Ницше написал такие хорошие книги?» — такие вопросы задают себе все интеллектуальные люди ХХ столетия, кроме мыльных философских карликов и расы рабов (эти вообще досужими вопросами не задаются).

Последняя фраза из этой последней книги звучит так: «Поняли ли меня?» — Дионис против Распятого. Для Ницше это значит моральное божество против имморального. Положительный идеал против того, кто стоит выше противопоставления добра и зла. Поняли ли его? Надо спросить у самих себя. Мы поняли ли его? Это то же самое, что спросить: «Возможно ли их облагородить?»

Самые обнадеживающие примеры такого «облагораживания» — насильственные меры по установлению «идеалистического порядка» и «духовных ценностей«. Раса рабов другого языка не понимает.

Дионис. Точка совпадения противоположностей. Мысль слишком огромная даже для великого ума Ницше. Темная ночь безумия уже стоит в плотную. 1888 год. Последние строки величайшего из думающих людей. Но уже не философия, лирика, видения, поэзия. Песня Песней Фридриха Ницше. Дифирамбы к Дионису. Последнее, что он написал, прежде чем прыгнуть в бледную ночь душевной болезни. Евгений Головин утверждал, что всякий, кто сходит с ума, делает это сознательно и после серьезного размышления.

Январь 1889. Ницше рассылает своим немногочисленным друзьям непонятные письма, подписанные словом «Распятый«. Все невысказанное обретает странную плоть. Вдова Вагнера Козима Вагнер получает совсем неожиданное послание — «Козима Вагнер, я люблю Вас. Фридрих Ницше.»

На следующем витке Вечного Возвращения она снова получит его и также недоуменно и встревоженною будет вчитываться в строки, осененные священным безумием. Безумием великой Любви. Ученик Ницше Питер Гаст получает такое письмо — «Моему маэстро Пьетро. Спой мне новую песню. Мир ясен и небеса радуются. Распятый.»

Вот другое письмо: «Я Фердинанд Лессепс, Я Прадо, Я Шамбриж, я был погребен в течении осени два раза… Дионис.»

Друзьям кажется, что это бред. A propos, как назвать то, что в голове у самих этих друзей…

Овербек, старинный приятель Ницше приезжает в Турин и застает Ницше под наблюдением хозяев пансиона — за роялем, играющем на пианино локтем и поющим гимны во славу ДИОНИСА. Таинство свершилось. Противоположности преодолены. Фридрих Ницше и греческий бог Дионис одно лицо. Эвое, Эвое, Эвое…Йакх!

Ницше помещен в клинику для душевнобольных в Базеле. Из записи в истории болезни:

«20 февраля 1889 года. Забыл начало своей последней книги. 23 февраля В последний раз я был Фридрихом Вильгельмом IV.

28 февраля. Улыбаясь, просит у врача: «Дайте мне немножко здоровья.»

27 марта. «Это моя жена Козима Вагнер привела меня сюда».

27 апреля. Частые приступы гнева. 18 мая . Довольно часто испускает нечленораздельные крики. 14 июня. Принимает привратника за Бисмарка.

4 июля. Разбивает стакан, «чтобы бы забаррикадировать вход в комнату осколками стекла.»

9 июля. Прыгает по козлиному, гримасничает и выпячивает левое плечо.«

То самое плечо, на котором великий дух нес всю тяжесть мира…

Так длится до 25 августа 1900 года. Безумие не отпускает его. Лишь тогда. когда он садится за рояль, его черты преображаются и из под его рук звучат фантастические мелодии, достойные высших гениев музыки. Друзья и родные, когда слышат эту игру, сожалеют, что нет фонографа, чтобы записать ее…

25 августа 1900 года Ницше умирает. Он прожил только шесть месяцев да и то в полном безумии того столетия, которое впоследствии безусловно получит имя - эра Фридриха Ницше.

Глубоко уважаемый Иосиф Виссарионович!

После долгих колебаний я наконец-то решил написать Вам это письмо. Его тема — советские дети.

Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что в огромном своем большинстве они благородны и мужественны. Уже одно движение тимуровцев, подобного которому не существует нигде на земле, является великим триумфом всей нашей воспитательной системы. Но именно потому, что я всей душой восхищаюсь невиданной в истории сплоченностью и нравственной силой наших детей, я считаю своим долгом советского писателя сказать Вам, что в условиях военного времени образовалась обширная группа детей, моральное разложение которых внушает мне большую тревогу.

Хуже всего то, что эти разложившиеся дети являются опасной заразой для своих товарищей по школе. Между тем школьные коллективы далеко не всегда имеют возможность избавиться от этих социально-опасных детей.

Около месяца назад в Машковом переулке у меня на глазах был задержан карманный вор. Его привели в 66-е отделение милиции и там оказалось, что этот вор-профессионал, прошедший уголовную выучку, до сих пор как ни в чем не бывало учится в 613-й школе!

Он учится в школе, хотя милиции отлично известно, что он не только вор, но и насильник: еще недавно он ударил стулом по голове свою мать за то, что она не купила ему какой-то еды. Фамилия этого школьника Шагай. Я беседовал о нем с директором 613-й школы В.Н.Скрипченко и она сообщила мне, что он уже четвертый год находится во втором классе, попрошайничает, ворует, не хочет учиться, но она бессильна исключить его, так как РайОНО возражает против его исключения.

Я не осмелился бы писать Вам об этом случае, если бы он был единичным. Но к сожалению, мне известно большое количество школ, где имеются социально-опасные дети, которых необходимо оттуда изъять, чтобы не губить остальных.

Вот, например, 135-я школа Советского района. Школа неплохая. Большинство ее учеников – нравственно здоровые дети. Но в классе 3 «В» есть четверка – Валя Царицын, Юра Хромов, Миша Шаковцев, Апрелов, — представляющая резкий контраст со всем остальным коллективом. Самый безобидный из них Юра Хромов (с обманчивой наружностью тихони и паиньки) принес недавно в класс украденную им женскую сумочку.

В протоколах 83-го отделения милиции ученики этой школы фигурируют много раз. Сережа Королев, ученик 1-го класса «В», занимался карманными кражами в кинотеатре «Новости дня». Алеша Саликов, ученик 2-го класса «А», украл у кого-то продуктовые карточки. И т.д. и т.д. Стоит провести один час в детской комнате любого отделения милиции, чтобы убедиться, как мало эффективны те меры, которые находятся в распоряжении милицейских сержантов, — большей частью комсомолок 17-летнего возраста.

Комсомолки работают очень старательно, с большим педагогическим тактом, но вряд ли хоть один вор перестал воровать оттого, что ему в милиции прочитал наставление благородный и красноречивый сержант. Особенно смущают меня проявления детской жестокости, которые я наблюдаю все чаще.

В Ташкентском зоологическом саду я видел 10-летних мальчишек, которые бросали пригоршни пыли в глаза обезьянкам, чтобы обезьянки ослепли. И одна из них действительно ослепла. Мне рассказывали достоверные люди о школьниках, которые во время детского сеанса, воспользовавшись темнотою зрительного зала, стали стрелять из рогаток в актеров, — так что спектакль пришлось отменить. Но как бы я ни возмущался проступками этих детей, я никогда не забываю, что в основе своей большинство из них – талантливые, смышленые, подлинно-советские дети, которых нельзя не любить. Они временно сбились с пути, но еще не поздно вернуть их к полезной созидательной работе.

Для их перевоспитания необходимо раньше всего возможно больше трудколоний с суровым военным режимом типа колонии Антона Макаренко. Режим в этих колониях должен быть гораздо более строг, чем в ремесленных училищах. Основное занятие колоний – земледельческий труд. Во главе каждой колонии нужно поставить военного. Для управления трудколониями должно быть создано особое ведомство, нечто вроде Наркомата Безнадзорных детей. В качестве педагогов должны быть привлечены лучшие мастера этого дела, в том числе бывшие воспитанники колонии Макаренко.

При наличии этих колоний можно произвести тщательную чистку каждой школы: изъять оттуда всех социально-опасных детей и тем спасти от заразы основные кадры учащихся. А хулиганов – в колонии, чтобы по прошествии определенного срока сделать из них добросовестных, дисциплинированных и трудолюбивых советских людей!

Может быть, мой проект непрактичен. Дело не в проекте, а в том, чтобы сигнализировать Вам об опасности морального загнивания, которая грозит нашим детям в тяжелых условиях войны.

Прежде чем я позволил себе обратиться к Вам с этим письмом, я обращался в разные инстанции, но решительно ничего не добился. Зная, как близко к сердцу принимаете Вы судьбы детей и подростков, я не сомневаюсь, что Вы, при всех Ваших титанически-огромных трудах, незамедлительно примете мудрые меры для коренного разрешения этой грозной проблемы.

С глубоким почитанием писатель К.Чуковский
Ул. Горького, 6, кв. 89.
К-5-11-19

Архив президента РФ. Ф.45. Оп.1. Д.885. Л. 85-87.

Нетократия или нетократы – это новый господствующий класс нашего времени. Старые классовые различия между буржуазией и промышленным пролетариатом, о которых Карл Маркс писал в середине 19 века, давно устарели. Чтобы понять сегодняшний мир, и в особенности те процессы, которые мы называем глобализацией, нам потребуются совершенно новые философские категории. Нетократия – это термин, который мы используем, чтобы объединить все характеристики нового господствующего класса. Нетократия – повсюду, она есть в Москве, в Нью-Йорке, в Токио.

Когда мы говорим о нетократии как о высшем классе, естественно, возникает вопрос и о низшем, угнетенном классе. О новом господствующем классе писало немало современных мыслителей, и некоторые даже использовали термин нетократия. Однако никто до нас не говорил о новом низшем классе. По нашему мнению, в современном обществе низший класс – это вовсе не промышленные рабочие. Низший класс современного мира – это люди, которые способны только потреблять. Их единственная работа – участвовать в системе потребления, не производя никаких новых ценностей. По-английски таких людей называют «диванными картофелинами» (couch potatoes). Они похожи на растения, эти вечные телезрители и пассивные участники цепочек потребления. Обычно, когда философы ищут угнетенный класс современного мира, они смотрят на окраины городов, пытаясь отыскать его среди иностранных рабочих (гостарбайтеров). В действительности, эти люди довольно быстро вливаются в систему, и уже их дети получают хорошее образование, и становятся вполне состоятельными членами общества.

Я думаю, скорее типичные представители низшего класса – это мужчины среднего возраста (30-35 лет), живущие, к примеру, в русской или шведской глубинке, обычно безработные, пьющие, недостаточно привлекательные для того, чтобы завести семью, и, поэтому, продолжающие жить с родителями. Они практически ничего не делают, кроме того, что потребляют алкоголь и продукцию средств массовой информации. Мы называем таких людейконсумптариями (consumption – потребление). Косумптариат – это как бы потребительский пролетариат.

Возвращаясь к вашему вопросу, нетократа легко описать как полную противоположность консумптария. Нетократы обычно живут в больших городах. Они сами создают свою социальную идентичность. Нетократы обычно работаю в сфере, связанной с масс-медиа. Они формируют своеобразные виртуальные племена, используя интернет как средство общения и создания социальных связей. Они чувствуют, что их социальная идентичность находится в значительной степени под их контролем. Нетократы сейчас, разумеется, составляют меньшинство, потому что высший класс всегда в меньшинстве, и консумптарии преобладают. Однако, число нетократов растет, особенно среди молодежи.

Кроме того, не надо забывать, что мы живем во время переходного периода. Поэтому старая классовая структура, состоящая из пролетариата и буржуазии, по-прежнему существует. В настоящее время есть множество разных классовых срезов: пролетариат и консумптариат, пролетариат и буржуазия, нетократия и буржуазия и т.д.

- В чем главное различие между нетократией и буржуазией?

Основное различие – жизненные ценности этих двух групп. Буржуа стремится, прежде всего, заработать как можно больше денег или добиться максимальной социальной значимости (например, стать удачливым бизнесменом или политиком). В этом его жизненная цель. В пределе – это стремление стать самым богатым человеком на Земле. Для нетократа главная цель в жизни – это достижение доминирующей позиции в социальных связях. Нетократ – в гораздо меньшей степени индивидуалист, чем буржуа. Для нетократа больше подошло бы название «дивидуалист». Он скорее хочет быть частью успешной группы людей (и, поэтому, стремится к успеху для своего «виртуального племени», своей network), чем добиваться успеха в одиночку.

- Как вы видите социальную структуру эпохи нетократии?

Я думаю, что все изменения в истории происходят в связи с изменениями в технологии. Генетически мы все еще стадные животные, приспособленные к жизни в саванне. При этом очень важные изменения в нашей жизни происходят под влиянием технологии. Новые интерактивные технологии (компьютеры, сотовые телефоны) принципиально меняют характер общения между людьми. Даже в традиционных средствах массовой информации, таких как радио или телевидение, аудитория все больше привыкает активно участвовать в процессе создания медиа-продукта. Например, в современном телешоу мы уже не просто пассивные зрители. Даже будучи зрителями, мы становимся его участниками.

Меняется и способ, которым в современной коммуникации можно добиться успеха. Сегодня вам недостаточно просто говорить, не позволяя никому прерывать себя. Прошло время монологической коммуникации. Сейчас, чтобы добиться успеха, необходимо уметь вступать в диалог, активно создавая вокруг себя социальные связи.

- Что будут представлять собой бизнес-организации будущего?

Это будут гораздо более свободные объединения людей, чем традиционные бизнес-организации. В них большую роль будет играть аутсорсинг. Это будут, скорее, проекты, а не компании. Люди будут объединяться в них на время. Стремление создать компанию, которая будет существовать сто лет, и которую вы сможете передать своим детям – это в наше время устаревший подход. Даже дети Билла Гейтса не унаследуют Microsoft (согласно завещанию Гейтса, его детям достанется всего примерно по $10 млн)

Я считаю, что срок жизни современных компаний-проектов будет составлять в среднем три года. По-моему, эта цифра – три года, связана с определенным скрытым биологическим механизмом. Люди не должны собираться вместе больше чем на три года. Потому что, в конце концов, люди устают от какой-то однотипной совместной работы, и у них появляется желание двигаться дальше. Вообще, мобильность – это одна из главных характеристик нетократа. Сегодня он живет в Москве, завтра – где-нибудь в Штатах, или в Европе. После этого он может вернуться в Москву, и принести с собой всю ту сеть (network) отношений, которую выстроил в другой стране. И именно благодаря этой сети отношений он может добиться успеха в Москве. Точно так же поступают люди из других стран, поскольку сейчас нет единого центра. Возможно, например, что житель Европы захочет поселиться в Москве, или в Азии.

Нетократ постоянно находится в движении. Даже оставаясь в пределах своего города, он перемещается. Он часто переезжает, меняет работу каждые два или три года. Быть в движении – это уже не негативная, а позитивная характеристика человека. Современному человеку надо перемещаться, увеличивать свою сеть социальных связей, становясь, можно сказать, более широкой личностью.

Время требует совершенно новой бизнес-организации, в которой человек очень быстро мог бы показать себя. В нынешней экономике никто не согласен ждать, в системе как бы исчезло терпение. Если вам не удалось «показать себя» в своем бизнесе на протяжении 6 месяцев, вам придется уйти из этого бизнеса. Инвесторы больше не согласны ждать годами, пока предприятие добьется успеха. Они рассчитывают на быстрый успех.

Кроме того, вам может казаться, что вы создали прекрасную организацию, но в один прекрасные день ваш сотрудник заявляет вам: я ухожу. Поэтому, сейчас нельзя создавать организации, которые слишком сильно зависят от одного или двух человек: в этом случае они становятся слишком хрупкими. Необходимо создать организацию, в которой любой участник может уйти, и, тем не менее, это не станет гибельным для предприятия.

- Какие изменения произойдут в политической и правовой организации общества? Мой вопрос касается и внутренней жизни отдельных стран, и международных отношений.

Некоторые признаки грядущих изменений видны уже сейчас. Многие из традиционных политических или коммерческих организаций просто не могут оперировать в мире глобальной конкуренции. Сейчас совершенно невозможно, например, чтобы государственное учреждение, или политически избранный бюрократ управлял успешным коммерческим предприятием. Традиционные политические структуры для этого слишком медлительны, да и люди добиваются успеха в этих организациях не благодаря своим социальным навыкам, а благодаря своим политическим навыкам, своей способности маневрировать. Поэтому в наше время любая страна, где государство управляет большим количеством коммерческих или финансовых институтов, оказывается в проигрыше. И это не касается России. В России коммунистическая система была разрушена в очень короткие сроки. Страна, которая испытывает наибольшие проблемы от неэффективной государственной собственности – это Франция. У Франции самые низкие темпы экономического роста в Европе, и именно в этой стране больше всего государственных коммерческих монополий, которые висят тяжелым бременем на всей экономике. Это – совершенно устаревшая модель в наше время.

Государственные организации в будущем все больше сосредоточатся на том, где политическая власть наиболее эффективна. Это, в первую очередь, создание инфраструктуры. Во-первых, сюда относятся минимальные гарантированные общественные фонды. Собственно, они должны сводиться к таким вещам, как бесплатная медицинская помощь для беднейших слоев населения. Люди готовы платить налоги за это, потому что никто не желает, чтобы в их стране беднейшие слои не имели другого выхода, кроме уличной преступности. Это, кстати, экономическая проблема Бразилии. Бразилия не может привлечь иностранные инвестиции, поскольку иностранцы боятся приезжать туда из-за разгула преступности на улицах. И здесь Маркс был прав – чтобы избавиться от преступности, необходимо создать систему минимальных социальных гарантий, которая защитит беднейшие слои населения. Кроме того, поддерживаемая государством инфраструктура должна включать: базовое образование для всех. Это – слишком долговременная инвестиция, чтобы какая-либо коммерческая организация могла взяться за решение данной задачи. Затем – дороги, транспортные магистрали, и, что особенно важно, электронная инфраструктура. Я уверен, что страны, которые сейчас предпринимают усилия, чтобы предоставить широкополосный доступ в интернет 80-90% населения, станут самыми богатыми через 15 лет. Сейчас это Корея, Израиль, Скандинавия.

Есть и еще один элемент. Я говорю о знании английского языка. Последний раз, когда в мире существовала глобальная политическая структура – это время Римской Империи. Тогда огромным преимуществом была знание латыни. И сейчас, для успеха в глобальном мире, требуется знание английского. Человек не может быть нетократом, не говоря свободно по-английски. Мы называем этот новый международный язык «сетевой латынью». Отсюда преимущество для англосаксонских стран (Англии, США, Канады, Австралии), и для стран Скандинавии, в которых английский стал вторым официальным языком.

- Вы упомянули Римскую Империю. Считаете ли вы, что в современном мире тоже формируется некое глобальное политическое единство?

Это – сюжет нашей второй книги, «Новая глобальная империя». Она уже стала бестселлером в Скандинавии, а сейчас готовится английское издание. Если в «Нетократии» мы говорили о социальной и экономической структуре общества, то в новой книге речь пойдет о политической и правовой системе. Я считаю, что мир движется к какой-то форме мирового правительства. Это не будет американское правительство, но это не будет и аналог современных Объединенных Наций. ООН слишком слаба и не обладает демократическим мандатом, еще и потому, что в ней представлены многие недемократические, диктаторские режимы. Поэтому ООН не может эффективно решать глобальные проблемы.

Мировое Правительство, в отличие от ООН, будет по-настоящему формироваться на основе представителей разных стран. Я считаю, что в дополнение к Европейскому Союзу возникнут другие региональные блоки, одним из которых может стать более тесное сотрудничество между Россией и другими странами Восточной Европы. Эти блоки будут постепенно гармонизировать свое законодательство и инфраструктуру, чтобы успешнее конкурировать и, в то же время, сотрудничать друг с другом. Этот процесс может занять 10 или 100 лет, но мы движемся в этом направлении.

- Какова будет роль религии в нетократическом обществе? Насколько мне известно, вы – зороастриец. Почему вы избрали именно эту религию?

Прежде всего, я не считаю, что зороастризм – это религия. Иудеи и христиане привыкли считать все религиями, особенно те духовные традиции, которые древнее, чем их собственная. И буддизм, например, — это тоже не религия. Это, скорее, философия. Как и зороастризм. Я считаю Заратустру одним из первых философов, причем гораздо более проницательным, чем Платон. Именно поэтому я стал зороастрийцем, присоединившись к этой «нерелигиозной религии». Если вы атеист, и хотите, тем не менее, найти себе религию, вам нужно выбрать зороастризм.

Что же касается вопроса о роли религии, я считаю, что в эпоху нетократии религия станет одним из способов конструирования социальной идентичности. Сегодня вы можете быть зороастрийцем, завтра евреем-кабаллистом, послезавтра – христианином, или присоединитесь к какому-то новому, только что изобретенному течению. Религия больше не будет определять идентичность человека в контексте национального государства (как католицизм в сегодняшней Польше, где к нему принадлежат 90% населения. При этом религия станет одной из свободно выбранных характеристик идентичности человека. Выбор религии будет напоминать выбор одежды, люди не будут относиться к ней серьезно, она будет всего лишь фасадом.

Наряду с этим, останутся небольшие группы, которые сохранят другое отношение к религии. В связи этим, кстати, интересно проанализировать конфликт между американцами и мусульманами-фундаметалистами в Ираке. Здесь столкнулись христиане-фундаменталисты из США и мусульмане-фундаменталисты из Ирака. При этом забавная деталь ситуации – это то, что обе религии появились совсем недавно. Обе группы считают, что их религиям тысячи лет, но это не так. Исламский фундаментализм появился в 70-е годы. И американское фундаметалистское христианство (new born Christianity) появилось тоже в XX веке. Ни Магомет, ни Христос не были фундаменталистами. Религиозный фундаметализм – полностью продукт Нового Времени. Оба движения, — типично консумптарианские, абсолютно противоположные нетократии. Даже если представитель одного из этих движений в данный момент занимает Белый Дом, у них все равно нет той власти, которую дает принадлежность к нетократии.

- Почему вы называете человека будущего шизоидом?

Для нас это просто удачная формула. Когда в 17-м веке Декарт провозгласил свой знаменитый принцип cogito ergo sum («я мыслю, следовательно, существую»), он одновременно дал старт Новому Времени, и изобрел индивида, как мы его понимаем сейчас. Начиная с Декарта, сформировался как бы новый (для того времени) тип человека. Этот новый человек (картезианский субъект) имеет несколько важных характеристик, главная из которых — он всегда остается одним и тем же, неизменным индивидом в любой жизненной ситуации. Так вот, данная идея Декарта, и возникший из нее тип человека, в наше время совершенно устарели. Сам принцип картезианского субъекта был полностью опровергнут многими философами 20 века, а затем из философских факультетов новое отношение к человеческой индивидуальности распространилось среди более широких групп населения.

Для нетократов типичен принципиально другой подход к индивиду, чем тот, который был сформулирован Декартом. В отличие от картезианского (декартовского) субъекта нетократ постоянно стремится быть разным. Он становится другим в каждый момент жизни, и в этом его преимущество. Он является одной личностью на работе, другой – дома, третьей – в любовных отношениях. Способность иметь одновременно множество личностей сближает нетократа с шизоидом. В своей третьей книге, над которой сейчас идет работа, мы используем понятие шизоанализ, который гораздо больше подходит для понимания психики современного человека, чем традиционный психоанализ. Само понятие шизоанализ (как и понятие дивид вместо индивид) принадлежит Жилю Делезу, и он для меня — один из трех самых близких философов, наряду со Спинозой и Ницше.

- Можете ли вы назвать себя философом в традиционном смысле?

Мне не очень интересно называть себя философом в традиционном смысле. Я бы предпочел назвать себя философом в современном смысле. Я считаю, что принадлежу как новому поколению философов. Таких, например, как Славой Жижек, мой друг. Философы моего типа работают вне академических институтов. Если вы работаете внутри академии, ваша философия становится совершенно «кастрированной». Я не умнее других философов, но мое преимущество – в моей независимости. Я работаю в окружении людей, и моя другая работа, работа продюсера и бизнесмена, — абсолютно эмоциональна, ее нельзя назвать интеллектуальной работой. Но она дает мне ощущение свободы, в том числе и финансовой, и я использую эту свободу для написания книг.

- Как будет происходить переход к господству нетократии? Будет ли он плавным или революционным?

Здесь можно подметить некоторые очень интересные тенденции, особенно, если смотреть на вещи с точки зрения социальной антропологии. Приведу такой пример. Если я путешествую в другой город, я всегда сам выбираю себе отель. И, когда я смотрю в интернете сайты разных отелей, я вижу, что они четко разделяются на две группы (особенно отели высшей ценовой категории): отели для нетократии и отели для буржуазии. Если отель пытается обслуживать обе категории людей, он всегда терпит неудачу. Поэтому, если вы открываете новый отель, например, в Москве, то вы должны твердо решить, будет ли это буржуазный отель или отель для нетократии. От этого будет зависеть его концепция: персонал, который вы нанимаете, одежда, декорации, одним словом, все. Все должно быть рассчитано либо на буржуазный, либо на нетократический вкус.

Это – типичный пример того, как буржуазия и нетократия сторонятся друг друга, и это очень напоминает отношения буржуазии и аристократии в 17-18 вв., когда буржуазии только выходила на историческую арену. Аристократы считали буржуа вульгарными, помпезными, но, в то же время, боялись их, ведь буржуа богатели, жили в городах, женились на девушках из аристократических семей. Тот же комплекс эмоций существует в нынешнем отношении буржуазии к нетократии.

Переход от господства буржуазии к господству нетократии будет постепенным, и пойдет с разной скоростью в разных странах. Я думаю, этот переход будет очень быстрым в тех странах, где буржуазия слаба. Как в России, или, как не странно, в Скандинавии. А в таких странах, как Франция или Германия, переход к нетократии будет гораздо более медленным. В этих странах буржуазия очень сильна, и будет долго удерживать центральные позиции в обществе, отстаивая свои ценности. Я часто говорю своим друзьям в Америке или Западной Европе: «Россия более современна, чем вы, потому что она развивается быстрее». Когда в обществе происходит смена парадигм, именно те становятся высшим классом, кто раньше был внизу социальной иерархии, или принадлежал к менее развитым странам. Если вам 15 лет и вы живете в Москве, и свободно говорите по-английски, у вас больше шансов к 30 годам войти в мировую элиту, чем у вашего сверстника из Франции или Германии. Вам не надо будет проходить во всем ступенькам буржуазной карьерной лестницы, прежде чем вы добьетесь успеха.

Тут надо провести резкую грань между так называемой массовой литературой и тем, что на Западе называют большой литературой. Большая литература, какие бы жуткие вещи в ней ни изображались, обладает свойством катарсиса, то есть очищения. Это происходит в силу таинственной природы подлинного искусства, но как именно – до сих пор не вполне понятно. Известно лишь, что даже самые черные романы могут выполнять просветляющую роль по принципу «обратного эффекта». Я не раз приводил пример, как два наших музыканта в Германии накануне запланированного самоубийства прочли роман «Шатуны» и отказались от своего замысла.

Дело в том, что литература кроме источника эстетического удовольствия является также способом познания и самопознания. А познание должно распространяться на все, включая самое темное, что есть в человеке. Даже если при соприкосновении с произведением искусства человек не откроет и не узнает свои темные стороны, то они все равно рано или поздно проявятся – причем неожиданно и со страшной силой. Если же человек увидит те страшные язвы, которые есть в его душе, то он может прийти к излечению.

Другое дело – массовая литература, телевидение и прочие источники информации, которые свойством катарсиса не обладают. Здесь нужно говорить о нравственной цензуре или о чем-то в этом духе. Но это уже зависит от общества: готово ли оно пойти на такие шаги? В традиционном обществе существуют определенные табу, которые распространяются даже на большое искусство. Были религиозные табу и в XIX веке. Они были оправданны, как ни странно. В том плане, что не все было разрешено высмеивать или пародировать. Ограничения касались прежде всего религиозных ценностей, сакральной сферы. Но современное общество – это общество распада, профанации, в котором пародируется все, что только можно, – даже смерть…

– Но ведь не исключено, что кто-то может воспринять практикуемые героями «Шатунов» экзотические способы метафизического познания мира как своеобразные инструкции к действию?..

Там нет никаких особых способов…

– Как же нет? Есть, и самые безобидные из них – это препарирование жучков Игорьком и эго-секс Извицкого…

Там описаны случаи, которые относятся к состоянию людей мрака. Они призваны вызвать обратную реакцию – отталкивание от этих ситуаций и практик. Если разобраться, в большой литературе содержится описание таких глубин человеческой души, которые относятся к сфере тяжело воспринимаемой обычным, неподготовленным читателем, но не представляют никакой опасности для тех, кто проникает в них, понимает все подтексты. Возьмем Данте, Рабле, Достоевского, французскую поэзию, Лермонтова, Блока, Есенина и других – везде будут эти несказанные глубины. Это абсолютно верно и для русской, и для мировой культуры.

– С другой стороны, сколь угодно глубокую мысль можно упростить, выхолостить, превратить в клише, которое затем растиражировать с помощью телевидения и массовой литературы.

Что ж, от этого не застрахованы и классики. Искушенный кинорежиссер легко снимет по «Преступлению и наказанию» фильм ужасов.

– Не потому ли, что это произведение дает повод для такой интерпретации? Наверное, многие согласятся, что в «Преступлении и наказании» есть нечто патологическое. Неспроста Иван Солоневич считал русскую литературу «кривым зеркалом жизни» и настойчиво предостерегал от увлечения Достоевским…

Это его право. Я считаю, что Достоевский – величайший писатель после Шекспира. Лев Толстой говорил, что литературное произведение, которое не подвергается критике, которое вызывает только похвалу, это вообще не литература. Настоящая литература включает в себя моменты от эротики до религии, от психологии до политики, и она не может не вызывать недовольство с той или иной стороны. Настоящая угроза исходит не от критики, а от профанации. Но как бороться с профанацией, я не знаю.

– А если, например, писатель употребляет наркотики и азартно описывает свои психоделические похождения. Ограничивать ли хождение таких произведений?

Опять-таки это должно решать общество. В XIX веке судили Флобера по обвинению в аморальности. Но дело в том, что когда проходил суд над этим писателем, общество уже настолько деградировало, что в жизни творились вещи гораздо более возмутительные, чем в романах Флобера. Так что ваш вопрос следует обращать не к писателям, а к обществу. Если они хотят запретить изображать наркотические состояния, это должно быть логичным и проистекать из действительной борьбы с наркоманией. А то получится так, что книги двух-трех писателей будут под запретом, а торговля наркотиками благодаря патологической жадности к деньгам и коррупции будет процветать на каждом углу. Это будет просто лицемерие.

– Вы согласились бы, если бы какой-то режиссер предложил сделать экранизацию «Шатунов»?

О, это зависит от режиссера. Кино – совсем другое искусство, чем литература. Оно имеет свою эстетику и законы воздействия. Обычно кинопостановка литературного произведения не имеет ничего общего с самим литературным произведением. В кино невозможно передать метафизическое напряжение сцены и глубинные внутренние состояния человека. Поэтому кино – это уже произведение режиссера.

– А как вы относитесь к пропитыванию общественного сознания сомнительными оккультными идеями, почерпнутыми из книг Блаватской, Гурджиева и им подобных?

Вы знаете, и в 60-е годы этими авторами увлекались. Я, правда, не увлекался, но был знаком с их работами. Это не столько профаническое, сколько ложное понимание восточных доктрин. Но, замечу, что Блаватская хорошо известна в Индии. Индусы считают, что Россия должна гордиться такой женщиной. По их мнению, ошибки Блаватской совершенно естественны для западного человека XIX века, обладающего ограниченным знанием источников. Скажем, разве у Макса Мюллера нет грубейших ошибок? А ведь это был ученый-ориенталист с мировым именем, авторитет в своей области! Приходится признать, что у Блаватской были прозрения. Она очень часто попадала в точку. Это удивительно, потому что до конца непонятно, откуда она черпала информацию. С Гурджиевым проще. Похоже, он считал, что люди неспособны к настоящему метафизическому познанию и в связи с этим издевался над ними. Вообще же о теософии и вульгарном оккультизме хорошо написал Рене Генон.

– Не кажется ли вам, что Генон так рьяно обличал теософов и мартинистов, чтобы монополизировать право истолковывать восточные учения в желательном для себя ключе и единолично заключать об их аутентичном смысле? В его ранних работах чувствуются нотки личного раздражения против конкурентов…

Генон не был тщеславен. Он был действительно погружен в традицию. Не все было ему открыто, но самое важное он ухватил. Правда, только в конце жизни он прояснил свое отношение к буддизму. И он ничего не знал о России. И уж совсем не ожидал, что распад способен продолжаться столь долго. Если бы он увидел современный мир, он бы не поверил, что деградация может зайти так далеко. Генон считал, что дело идет к концу, потому что западный человек перестал иметь что-то общее с божьим замыслом о человеке.

Один из активных участников Южинского кружка, поэт и провидец Валентин Провоторов, когда прочел Генона, сказал, что это настоящий эзотерик, но у него совсем нет «новой метафизики». Он опирается только на традицию, считая, что никакие новые метафизические движения в человеческом духе невозможны. Провоторов же считал, что в XXI веке нас ждут новые откровения, открытие новых духовных сфер в связи с наступлением эры Водолея.

– А как вам идея Эдуарда фон Гартмана о рукотворном Апокалипсисе? О том, чтобы всем скопом свалить в небытие?

Человечество вовсе не стремится к небытию. В глубине души каждый человек понимает, что бытие – это благо.

– Шопенгауэр опровергал это, показывая громадный перевес реального страдания над иллюзорным удовольствием в «наихудшем из возможных миров».

Вот здесь-то и его ошибка. Наслаждение бытием есть что-то иное, чем удовольствие. Это чистое благо. А удовольствие может быть сопряжено и с вредом для человека – от него даже можно умереть. Буддизм, например, отрицает мир из совсем других соображений, чем Шопенгауэр. А именно за то, что он не дает никакого выхода из череды перерождений. Мир мог бы быть очень приятен, в нем могло бы не существовать зла, но и в этом случае остался бы вопрос: как выбраться из круга сансары к иному существованию. Само по себе бытие в буддизме не является злом.

– Вспомним крупнейших визионеров прошлого. Многие из них оставили очень структурированные, детализированные описания иных миров и целые каталоги трансцендентных сущностей. Почему же все их свидетельства противоречат друг другу? И почему на страницах ваших произведений нет ни лярв, ни эгрегоров, ни уицраоров? Получается, никакого накопления знания об иных реальностях и нематериальных сущностях не происходит?

Дело в том, что обычно визионер видит только отдельные фрагменты иной реальности. А потому все их обобщения слишком субъективны. Поэтому я считаю, например, что Гоголь в описаниях нематериальных сущностей точнее, чем Сведенборг или Даниил Андреев. Опыт Гоголя основан на народных традициях, которые были проверены людьми на протяжении веков. Лешие, водяные, кикиморы – это опыт не одного человека, а многих тысяч людей разных поколений. А если какой-то интеллектуал начитался средневековых книг, которые и понять-то не смог, нахватался оккультных идей и начал что-то там видеть – то, знаете ли, после бутылки водки (или там виски) человек и не такое увидит.

В США спецслужбы тратят миллиарды долларов на проникновение в иные миры и имеют результаты. Правда, скромные, потому что наталкиваются на сопротивление разумных существ по ту сторону барьера, которых возмущает подобная наглость. Я считаю, что изучение иных миров вообще вредно. Поэтому интересуюсь метафизикой, а не побочными знаниями об иных мирах.

– Вводя термин «метафизический реализм», вы стремились создать полновесную альтернативу соцреализму?

Нет, потому что соцреализм – это течение, которое ниже моего уровня восприятия. Я вообще не принимал это направление всерьез. Термин «метафизический реализм» родился сам собой. И отталкивался я от классического русского реализма и вообще мирового реализма. При этом я хотел подчеркнуть, что мы имеем дело не с какими-то фантазиями, а с объективными явлениями, то есть с некоторой реальностью. А слово «метафизический» я употребил в очень широком его смысле.

– Остановимся теперь на слове «реализм». Сегодня усилия многих литературоведов направлены на изъятие этого термина из употребления. Так ваш рассказ «Происшествие» заканчивается фразой: «Космический бог Арад, в поле духовного зрения которого случайно попала эта история, так хохотал, так хохотал, увидев эти беды человеческие, что даже планета Д., находящаяся в его ведении, испытала из-за его хохота большие неприятности и даже бури на своей поверхности». Вы ведь не считаете, что бог Арад и планета Д. существуют в реальности?

Это вымысел. Но здесь важно не то, как зовут это существо, а то, что оно смеялось. И важно, к какой категории существ оно принадлежит.

– Получается, вы настаиваете лишь на реальности духовного мира, но не тех конкретных его проявлений, которые описываете?

Назвать реальностью можно все. Нереального ничего нет. Другое дело, что есть разные категории реальности. Фантазия – это один тип реальности, сновидения – другой, факты повседневной жизни – третий.

Теперь что касается невидимого мира. Какие здесь могут быть источники познания? Кое-что человек может знать из внутреннего опыта, но именно «кое-что». Основной источник – человеческий опыт, накопленный на протяжении нескольких тысячелетий. Он заключен в Библии, Ведах, откровениях аватаров и так далее. Эти источники говорят, что духовные существа существуют. Кроме того, можно черпать из опыта разного рода людей начиная от йогов, которые могли путешествовать путем переноса своего сознания в самые различные миры. Существует целая философия традиционализма, объединяющая весь этот опыт в нечто единое.

Человечество не могло бы заниматься, например, магией на протяжении тысячелетий, если бы это не давало никаких результатов. Мы наш-то физический мир не знаем, как следует, не говоря уже об ином!

– Но есть целый ряд авторов, которые считают себя метафизическими реалистами, но ни на какие духовные традиции не опираются…

Наряду с другими источниками есть еще личный опыт писателя, его художественная интуиция, то есть способность его интеллекта проникать в иные миры. Интуиция подсказывает, попал ли он в точку. Адекватно изобразить духовные реалии очень сложно, но все-таки и Вергилий, и Данте их изображали. Они, конечно, выхватывали отдельные аспекты. Полностью изобразить такое существо, как, например, ассур, или демон, для человека невозможно. Наши интересы и его совершенно иные. Поэтому, когда писатель берется за это дело, неизбежна доля антропоморфизма. Но что-то удается ухватить. Пример тому – поэма Лермонтова «Демон».

Возьмем Гоголя, он был поражен властью низших духов. Я подозреваю, что он имел какой-то опыт контактов с ними, потому что в XIX веке все было пропитано историями о встречах с какими-то проявлениями низших сил. Это было сплошь и рядом. Особенно его «Вий» поражает. Такой легенды нигде нет. Возможно, это было что-то близкое к его личному опыту. А его чудовищный страх перед адом?! Недаром кто-то из критиков писал, что, возможно, этот страх родился из какой-то встречи.

– А если писатель пытается разрешить метафизическую проблему путем конструирования вымышленного мира, отвечающего тем или иным условиям? Это тоже будет метафизический реализм?

Конечно, потому что в литературе вымышленный мир отражает реалии реального мира. Это свойство искусства. Более того, основным центром остается для нас человек, потому что недаром я говорил о скрытых возможностях души. Нас интересует не только мир вне нас, но и мир души. Здесь мы хозяева положения, потому что мы имеем нашу душу в наличии. Это мы сами. Кроме того, человеческая душа вмещает в себя моменты космического порядка, ведь человек сделан по образу и подобию Божьему. И через самопознание можно познать значительную часть Вселенной, потому что в человеке отражена Вселенная. Но, конечно, человек знает лишь малую часть своей души.

– В таком случае в «метафизическом реализме» можно выделить несколько уровней. На первом уровне происходит обращение к коллективному, к традиции.

Да, например, опись средневекового мировоззрения, составленная Данте. Потом лешие, водяные – это уже низший мир, многократно описанный в западной и отечественной литературе.

– На втором уровне человек описывает то, что он реально чувствует, но никто не может подтвердить его свидетельство. В данном случае опорой служит субъективный опыт.

Это, например, «Вий» Гоголя.

– Третий уровень – это когда человек исследует полностью вымышленную ситуацию для разрешения той или иной реальной метафизической проблемы. Это, например, «Мастер и Маргарита» Булгакова…

Да. Но, строго говоря, существует еще четвертый путь – через самопознание. То есть обнажение скрытых сторон человеческой души.

– Но ведь в этом случае человек опирается на свой субъективный опыт?

То, что лежит в человеке, это не только субъективно. В нем могут обнажиться самые фундаментальные онтологические моменты.

– Не играет ли этот путь роль лифта, чтобы с уровня фантазии подняться к субъективной реальности, а от нее – к интерсубъективной?

Конечно. Так и происходит при метафизической реализации. Самопознание настолько широко, что можно познавать самые темные стороны своей души и описать их так, как это сделал Достоевский в «Записках из подполья». Под самопознанием я имею в виду познание не только своей собственной души, но вообще человеческой души. Этот уровень получается у нас самым фундаментальным.

– На метафизический реализм существует два взгляда. Согласно первому, это особое направление в литературе, как натурализм, романтизм и так далее. Согласно второму, метафизический реализм – это, по сути, способ прочтения произведения, декодирования, при котором первостепенное внимание уделяется метафизическому смыслу. В пользу второго подхода говорит то, что даже в, казалось бы, чисто социальных вещах можно разглядеть метафизический подтекст. Например, в «Герое нашего времени» Лермонтова.

Я склоняюсь к первой точке зрения, но и во второй есть резон. В разных произведениях разная степень концентрации метафизики. В некоторых направлениях – романтизме, авангардизме – метафизический аспект может проглядываться, но он не является главной темой. Есть произведения, которые практически полностью лишены метафизического содержания. В соцреализме полно их. Другой пример – Эмиль Золя.

– Однако в литературоведении происходит отказ от понятия «аутентичного смысла произведения». Кажется, возобладала точка зрения, что существует некоторое множество прочтений, каждое из которых является результатом взаимодействия читателя и текста. Человек метафизического настроя обнаружит в произведении метафизический подтекст, даже если автором он не предполагался.

Вот мы сидим за столом и обедаем, но можем интерпретировать это как явление, исполненное глубого метафизического значения. То же самое – книга. «Как закалялась сталь» можно проинтерпретировать как повествование о глубочайших людских заблуждениях. Мы видим, что героиня романа пошла по чисто материально-буржуазному пути. А Павка Корчагин остался верен своему бытовому идеализму. И однако обе стороны похожи друг на друга. Они идут к одной цели. Хотя используют разные методы. Просто одна хочет материального благополучия для себя, а другой хочет благополучия для всех. Но благополучие они понимают почти одинаково. С метафизической точки зрения этот роман можно интерпретировать как изображение тупика, в который могут зайти люди. Потому что материальное благополучие не определяет ни место человека во вселенной и ни его судьбу перед лицом Бога. Другой пример – «Обломов» Гончарова. Там выражены многие метафизические идеи, хотя само произведение написано в духе реализма XIX века.

– Так, может быть, метафизический реализм присутствует почти во всех произведениях, пусть в гомеопатической концентрации?

Нет, я не совсем согласен. Тогда и чисто метафизические произведения можно назвать натуралистическими, потому какой-то натурализм есть в любом произведении. Все решает преобладание в произведении той или иной направленности.

– То есть решающим в отнесении произведения к метафизическому реализму является все-таки критерий «более или менее».

Да, именно так.

Хочу, чтобы меня поняли правильно. Мы уважаем пророка Мухаммеда, эту блестящую историческую личность, которая соединяет в себе революционера, воина и правителя. Это и Христос, и Цезарь «с Кораном в одной руке ис мечом в другой», как писал о нем Уолтер Баджот (британский экономист XIX века). Мы уважаем Мухаммеда. Но мы не уважаем Мухаммеда Атту (лидер террористической атаки 11 сентября 2001 года). Мы уважаем ислам. Но исламизм? Трудно уважать духовную силу, призывающую к нашему уничтожению.

Наша сегодняшняя реальность — невероятна и непредставима еще в конце 1990-х годов. Это было время, когда Америка могла позволить себе роскошь целый год заниматься Моникой Левински. Теперь нам кажется, что Моника с Биллом жили в эпоху невинности. С тех пор мир потерпел моральное крушение, сопоставимое по духовным последствиям с Великой депрессией 1930-х. Со стороны Запада — колоссальная сдача позиций, усовершенствованная техника допроса, Гуантанамо, Абу Грейб, две войны, десятки тысяч трупов. Все это надо трезво сопоставить с достижениями противостоящей идеологии. Мне придется еще раз сказать то, что не очень хорошо усвоено: самые фанатичные исламисты хотят уничтожить всех и каждого, кроме самих фанатичных исламистов, при этом любой моджахед считает необходимым избавиться от всех немусульман — либо обратить в свою веру, либо убить.

Исламисты убеждены, что всякому, кто ради «общего дела», разорвет себя бомбой на куски, уготован рай. Сэм Харрис в книге «Конец веры: религия, террор и будущность разума» подчеркивает полноту и быстроту «спасения», которое обеспечивает себе террорист-самоубийца. «Мученичество — единственный способ для мусульманина избежать сурового разбирательства, которое предстоит в День Суда, и проследовать прямо на небеса. Вместо того чтобы столетиями гнить в земле, ожидая допроса, который будут вести гневные ангелы, мученик мгновенно возносится в сад Аллаха…». Помимо девственниц, «подобных жемчугу хранимому», Коран обещает террористу-смертнику вино «из текущего источника — от него не страдают головной болью и ослаблением», а также райское бессмертие его родственникам. И это не единственное его благодеяние для клана, который мог до недавнего времени рассчитывать на вознаграждение в 20 000 долларов из Ирака плюс 5000 из Саудовской Аравии. Терроризм смертников — поразительно чуждое нам явление, чуждое настолько, что западное общественное мнение оказалось неспособно рационально на него отреагировать. Естественно, мало кому хочется подвергать критическому анализу набожность палестинской матери, которая, вырастив одного террориста-смертника, выразила желание, чтобы ее младший сын пошел по стопам брата. Но пора по крайней мере перестать с уважением относиться к ее «гневу». Пора удивиться силе глубоко укоренившейся и яростной идеологии, силе патологического культа смерти.

О самодостаточности или крайнем нелюбопытстве исламской культуры говорили многие. Исламские державы позднего средневековья едва замечали существование Запада, пока они не начали проигрывать ему сражения. Традиция интеллектуальной автаркии была настолько прочной, что ислам оставался безразличен даже к легкодоступным и явно полезным новшествам, в том числе, что невероятно, к колесу. Но ислам оказался-таки восприимчив к европейскому влиянию — к влиянию Гитлера и Сталина. Черты сходства между исламизмом и тоталитарными культами прошлого столетия увидеть нетрудно. Антисемитские, антилиберальные, антииндивидуалистические, антидемократические и, самое главное, антирациональные, эти культы тоже были культами смерти, которая служила для них движущей силой и топливом. Главное различие — в том, что рай, который нацисты и большевики хотели сотворить, был земным, и почву для него должны были удобрить миллионы трупов. Смерть для них все-таки была смертью. Для исламистов смерть — это желанная цель и святыня; смерть — это начало.

Взрывы смертников — это больше чем терроризм. Это хорроризм. Это предельное зло. Террорист-смертник разжигает ожесточение против людей и в своих потенциальных жертвах. Вспомним поразительно скорую расправу с бразильцем де Менезишем в Лондоне. Или панику на мосту в Багдаде 31 августа 2005 года, спровоцированную ложным слухом. Это и есть плоды сверхтеррора: стоит шепнуть несколько слов, и тысяча человек гибнет в давке. В июле 2005 года я летел из Монтевидео в Нью-Йорк с моей шестилетней дочерью и ее восьмилетней сестрой. Теперь я знаю, что шестилетние девочки могут выглядеть подозрительно, но к моей младшей дочери это не относится. Тем не менее я полчаса ждал, пока сотрудник службы безопасности методично обыскивал ее рюкзачок, разглядывая каждый цветной мелок, прощупывая игрушечного утенка.

Хорошо бы найти более точное слово, чем «скука», для того обессиливающего оцепенения, которое меня охватило.

Мы с дочерьми благополучно прибыли в Нью-Йорк. Там на некоторых станциях метро в порядке борьбы с терроризмом полицейские обыскивали всех пассажиров. И мне невольно представилось будущее, в котором поездка на городском автобусе равнозначна полету на самолете компании El-Al (израильская авиакомпания). В безопасности Лонг-Айленда я смотрел телерепортажи из моего родного города, где находились еще трое моих детей. Показывали лондонцев, идущих 8 июля на работу пешком, напряженных и зорких (на следующий день после взрывов в Лондоне 7 июля 2005 года). В тот момент я понял, как прав был Эрик Хобсбаум, сказавший в середине 1990-х, что терроризм составляет часть атмосферного «загрязнения» западных городов. Это рентабельная программа. Взорвешь в Нью-Йорке — загрязнишь Мадрид. Взорвешь в Мадриде — загрязнишь Лондон.

Подозреваю, что эпоху террора будут вспоминать и как эпоху скуки. Не той скуки, какую испытывают пресыщенные и избалованные, а сверхскуки, дополняющей сверхтеррор смертников и придающей ему законченность. Скука — это нечто, чего наш противник не ощущает. Поясню: противоположность религиозной веры — это не атеизм. Это независимость сознания. Говоря об эпохе скуки, я имею в виду не очереди в аэропортах и не обыски в метро. Я имею в виду глобальную потерю независимости сознания. Как фундаменталистский иудаизм и средневековое христианство, ислам тотален. Это означает, что он притязает на личность в полном объеме. Личности в нем не существует вовсе, есть только умма — сообщество верующих. Аятолла Хомейни в своих многостраничных сочинениях часто возвращается к этой теме. В большинстве религий, замечает он, верующие считают, что, если они соблюдают все формальные требования, в остальное время могут вести себя более или менее как им вздумается. «Ислам не таков», — твердит нам Хомейни. Ислам следует за тобой повсюду — на кухню, в спальню, в ванную, а после смерти — в вечность. «Ислам» означает «покорность» — отказ от независимости сознания. В 2002 году общий валовой внутренний продукт арабских стран был меньше, чем ВВП Испании; исламские страны далеко отстали от Запада и Дальнего Востока во всех показателях производства, в создании рабочих мест, в технологии, в грамотности, в продолжительности жизни, в развитии человека, в интеллектуальной жизнеспособности. Плюс такие факторы, как тирания, коррупция, отсутствие гражданских прав и гражданского общества. Что не так? Мой ответ таков: всему виной иррационализм, темная логика, лишающая исламский мир таланта и энергии половины его населения. Импульс к рациональному анализу среди мусульман сейчас, несомненно, очень слаб. Но что будет, если мы потратим часть из следующих 300 миллиардов долларов (стоимость военных операций США в Ираке и Афганистане) на подъем самосознания в исламском мире?

Ожесточенность присуща всем религиям и всем идеологиям. Каждая система верований включает в себя долю иллюзии и поэтому не может защищать себя только на сознательном уровне. На нечто обидное или смущающее верующий реагирует гормонально. Никогда не забуду выражение лица привратника иерусалимской мечети Купол Скалы, когда я легкомысленно предложил, чтобы он пренебрег каким-то календарным запретом и пустил меня внутрь. Его лицо, до этого прохладно-приветливое, превратилось в маску, и эта маска заявляла, что он теперь имеет полное право убить и меня, и мою жену, и моих детей. Я понял тогда, что выражение «глубоко верующий» — грубое надругательство над понятием глубины. Нельзя назвать что-то глубоким только потому, что это единственное, что есть в наличии; скорее это глянец, прикрывающий пустоту. Тысячелетний ислам — идеология, наложенная на религию. Одна иллюзия на другую. Здесь не просто тенденция к ожесточенности. Ожесточенность — это все, что здесь есть.

В случае религии, то есть веры в сверхъестественное, в игру вступает прошлое — не 2000 лет, а приблизительно пять миллионов. И тем не менее, пришло время проявить нетерпение. С интеллектуальной и нравственной точки зрения оппозиция к религии уже занимает сильное положение. Независимо мыслящим людям пора теперь бороться и за сильное положение в духовном смысле.

Наверное, это моя последняя возможность обратиться к вам: военно-воздушные силы бомбили радиостанции «Порталес» и «Корпорасьон». В моих словах не горечь, а разочарование, и они будут моральной карой тем, кто нарушил принесенную присягу: военным Чили — командующим родами войск и адмиралу Мерино, который назначил себя командующим флотом, а также господину Мендосе, генералу-подлецу, который еще вчера заявлял о своей верности и преданности правительству, а теперь тоже провозгласил себя генеральным директором корпуса карабинеров.

Перед лицом этих событий мне остается сказать трудящимся одно — я не уйду в отставку!

На этом перекрестке истории я готов заплатить жизнью за доверие народа. И я с убежденностью говорю ему, что семена, которые мы заронили в сознание тысяч и тысяч чилийцев, уже нельзя полностью уничтожить.

У них есть сила, и они могут подавить вас, но социальный процесс нельзя остановить ни силой, ни преступлением.

История принадлежит нам, и ее делают народы.

Трудящиеся моей родины!

Я хочу поблагодарить вас за верность, которую вы всегда проявляли, за доверие, оказанное вами человеку, который был лишь выразителем глубоких чаяний справедливости и который, поклявшись уважать конституцию и закон, сдержал свое слово. Это решающий момент, последний, когда я могу обратиться к вам. Но я хочу, чтобы вы извлекли урок. Иностранный капитал, империализм в союзе с реакцией создали условия для нарушения вооруженными силами традиции, верности которой их учил генерал Шнейдер¹ и которой остался верен майор Арайа² . Оба они стали жертвами тех социальных слоев, которые сегодня отсиживаются в своих домах, надеясь чужими руками вернуть себе власть, чтобы и дальше защищать свои барыши и привилегии.

Я обращаюсь прежде всего к простой женщине нашей страны, к крестьянке, которая верила в нас, к работнице, которая много трудилась, к матери, которая знала, что мы заботимся о ее детях.

Я обращаюсь к специалистам нашей родины, к специалистам-патриотам, к тем, кто все эти дни продолжал работать, чтобы сорвать заговор, в то время как профессиональные объединения специалистов, классовые объединения помогали заговорщикам с целью защитить преимущества, которые дал немногим капитализм.

Я обращаюсь к молодежи, к тем, кто с песней отдавал борьбе свой задор и силу духа.

Я обращаюсь к гражданину Чили — к рабочему, крестьянину, интеллигенту, к тем, кого будут преследовать, потому что в нашей стране уже давно — в покушениях террористов, в взрывах мостов, в разрушении железнодорожных линий, нефте- и газопроводов — ощущалось присутствие фашизма. С молчаливого согласия тех, кто был обязан… ³ Их будет судить история.

Наверное, радиостанцию «Магальянес» заставят замолчать, и до вас уже не дойдет твердость и спокойствие моего голоса. Это неважно. Меня будут слышать, я всегда буду рядом с вами. По крайней мере, обо мне будут помнить как о достойном человеке, который отвечал верностью на верность трудящихся.
Трудящиеся моей родины!

Я верю в Чили и в судьбу нашей страны. Другие чилийцы переживут этот мрачный и горький час, когда к власти рвется предательство. Знайте же, что не далек, близок тот день, когда вновь откроется широкая дорога, по которой пойдет достойный человек, чтобы строить лучшее общество.

Да здравствует Чили!

Да здравствует народ!

Да здравствуют трудящиеся!

Таковы мои последние слова.

И я уверен — моя гибель не будет напрасной. Я уверен, что она будет, по крайней мере, моральным уроком и наказанием вероломству, трусости и предательству.

3. Из-за грохота взрывов запись на пленке на этом месте не прослушивается

После Второй мировой войны в философии стало принято считать нацизм и холокост выражением самого радикального зла, которое нельзя объяснить рациональными соображениями. Говорят, что холокост подорвал все устои традиционной философии, опиравшейся на идею божественного порядка: сколько бы ни было в мире отклонений, в конечном счете все они будут оправданы как элементы рационального плана, который приведет мир к гармоничной целостности. Это может быть божественным замыслом, а может — прогрессом человечества или чем-нибудь в этом роде. А холокост якобы не поддается такой рационализации.

Конечно, я считаю холокост ужасным (господи боже, об этом и говорить-то неловко), но сталинизм представляется мне более серьезной философской проблемой, чем нацизм. При нацизме, если вы были евреем, вас просто убивали без всяких вопросов, вам нечего было доказывать. Вы виновны в том, кто вы есть; вы еврей — вас убивают, и вся недолга. При сталинизме же большинство жертв судили по ложным обвинениям. С помощью пыток или шантажа их заставляли признаться в своем предательстве. Фашистам не приходило в голову сажать евреев в тюрьму и пытать, чтобы заставить их признаться в каком-нибудь еврейском заговоре, потому что при фашизме вы виновны всем своим существом. А сталинизм противоестествен и парадоксален уже из-за самой этой необходимости выколотить из жертвы признание. На свой извращенный лад он будто бы соглашается с тем, что вы по-прежнему свободный человек, что у вас есть выбор. Если вы виновны, то должны признаться. В совершенно изуверском смысле при сталинском режиме признавалась некая доля человеческой свободы. Именно поэтому жертвой при нем мог стать любой, и тут все зависело лишь от случайных обстоятельств.

Говоря упрощенно, нацизм относительно легко объяснить. Это реакционное явление. У плохих парней были плохие идеи, и им, к несчастью, удалось воплотить их в жизнь — вот что такое нацизм. А трагедия сталинизма в том, что он начинался с радикального освободительного движения. Вначале было нечто вроде восстания рабочих; главная загадка состоит в том, почему это освободительное движение привело к таким страшным последствиям. Сторонники самого представительного марксистского течения двадцатого века — критической теории Франкфуртской школы — с жаром нападали на фашизм, антисемитизм и так далее, а тему сталинизма обходили стороной. Конечно, о нем написано несколько маленьких книжечек, но развернутой теории сталинизма не существует. Так вот, для меня ключевой феномен двадцатого века — это именно сталинизм. Гораздо труднее разобраться, в чем причины трагедии сталинизма или коммунизма.

— И в чем же?

Это очень трудно; я пока над этим работаю. Но мои выводы не имеют ничего общего с консервативной или либеральной точкой зрения, согласно которой сталинизм — яркое подтверждение того, что все политические проекты в нашу так называемую постполитическую эру неизбежно приводят к краху: мол, время проектов прошло и нам остается лишь покорно принимать капиталистическую экономику с ее мировым рынком, глобализмом и так далее. Если кто-нибудь сегодня осмелится проявить политическую инициативу, он тут же слышит: «Как же так, вы забыли об уроках истории, это кончится холокостом». Это любимая тема современных либерально-консервативных критиков — урок двадцатого века якобы состоит в том, что всякая попытка радикальных социальных изменений приводит к массовым убийствам. А я при анализе этих проблем как раз ставлю себе целью избежать такого вывода.

— В своих работах вы часто критикуете либерализм в таких его проявлениях, как политкорректность, прагматизм и т. д.

Изначально, если взглянуть на его истоки, либерализм был вполне благородным течением. Сегодня стало модно отвергать либерализм в принципе — за то, что он провозглашает равенство всех людей, а на деле путем ограничений обеспечивает привилегии белым мужчинам с достатком определенного уровня.

Но не все так просто. Действительно, вначале идея о правах человека и все эти либеральные лозунги подразумевали исключение некоторых групп людей — это исторический факт. Был конфликт между видимостью и реальностью. Видимость: все люди имеют равные права; реальность: многие, согласно ряду негласных законов, становятся исключениями из этого правила. Но эта несправедливость сама стала действенной причиной социальной эмансипации. Например, сначала женщины составляли исключение, но потом, очень скоро, женщины сказали: «Простите, но чем мы хуже?» Потом негры сказали: «А мы?» — и рабочие, и так далее. Либерализм установил некие правила — принцип общности прав человека и тому подобное — и этим открыл пространство для развития. Второй аргумент в защиту либерализма — в нем не было никакого высокомерия; это была вполне умеренная, честная попытка решить проблему религиозной нетерпимости после Тридцатилетней войны. В семнадцатом столетии вся Европа оказалась в шоке, и результатом этого травматического потрясения стал либеральный взгляд на вещи. Его суть заключалась в том, что у каждого из нас есть какие-то мировоззренческие или религиозные убеждения, но даже если это самые дорогие для нас заповеди, мы не будем из-за них убивать друг друга. Надо было создать общественную структуру, допускающую совместное существование людей с принципиально несовместимыми убеждениями. И в этом замысле я не вижу ровно ничего плохого.

— Но в прошлом году я была на вашей лекции, где вы очень пылко критиковали либерализм.

По-моему, беда современного либерализма — радикального либерализма правозащитников — в его философской позиции. В последние тридцать лет произошла крайне печальная вещь: утрата веры, которую имели жители социалистических стран и даже благополучных стран западной демократии, — веры в то, что судьба человечества зависит от самих людей. Эта вера в то, что над нами не властвует слепой рок, что наши коллективные усилия способны повлиять на наше будущее, эта вера теперь утрачена. Мне кажется, что в последние годы вернулось поклонение слепой судьбе. Глобальный капитализм просто принимается под тем соусом, что мы все равно ничего не можем поделать. Остался лишь один вопрос: приспособитесь вы к нему или вас исключат, отторгнут? А вопрос другого рода — вовсе необязательно формулировать его в старых марксистских терминах классовой борьбы, я имею в виду противостояние капитализму вообще, — просто снят с повестки дня.

— А как же антиглобалисты?

Да, это движение продолжается. Но стороны, вступающие теперь в социальный конфликт, расположены не по вертикали — верхи против низов, — а скорее на одном уровне. Речь идет о простых различиях между вами и мной, о терпимости к другим расам, религиозным меньшинствам и так далее. Я не говорю, что это плохо; конечно, мы должны за это бороться, но не думаю, что уровень, на котором главной ценностью становится терпимость к чужим мнениям, — это уровень, подходящий для постановки фундаментальных мировоззренческих вопросов. Борьба за права нацменьшинств, гомосексуалистов и т. д. не затрагивает более глубоких антагонизмов, лежащих в самой основе общественного устройства. Радикальные вопросы сейчас просто больше не ставятся.

Но еще хуже другое: ценности, которые отстаивает такого рода борьба за политкорректность, не только не противоречат современным тенденциям капитализма, а полностью с ними гармонируют. Я считаю, что современный капитализм процветает именно благодаря различиям. Даже наивные психологи-позитивисты предлагают описывать сегодняшнюю личность как множественный субъект, субъект, который постоянно преобразует себя, и так далее. И я вижу большую проблему в том, что врага по-прежнему рисуют в облике некоего стабильного, основательного патриарха, которому можно было бы противопоставить все это постоянное преобразование. Я думаю, что есть некая логика, согласно которой этот капитализм, дабы самовоспроизводиться и функционировать в современных условиях потребительского общества, сумасшедшей динамики рынка, уже не нуждается в традиционном патриархальном субъекте, да и не может с ним ужиться: теперь ему нужна личность, постоянно преобразующая себя.

— Это приводит мне на память пример из вашей книги «О вере» — с рынком здорового питания. Как приобретение экологически чистых продуктов, хотя в основе его лежат верные намерения, может оказаться дурным?

В этом плане, думаю, интересно посмотреть, как идеи, которые рождались как подрывные, могут полностью переосмысливаться и становиться товаром. Экологически чистые продукты, плоды органического земледелия и прочее — сегодня один из ключевых сегментов рынка. Давайте возьмем типичного покупателя экологически чистых продуктов: на самом деле он покупает их не для того, чтобы сохранить здоровье, а для того, чтобы продемонстрировать свою солидарность с теми, кого всерьез волнуют проблемы охраны природы. Он покупает определенную идеологическую установку. Это как с искусственно состаренными джинсами: вы покупаете их не ради самих джинсов, а ради создания конкретного социального имиджа. То есть, еще раз: вы покупаете не товар, а определенный социальный статус, идеологию.

— Западную моду на буддизм вы тоже характеризуете как философию нового времени, которая стала ходовым товаром на капиталистическом рынке. И утверждаете, что настоящий буддизм возможен только на Востоке.

Да, и знаете почему? Потому что основная буддийская идея насчет того, что нет неизменного «я», неизменной личности, есть только события, по иронии судьбы является зеркальным отражением идеи о том, что сами по себе товары не важны, важен ваш выбор при их потреблении. Сегодняшний рынок больше не фокусируется на самом товаре. Раньше говорили: у этой машины есть то да се, пятое, десятое и двадцать пятое. А теперь важно то, что вы можете сделать с этой машиной. Вам стараются продать именно впечатления, которые вам позволит получить эта машина, а не машину саму по себе. Крайний пример — существующая сейчас маркетинговая концепция, которая рассматривает приблизительную стоимость человека как потребителя его же собственной жизни. То есть какой окажется ваша условная стоимость, если сложить все, что вы бы потратили, чтобы выкупить обратно вашу жизнь как сумму употребленных вами товаров. Столько-то вы тратите на врачей, столько-то на косметику, столько-то на трансцендентальную медитацию, столько-то на музыку и так далее. Вы покупаете определенный имидж. Так каков ваш рыночный потенциал в качестве покупателя вашей собственной жизни?

— Вы верите в бога?

Нет, я убежденный атеист.

— В своей книге «Марионетка и карлик» вы пишете об апостоле Павле (точнее о Посланиях апостола Павла, одной из составных частей Нового Завета), и фактически ставите его христианство выше других проявлений духовности, духовных учений «новой эры» (new age) и так далее. Но ради чего атеисту защищать христианство?

Я усматриваю в христианстве большой освободительный потенциал. Конечно, речь идет не о государственной религии, а о сути учения св. Павла. В основе Евангелия, или Благой вести, лежит абсолютно новая модель свободы.

В древнем индуизме и даже в трудах Платона порядок вещей определяется, если говорить в современных терминах, едва ли не на фашистский манер: каждый на своем месте в упорядоченной структуре. Мужчина — благожелательный отец семейства, женщины хлопочут по хозяйству, работник делает свою работу, и так далее. Каждый на своем посту, и нарушение этого порядка означает проявление гордыни: некто действует по своей воле, не полагаясь на заботу доброго правителя, в обязанности которого входит распоряжаться подданными и решать, как использовать их способности. Тогда нарушенное равновесие следует восстанавливать силовым путем.

Но Евангелие решительно отвергает эту идею о естественном равновесии; в основе Евангелия лежит идея о том, что свобода — это ноль. Мы начинаем с нулевой точки, и это точка радикального равенства. Взгляните, что пишет св. Павел и какие метафоры он использует. Это мессианский язык: конец времени, различия упраздняются. Это абсолютно иной мир, структура которого радикально преобразована. Даже в Древней Греции вы не найдете этой идеи, что мир можно перевернуть с ног на голову, что мы отнюдь не скованы цепями прошлого. Прошлое может быть стерто, так что эта логика — по сути логика освобождения. Кстати, еще и по этой причине я считаю всякое заигрывание с так называемыми духовными учениями «новой эры» чрезвычайно опасным. Когда вы говорите о буддизме и всем таком прочем, неплохо бы по крайней мере знать и обратную сторону этой истории. Прошу прощения, но всем этим занимались нацисты. Для Гитлера Бхагават-гита была священной книгой — он все время носил ее в кармане. Три института в фашистской Германии занимались тибетской религией и пять — изучением различных форм буддизма. Конечно, защищая христианское наследие, я подчеркиваю, что ни в католической, ни в любой другой христианской церкви этого наследия в живом виде не найти. Здесь я похож на вульгарного сталиниста: церкви нужно либо разрушить, либо превратить в дома культуры и музеи религиозного мракобесия. Нет-нет, это я не всерьез, но, тем не менее, логика радикального освобождения была там задушена. Так что суть не в том, чтобы вернуться к церкви и реабилитировать христианство, а в том, чтобы оживить эту революционную логику. Я считаю, что именно такова Благая весть, принесенная Евангелием: тебе это по силам, соберись с духом и рискни.

— Значит, все прочее христианство вы обвиняете в том, что это идеология, поддерживающая религию как общественный институт?

Идеология для меня — вообще очень специфический термин. Идеологичной может быть самая конформистская, самая скромная позиция. Если оперировать привычными понятиями, идеология — это некое видение вселенной и вашего места в ней, и т. п. Я полагаю, что минимальный структурный элемент, необходимый всякой идеологии, — ее дистанцирование от другой идеологии. Вот почему самая плохая идеология сегодня — это постидеология, когда утверждается, что мы вступаем в новую прагматическую эпоху переговоров и плюрализма, где не будет места крупным идеологическим проектам.

Вы можете быть крайним материалистом и считать, что в конечном счете все определяется лишь экономическим развитием; это, безусловно, идеология. Вы можете быть религиозным фанатиком, мистиком, и в каком-то смысле будете также не чужды идеологии. Ваша позиция может абсолютно безупречно отражать имеющиеся факты, и тем не менее это снова будет идеология.

— Значит, идеологии нельзя избежать? Мы всегда в ней замешаны?

Взять, например, такой феномен, как реалити- шоу, его уроки гораздо более двусмысленны, поскольку его притягательность заключается в одном скрытом эффекте. Мы не просто вуайеры, которые наблюдают за другими людьми. Суть в том, что мы знаем, что они знают, что их снимают.

Наша идентификация с героями художественного кино тоже не вполне настоящая: сознание того, что это выдумка, является ее частью. Даже когда мы плачем и тому подобное. Представьте себе, например, детектив, где кого-то убивают. Если бы вы знали, что его убили по-настоящему, это разрушило бы вашу идентификацию с рассказом. В середине шестидесятых показывали один польский фильм — исторический, про фараона, — где была сцена принесения в жертву лошади. Там ее закалывают копьями, и вы видите, как она истекает кровью, — понятно, что ее убивают по-настоящему. И разгорелся целый скандал: в Польше люди запротестовали, на Западе не хотели смотреть этот фильм.

Моя точка зрения такова: вся соль в игре. И по поводу реалити-шоу, участники которых играют себя, можно сделать только одно бесспорное утверждение, а именно: дело не столько в том, что это фальшивка, сколько в том, что и мы сами в своей повседневной жизни тоже играем, то есть у нас есть некий идеальный (идеологический) образ себя самих, и мы пытаемся играть эту роль.

— Как вы относитесь к тому, что губернатор Калифорнии — актер?

Чего я хотел бы здесь избежать, так это именно дешевой критики в консервативном духе: как мы деградировали и проч. Как будто раньше политики были намного лучше — вот уж вряд ли! Буш в роли президента — это, по-моему, гораздо хуже, потому что он даже актер плохой, и едва ли умнее Арнольда. Непонятно, чего от него ждать. Вокруг Шварценеггера уйма помощников, которые могут посоветовать ему что-нибудь толковое. Меня никогда не убеждало возражение, что в нем нет основательности: когда она была у политиков? Для меня политик выполняет прежде всего представительскую функцию; он не специалист, специалисты — это люди, которых нанимают за их особые знания. А политик — это скорее…

— Актер, играющий роль посредника?

Да, люди обычно идентифицируются с фигурой власть имущего. Так что не беда, если в этой роли оказывается актер. Для меня проблема не в том, что Шварценеггер стал губернатором, а в том, до какой степени даже политики без актерского прошлого действуют как актеры. Но даже это я не стал бы сразу осуждать. Здесь я согласен с Хабермасом (Юрген Хабермас, немецкий философ, представитель Франкфуртской школы), который сделал очень тонкое наблюдение: не столько времена сейчас стали хуже, сколько наши стандарты незаметно повысились. Например, сегодня мы имеем феминизм не потому, что раньше женщин не эксплуатировали, а потому, что сегодня они стали к этому гораздо чувствительнее.

Вы увидите тот же парадокс, если посмотрите, к примеру, на типичный генезис революции: угнетение никогда не бывало таким сильным, чтобы спровоцировать народный бунт. Нет, всегда происходило нечто вроде духовной революции, которая поднимала стандарты. А потом те, кто стоял у власти, начинали нервничать и потихоньку принимать эти новые стандарты. А из-за необходимости их узаконить и вспыхивала революция.

Например, недавно я прочел чудесный текст об «Олеанне» Дэвида Мамета (американский драматург и режиссер). Это пьеса про сексуальное домогательство, но не только. Смысл пьесы не просто в жалобе студентки на домогательство — нет, она жалуется, что пришла к нему как студентка, она хотела, чтобы он ее наставил. И в сущности, он повел себя слишком либерально, он не проявил авторитарности. И как ни парадоксально, получается, что именно когда профессор отказывается от своего официального авторитета и ведет себя так, словно все мы одинаковы, он и сохраняет свою власть, так сказать, между строк (он ведь по-прежнему имеет право ставить вам оценки). И когда он проявляет свою толерантность, вы ощущаете его власть во всей ее иррациональности.

— Это похоже на ваш пример с начальником и подчиненным. Вы говорили, что когда начальник прикидывается приятелем своего подчиненного, на деле он эксплуатирует его еще больше, так как маскирует свою власть над ним, хотя она по-прежнему существует.

Да, в этом для меня и кроется главная проблема. Когда что-либо выступает в облике иррациональной, неоправданной силы, это объясняется вовсе не его подавляющим авторитетом. Наоборот, это происходит именно тогда, когда авторитет отвергается, и вы делаете первые шаги к системе с большей терпимостью. Урок, который я отсюда извлекаю, пессимистичен, но не в том смысле, что мы не можем ничего поделать. Мой вывод заключается вот в чем: возможно, первый шаг к тому, чтобы открыть пространство для перемен, и состоит в признании того, что легкого пути к свободе нет и ничто не поддается простому изменению. Часто самым эффективным средством порабощения человека системой оказываются мечты о том, что все может повернуться к лучшему, что всегда есть возможность перемен, поскольку именно эти мечты и делают из вас пленника системы. В этой связи мне очень понравился скромный фильм «Побег из Шоушенка«. Узник, который не желает признавать, что он в тюрьме, и мечтает оттуда выбраться, вешается, едва выйдя на свободу. Зато те, кто признает, что на самом деле находится в тюрьме, как раз и способны на настоящий побег. Так что наличие вариантов порождает некое обманчивое облегчение — все, мол, не так уж плохо, может быть, счастье за ближайшим углом, в наших силах все изменить; но все это самые эффективные идеологические орудия нашего порабощения. Система функционирует благодаря убеждению, что ее можно изменить в любой момент. Так что первый шаг, возможно, в том, чтобы увидеть невозможность ее изменения, ее роковую закоснелость.

— Вы написали несколько изречений для одного из прошлых осенних каталогов Abercrombie & Fitch (сеть магазинов одежды). Как это вышло?

Да я просто оказал кое-кому ответную услугу за помощь в прошлом. Это было легко: он прислал мне несколько провокационных картинок, и я написал к ним дурацкие комментарии в стиле Жака Лакана. Критики накинулись на меня: как, мол, вы можете брать деньги от такой компании? Я сказал: с меньшим чувством вины, чем когда я беру их от американских университетов.

Впервые я увидел хипстеров, слоняющихся вокруг Таймс Сквер, в 1944 году, и, честно говоря, в особый восторг они меня тогда не привели. Один из них, Хянчке из Чикаго, подошел ко мне и сказал: «Чувак, я разбитый…» («Man, I`m beat…») Я моментально понял, что этот человек имел в виду. К тому времени я еще не врубался в боп, который тогда был представлен Чарли Берд Паркером, Диззи Гиллеспи и Бэгзом Джексоном; последним из великих свинговых музыкантов считали Дона Баэза, который вскоре свалил в Испанию; но позже я въехал… Незадолго до этого я откопал все мои старые джазовые пластинки в Минтон Плейхаусе — там были Лестер Янг, Бен Уэбстер, Джон Гай, Чарли Кристиан… и др. Ну, а когда я услышал «Берд» Паркера и Диза в клубе Three Dueces, то понял, что они были серьезными музыкантами, игравшими с бестолково пьяным новым саундом, и наплевал на то, о чем думал я сам или мой приятель Сеймур… На самом деле, когда я, потягивая пиво, подпирал стойку спиной, а Диззи, неожиданно подваливший к бармену за стаканчиком (надо думать — воды), встал прямо напротив и, растопырив руки, потянулся за ним прямо над моей башкой, а потом, пританцовывая, ушел, то у меня появилось ощущение, будто он знал — в один прекрасный день я воспою его… и, благодаря стечению некоторых дурацких обстоятельств, опишу одно из его выступлений. О Чарли Паркере в Гарлеме говорили как о величайшем, со времен Ча Берри и Луи Армстронга, музыканте.

Так или иначе, хипстеры, чьей музыкой был боп, выглядели как бандиты; но они говорили между собой о тех же вещах, которые интересовали и меня: длинные зарисовки личного опыта и видения, исповеди на всю ночь, полные страстей, запрещенных и подавляемых Войной; суматоха и шумные сумасбродства, брожение молодого духа (так похожего на древний человеческий дух)… И когда Хянчке, с лучистым светом, брызнувшим из его полных отчаяния глаз, появился среди нас и просто сказал: «Чувак, я разбитый…» — то прозвучало словечко, заимствованное, вероятно, из лексикона каких-нибудь карнавалов (на Среднем Западе) или из наркоманских кафешек… Это был новый язык, настоящий жаргон черных; слово, лаконично выражавшее массу вещей (я разбит, я выпал, я офигел и т.д.) и оно быстро прилипало к тебе, также как и «hung up».

Некоторые из хипстеров были буйно помешанные, долго и с надрывом гнавшие бессвязную пургу. Это было чертовски здорово. Концерты происходили каждую ночь; настоящая симфония бопа… К 1948 году все стало принимать четкие очертания. В этот буйный год наша группа будет таскаться по улицам, орать «Привет!» и даже останавливаться и разговаривать с любым, кто бросит на нас дружелюбный взгляд… А симпатию к себе хипстеры чуяли за километр… Именно в этом году я встретил Монтгомери Клифта, небритого, в грязной потрепанной куртке. Сутулясь, он брел с компанией вниз по Мэдисон Авеню… и Чарли «Берд» Паркера в черном свитере с высоким воротом. С ним был Бэбс Гонсалес и обалденная красотка…

Большая часть недоразумений, связанных с хипстерами и «разбитым поколением», возникала из-за того, что всегда существовало два различных стиля хипстеризма, два типа: «cool» (спокойные, безразличные) — бородатые молчуны, погруженные в свои проблемы, с видом язвительного глубокомыслия на лице сидящие в битниковском кабаке, со взглядом, устремленным в едва пригубленный стакан… Их речь тиха и недружелюбна… Их одетые во все черное, подруги, как правило, ничего не говорят… И «hot» — эмоциональные, взрывные, сумасшедшие, общительные (всегда наивные и открытые) сумасбродные чудаки с горящими глазами, которые бегут из бара в бар, из притона в притон… в поисках знакомых, нетерпеливые, подбивающие «сделать это» («Do It») безразличных битников, которые стараются не замечать этих наглухо съехавших типов. Большинство писателей «Разбитого Поколения» принадлежит к «взрывной школе». Конечно, наутро надо хорошенько подогреваться пивом, дабы к вечеру засверкать всеми искрящимися гранями других напитков… В большинстве своем соотношение «hot» и «cool» — пятьдесят на пятьдесят. Скажем, такой необузданный хипстер, как я, в конце концов полностью остывает в глубокой буддийской медитации; но когда я иду на джазовую тусовку, я еще чувствую в себе заводные, истошные крики музыкантов: «Дуй, детка, дуй!» («Blow, baby, bow!») — хотя сейчас я уже слишком стар для этого.

В 1948 году «взрывные» хипстеры мчались на машинах (как это описано в «On the Road») в поисках дикого, кипящего джаза; такого как у Уилли Диксона, Счастливчика Томпсона, биг бэнда Чабби Джексона; тогда как «спокойные» внимали, полностью погружаясь в себя, «правильным», но очень клевым группам Ленни Тристано и Майлза Дэвиса… Тогда все выглядело точно также, за исключением того, что это «Все» превратилось по своим масштабам в национальное поколение, к которому и был прилеплен ярлык «BEAT». Все хипстеры этот ярлык ненавидели. Слово «beat» изначально относилось к человеку неимущему, смертельно уставшему, выброшенному за борт жизни; и, как правило, означало печального бродягу, бомжа, засыпающего в подземке. Сейчас это слово приобрело официальный статус и применяется по отношению к людям, которым даже в голову не приходит ночевать в подземке, но которые общаются между собой на новом языке, при помощи новых жестов и отличаются совершенно другими (еще одними другими) нравами. «Разбитое Поколение» просто стало лозунгом и ширмой для революции нравов в Америке.

Я написал «На Дороге» за три недели изумительного мая 1951 года, когда жил в районе Челси, Лоуэр Уэст Сайд, в Манхэттене, на высоте сто футов… Здесь я обратил образ «Разбитого Поколения» в слова и таскался с ним на все университетские пьянки и дикие сборища…, загружая юные, неокрепшие мозги. Окончательно охреневшие в этой грязной дыре, а потому — чересчур восприимчивые… «Да-а-а, это клевые парни, — говорили они, — но куда же запропастились в самом деле Дин Мориэрти и Карло Маркс? (Нил Кэссиди и Аллен Гинзберг) — Я не думаю, что они появятся на таких тусовках. Они слишком своеобразны, слишком таинственны и странны, слишком подпольны…

Рукопись «На Дороге» была спущена со ста футовых небес на землю… И сразу же сыграла в ящик стола, разочаровав моего агента. В тоже время мой издатель, очень интеллигентный человек, сказал мне: «Джек, это почти как у Достоевского… Но кто в этой стране будет сейчас читать такую книгу…» — Ну, я и плюнул на все… За последние пять лет я был всем и никем: бродягой, шахтером, моряком, нищим, журналистом, псевдо-индейцем в Мехико, но я продолжал писать… Моим кумиром был Гете, я верил в силу искусства и мечтал о том, что когда-нибудь напишу третью часть Фауста, что я и сделал в «Докторе Саксе». В 1955 году появилась статья «Джаз Разбитого Поколения» (отрывок из «On the Road»), так что слово «Разбитый» стало распространяться еще быстрее. Оно размножалось так, как размножаются кошки…, с той же скоростью и очень похоже по исполнению. Всюду появились странные, прихипованные мужики (от выражения «hip like cats»; на слэнге слово «cat» означало «мужик», «чувак»), ребятишки из колледжей, толком не знающие за что зацепиться, но в непонятных прикидах, в разговорах между собой вставляющие те же словечки и выражения, которые я слышал когда-то на Таймс-Сквер.

1957 год. Наконец, был опубликован «На Дороге». Всех как будто прорвало в один миг, многих свело вместе и вскоре каждый начал трепаться о «Разбитом Поколении»… Где бы ни появлялся, я давал интервью направо и налево, постоянно отвечая на вопрос: «Что я имел ввиду, придумав такую штуковину?!» Люди стали называться битниками, разбитыми, джазменами, бопниками, постельниками и, в конце концов, провозгласили меня автором всей этой мотни…»

Незадолго до своей смерти в 1969 году Керуак выдал нижеследующую тираду: «Теперь я лучше обойду всех, скажу каждому или позволю убедить себя в том, что я, «Великий Белый Отец» и «интеллектуальный предтеча», расплодивший море помешанных радикалов, пацифистов, выпавших, хиппи и даже Разбитых, сделал себе на этом какие-то бабки и сварганил «современный» образ Джека Керуака. Да ну их к дьяволу!»

Выступая на семинаре в честь 25-летия выхода в свет «On the Road» в университете штата Колорадо, Уильям Берроуз сказал: «Разбитое движение было всеохватывающей литературной, культурной и социологической манифестацией, большей, чем вся политика… Разбитое движение было очень большим рассказом. Однажды начавшись, оно пережило момент своей личной, внутренней жизни, а умерев, оказало огромное влияние на внешний мир. В результате, интеллектуальные консерваторы в Америке увидели в лице битников серьезную угрозу своему положению еще до того, как «разбитые» писатели сами осознали это… Угроза эта, как они говорили, была для Америки более серьезной, чем коммунисты… Отчуждение, нетерпеливость, разочарованность уже были, они только ждали того момента, когда Керуак укажет НА ДОРОГУ…» (Сolorado Seminar; 1982)

Субкоманданте Маркос: Следуя сапатистской традиции антикульминаций, место возле церквушки, где мы находились, из всех мест на площади оказалось самым неудобным для того, чтобы смотреть демонстрацию. Было много солнца, смога, у всех нас болела голова, и мы были очень обеспокоены, считая, сколько из стоящих перед нами уже успели упасть в обморок. Я сказал моему товарищу, команданте Тачо, что мы должны поторопиться, иначе к моменту, когда начнем наше выступление, на площади уже просто никого не останется. Мы не видели всей панорамы. Расстояние, которое по причинам безопасности отделяло нас от людей, оказалось и расстоянием эмоциональным, и мы не знали о том, что происходит на Сокало до того самого момента, пока сами не прочитали хронику и не увидели на следующий день фотографий. В этом смысле, и судя по тому, что рассказали нам об этом моменте другие, мы думаем что это действительно было кульминацией одного из этапов, что наша речь и наше слово в этот день были правильными, наиболее соответствующими, что мы разочаровали тех, кто ждал с нашей стороны захвата Дворца или призыва ко всеобщему восстанию.

Но разочаровали мы и тех, кто думал, что наша речь ограничится лишь поэтическими и лирическими вопросами. Думаю, что достигнутый баланс был достаточным, и что, так или иначе, САНО 11 марта смогла говорить на Сокало, но не о 2001 годе, а о том, чего пока еще не наступило, — об этом всеобщем ощущении, вызванном окончательным поражением расизма в Мексике, которое должно превратиться в государственную политику, в политику образования, в чувство всего мексиканского общества. Это в каком-то смысле уже здесь решилось, но осталась еще одна незаконченная часть. Как говорим мы, военные, основная битва уже выиграна, но осталось дать еще несколько боев. Наконец, думаю, что Сокало 11 марта нам показало, что мы были правы, отложив оружие в сторону, и что не оружие было тем, что вызвало такую поддержку со стороны общества, что наша ставка на мирную мобилизацию была правильной и что это дает результаты. Теперь остается, чтобы это стало понятно мексиканскому государству, и в частности, правительству.

- Вы использовали выражение «как говорим мы, военные». Для нас, колумбийцев, которые привыкли слышать речи наших партизан, ваши слова мало похожи на военную лексику. Что от военных есть в вас и вашем движении, и как вы можете описать войну, в которой участвовали?

Мы сформировались внутри армии, Сапатистской Армии Национального Освобождения. Это военная структура. Субкоманданте Маркос — военный командир армии. Но в любом случае, наша армия — это армия совершенно другая, потому что мы стремимся как раз к тому, чтобы перестать быть армией. Военный — это абсурдная личность, потому что он должен прибегать к оружию, для того чтобы убедить другого в том, что его истина — единственная, которой нужно следовать, и в этом смысле, если будущее нашего движения — военное, у него нет будущего. Если САНО продолжит свое существование как вооруженная военная сила, это станет ее поражением. Поражением, в смысле поражения ее идейных позиций, ее взгляда на мир. И кроме этого, и еще худшим, чем это стало бы, если бы САНО пришла к власти и начала править, как революционная армия. Для нас это было бы поражением.

То, что считалось бы успехом для военно-политической организации 60-х и 70-х, когда возникли национально-освободительные движения, для нас стало бы поражением. Мы видели, как эти победы приводили к провалам или поражениям, скрытыми за собственной маской. То, что оставалось всегда нерешенным — это роль людей, роль гражданского общества, роль народа. И наконец, это было всегда борьбой между двумя гегемониями. Репрессивная власть, которая сверху все решает за общество, и группа просветленных, которые хотят наставить страну на путь истинный, отстраняет первую группу от власти, берет власть в свои руки и тоже сверху начинает решать все за других. Для нас это — борьба гегемоний, и всегда в ней есть «плохие» и «хорошие»: те, кто побеждают — хорошие, те, кто терпит поражение — плохие. Но для остальной части общества в принципе ничего не меняется. Для САНО наступил момент, когда она оказалась превзойдена самим сапатизмом. Буква А в этой аббревиатуре уменьшается, ее руки оказываются связаны, причем настолько, что мобилизация без оружия не только не становится для нас трудностью, но мы даже испытываем от этого определенное облегчение. Да и патронташи становятся намного легче чем раньше, и вес военной риторики, неизбежной с стороны любой вооруженной группировки во время диалога с гражданскими, становится куда меньше. Нельзя восстановить ни мир, ни общество, ни национальные государства, разрушенные сегодня, если исходить из вопроса, кто на этот раз навяжет свою гегемонию обществу. Мир, и в этом случае Мексика, состоит из разных людей и групп, и отношения, которые нужно построить между этими разными группами и людьми, должны опираться на уважении и терпимости, т.е. элементов, которых нет в выступлениях военно-политических организаций периода 60-х и 70-х. Как это обычно происходит, реальность предъявила свой счет, и для вооруженных национально-освободительных движений цена этого счета оказалась очень высокой.

— Кажется, у вас есть различия с традиционными левыми движениями и в отношении социальных групп, которые эти движения представляют. Так ли это?

Назову в общих чертах два больших упущения в позиции латиноамериканского левого революционного движения. Одно из них — индейские народы, к которым мы относимся, и другие группы, предположительно являющиеся меньшинствами. Хотя, если бы все мы поснимали с себя маски, они бы перестали казаться такими меньшинствами, как это происходит в случае гомосексуалистов, лесбиянок, транссексуалов. И дело не только в том, что эти группы не упоминались в речах левых латиноамериканских движений тех времен, движений, существующих и сегодня, кроме этого было предложено теоретическое обоснование того, что тогда было марксизмом-ленинизмом: обходиться без них и видеть их как часть процесса, от которого нужно будет избавиться. Гомосексуалист, например, подозревался в предательстве, считался элементом вредным как для движения, так и для социалистического государства. Индеец являлся элементом отсталым, тормозящим развитие производственных сил… и т.д. и т.п… Поэтому предлагалось покончить с этими группами, в случае одних — путем создания центров заключения или перевоспитания, и в случае других — путем их ассимиляции в производительный процесс и их превращение в квалифицированную рабочую силу. В пролетариат, используя ту терминологию.

— Партизаны говорят обычно от имени большинства. И хотя вы могли бы говорить от имени бедного или эксплуатируемого народа, в ваших речах вы всегда выступаете от имени меньшинств. Почему?

Предполагается, что любой авангард является представителем большинства. В нашем случае, мы думаем, что это не только ошибочно, но и в лучшем случае остается не более чем благим пожеланием, а в худшем — это очевидная практика обмана. И по мере того, как в игру вступают реальные социальные силы, становится ясно, что авангард — не столь уж и авангард, и что те, кто им, по идее, представлены, не ощущают этого представительства. И в той степени, в которой САНО, отказывается от идеи становиться авангардом, она признает реальный горизонт своего влияния. Считать, что мы можем быть таковым, т.е. что мы можем говорить от имени тех, кто не является нами — это политическая мастурбация. А в некоторых случаях не происходит и этого, потому что это даже не доставляет удовольствия онанизма. Единственный, кто может получить удовольствие от раздачи подобных прокламаций — это, их раздающий, потому что читает и воспринимает их всерьез обычно только он сам. Мы стараемся быть честными с собой, и кто-то может сказать, что это вопрос человеческой добродетели. Нет. Мы бы могли быть циниками и сказать, что честность дала нам результат, когда мы сказали, что представляем только индейские сапатистские общины одной территории на юго-востоке Мексики. Но наши слова достигли слуха и многих других. И мы этого достигли. Но не более. Во всех речах, сказанных во время всего нашего длинного перехода, мы говорили людям и самим себе, что не можем и не должны начинать возглавлять или становиться знаменем стольких разных примеров борьбы, с которыми мы столкнулись. Мы предполагали, что Мексика, «которая снизу», уже находилась на грани, что скопилось много несправедливости, много возмущения, много ран… До начала похода мы представляли себе, что, когда он начнется, нам нужно будет тащить за собой плуг, чтобы поднимать землю, и все это выйдет наружу. Мы должны были вести себя честно и сказать людям, что не пришли, чтобы все это возглавить. Мы пришли только затем, чтобы возглавить это требование, и уже вокруг этого могут вознинуть и другие. Но это уже другая история.

— Речи, которые были произнесены вами в течение похода, создавались от места к месту и так до прибытия в Мехико, или же вы их подготовили таким образом с самого начала, чтобы произнести их в этой последовательности и последняя не обязательно должна была стать самой острой?

Здесь есть две версии: официальная и реальная. Официальная заключается в том, что именно в этот момент нам стало ясно, что нам нужно делать, и реальная — в том, что мы готовили эту речь все эти семь лет. Наступил момент, когда сапатизм САНО оказался превзойден многими факторами. Мы уже не соответствовали ни тому, чем были до 1994 года, ни тому, чем были в первые дни 1994 года, когда вели бои, просто мы чувствовали, что в течение этих семи лет мы взяли на себя ряд этических обязательств. Произошло следующее — сначала мы хотели захватить с собой плуг, но в нужный момент мы не сумели его достать. А когда начался поход, было достаточно коснуться земли подошвой, как все это проросло. На каждой площади мы повторяли всем, что «мы не пришли руководить вами, мы не пришли указывать вам, что делать, наоборот, мы пришли просить вашей помощи». Несмотря на это, в течение всего перехода мы получали пачки с требованиями и петициями, которые накапливались со времен еще предшествующих мексиканской революции, в ожидании того, что кто-то придет и решит все проблемы. И если сократить все речи, произнесенные нами с начала сапатистского похода до сегодняшнего дня в одну фразу получилось бы: «Никто этого за нас не сделает». Чтобы это стало возможным, нужно изменить нынешние организационные формы, и переделать сам принцип политической деятельности. Когда мы говорим «нет» лидерам, в принципе мы говорим «нет» и себе самим.

— Вы и сапатисты находитесь сейчас на вершине популярности, только что в Мексике ПРИ была отстранена от власти, в конгрессе — проект закона, который должен определить права индейского населения и вот-вот могут начаться предлагаемые вами переговоры. Как вы видите эту панораму?

Как борьбу и спор между часами, отмечающими время прихода на работу служащих фирмы, то есть часами Фокса, и нашими часами, которые песочные. Спор состоит в том, подстроимся ли мы под часы, служащие для отметки прихода на работу служащих или Фокс подстроится под песочные часы. Но не произойдет ни того, ни другого. Нам нужно понять, ему и нам, что нам необходимо сделать другие часы, часы совместного согласия, и что эти часы будут отсчитывать ритм процесса диалога и, наконец, время мира. Мы на их территории, на территории центра политической власти, где политики находятся в своей обычной среде. И в смысле занятия политикой, по крайней мере, этим видом политики, мы являемся организацией совершенно неэффективной. Мы неуклюжи, косноязычны и искренни. С другой стороны находятся те, кто прекрасно владеет всеми этими премудростями. Это опять же, спор между тем, о каком виде политической деятельности идет речь: о том, который предлагают нам политики или том, который хотим предложить мы. Еще раз, думаю, что не удастся ни того, ни другого. Когда мы начали войну, нам пришлось бросить вызов правительству. Сейчас, чтобы построить мир, мы вынуждены делать вызов не только правительству, но и всему мексиканскому государству. Не существует стола, вокруг которого можно сесть и вести диалог с правительством. Мы должны создать этот стол. Наша задача в том, чтобы убедить правительство в том, что нам необходимо сделать этот стол, что оно должно сесть за него и что оно от этого выиграет. И если оно этого не сделает — проиграет.

— Кто должен быть за этим столом?

С одной стороны правительство и с другой — мы.

— Когда Фокс говорит, что хочет разговаривать с вами и что готов принять вас во дворце или встретится с вами в месте, которое вы выберете, он отвергает идею этого стола?

То, что он хочет сказать, это что ему не терпится получить свой кусок миротворческого торта, потому что это, вместо того, чтобы превратиться в процесс диалога и переговоров, становится погоней за популярностью. Фокс хочет добиться фотографии, дабы гарантировать свое присутствие в средствах информации. Процесс мира не строится путем организации коньюктурных мероприятий, он возможен только путем диалога. Не через позирование перед камерами, а через подачу сигналов, садясь вместе за стол и занимаясь этим. Мы готовы говорить с Фоксом, если он возьмет на себя ответственность за диалог и переговоры до их окончания. Но мы бы хотели его спросить: кто будет править страной в течение всего того времени, когда вы будете заседать с нами, что уже само по себе будет достаточно сложным процессом? Ладно, что я вам, колумбийцам, буду об этом рассказывать, вы сами знаете, что процессы переговоров и диалога в условиях вооруженного конфликта полны препятствий, и что глава исполнительной власти не может посвятить этому все свое время. Пусть назначит уполномоченного, и мы вместе с этим уполномоченным начнем работу. Но нет желания. У нас романтических мечтаний о фотографии с Висенте Фоксом нет.

— В этом таком длительном процессе, что вы собираетесь делать, останетесь в этой партизанской одежде в университете? Как проходит обычно ваш день?

Встаю, даю интервью, и наступает время спать (смех). Ведем беседы со многими из тех групп, которые я вам называл. Множество миров и субмиров, в зависимости от того, как их преследуют и отвергают, те, кого затронуло слово сапатистов. Поэтому у нас здесь два стола и один из этих вращающихся стульев на колесиках, которыми пользовались в годы моей молодости. Сейчас мы находимся за одним столом с Национальным Конгрессом и за другим — с общинами Мехико. Но нас волнует то, что Конгресс обращается с нами как и со всяким, кто хочет попасть на прием и ему говорят, чтобы подождал, потому что все заняты другими делами. И если это так, то это причинит очень много вреда, потому что на карту поставлены не только права индейцев. Это была бы очень неудачная шутка, потому что оскорбленными почувствовали бы себя слишком многие. И люди не допустят, что внимание на них обращают только в дни выборов. Кроме того, это было бы сигналом для других, более радикальных военно-политических групп, которые всегда считали любые политические переговоры сдачей позиций.

- Отвлекаясь немного, вы говорите, что в годы вашей молодости были вращающиеся стулья. Сколько вам лет?

Мне 518 лет…

— Диалог, который вы предлагаете, ставит перед собой задачу поиска новых механизмов участия народа в принятии решений или же вы ждете решений правительства, которые считаете необходимыми для страны?

Вести диалог для нас значит просто-напросто договориться о том, чтобы спор между нами и ними переместился в другую сферу. Экономическая модель темой диалога не является. Вопрос лишь в том, как мы будем вести этот спор. Это то, что Висенте Фокс должен понять. Мы за столом диалога не превратимся в фоксистов. То, чего можно за этим столом добиться — это чтобы с достоинством избавиться от этой маски и чтобы ни я и никто другой не был вынужден обращаться после этого к военной риторике. Задача не только в создании стола, кроме этого мы должны создать и собеседника. Мы должны создать его как государственного человека, а не как продукт технорынка или результат дизайна создателей имиджа. Это не просто. Война была проще. Но в войне намного больше непоправимого. В политике всегда можно что-то исправить.

- Ваше облачение странно: потертый платок на шее и изношенная фуражка. На вас — фонарик, который здесь не нужен, аппарат связи, похожий на какую-то очень сложную систему, и на каждой руке — по часам. Это символы? Что все это значит?

Фонарь, потому что нас держат в дыре, где нет света, и радио для того, чтобы мои консультанты по имиджу диктовали мне ответы на вопросы журналистов. Нет. Серьезно. Это — «уоки-токи», связанный с системой безопасности и нашими людьми в сельве, чтобы они могли с нами связаться, если возникнет какая-то проблема. Мы получили много угроз смерти. Палиакате (платок) семь лет назад, когда мы взяли Сан-Кристобаль-де-лас-Касас, был новым и красным. А фуражка эта — та, с которой я попал в Лакандонскую сельву 18 лет назад. И с одними из этих часов тоже. Другие часы — с тех пор, когда начало действовать прекращение огня. Когда время на этих двух часах совпадет, это будет значить, что сапатизм в виде армии закончился и наступает новый этап, новые часы и новое время.

— Как вы видите колумбийское партизанское движение и в целом военный конфликт в нашей стране?

Отсюда видно очень мало. То, что просачивается через средства информации: процесс диалога и переговоры, которые сейчас ведутся, трудности, возникающие в этом процессе. Из того, что удается узнать, думаю, что это очень традиционный процесс диалога, в нем нет новизны. Сидят двое за столом и в то же самое время они же сами вводят в действие свои военные силы, для того чтобы создать себе более выгодную позицию за столом переговоров. Или наоборот, потому что нам не известно, что на самом деле в голове у каждого из них. Может быть, стол переговоров создает более выгодные ситуации для военных столкновений. Мы не обращаем особого внимания на обвинения колумбийских партизан в связях с наркобизнесом, потому что это не первый раз, когда кого-то обвиняют в этих вещах, а потом вдруг оказывается, что это не так. Мы оставляем за собой право сомневаться в этом. Мы не даем им определения как «хороших» или «плохих», но выстраиваем дистанцию между ними и нами, точно так же, как и в случае других вооруженных группировок в Мексике, поскольку считаем неэтичным думать, что ради победы революции хороши все средства. Все, включая захват гражданских, например. Неэтично считать, что захват власти любой революционной группой позволит потом считать добродеяниями любые ее действия. Мы не думаем, что цель оправдывает средства. В конце концом, мы думаем, что средства это и есть цель. Мы выстраиваем нашу цель одновременно с тем, как выстраиваем и средства, ради которых боремся. В этом смысле, цена, которую мы придаем слову, честности и искренности, очень высока, хотя иногда мы грешим наивностью. Например, 1 января 1994 г., перед тем, как атаковать армию, мы их предупредили об этом. И они нам не поверили. Иногда это дает нам результат, иногда — нет. Но нас удовлетворяет то, что как организация, мы выстраиваем, таким образом, свой собственный стиль.

— Вы считаете возможным вести переговоры о мире во время войны, так как это происходит в Колумбии?

Очень удобно и очень безответственно рассуждать о том, что там происходит, отсюда. Успех в процессе диалога и переговоров невозможен, если стороны не отказались от идеи победить противника. Если одна из сторон использует процесс диалога, как силовой раунд, для того чтобы посмотреть, кто кого положит на лопатки — этот процесс диалога рано или поздно провалится. В этом случае сфера военной конфронтации переносится на стол переговоров. Для того, чтобы добиться в процессе диалога и переговоров успеха, обе стороны должны исходить из обоюдного согласия в том, что ни одна из них не может победить другую. И нужно найти выход, который будет значить для обеих сторон победу, или в худшем случае, поражение для обоих. Но прекратится настоящая конфронтация. Конечно, это трудно, особенно в случае движений, которые существуют уже очень много лет, как в случае колумбийских партизан. И с одной и другой стороны много ран, много неоплаченных долгов, но думаю, никогда не поздно попытаться.

— И среди всей этой мороки, у вас остается время на чтение?

Да, потому что без этого… что нам остается делать? В армиях прошлого военный использовал свободное время для чистки оружия и приведения в порядок боеприпасов. В этом случае, поскольку наше оружие — слова, мы постоянно зависим от этого арсенала и в любой момент должны быть наготове.

— Все что вы говорите, форма, того что говорите, и содержание, выдают очень серьезную и давнюю литературную подготовку. Как и откуда это взялось?

Это связано с детством. В нашей семье слову придавалась особое значение. Язык был формой, через которую мы могли выглядывать в мир. Читать мы научились не в школе, а читая газеты. Мои отец и мать быстро дали нам в руки книги, которые позволили увидеть многое другое… Так или иначе, у нас появилось сознание языка не как средства общения, а как средства для того, чтобы что-то строить. Это было скорее удовольствием, чем обязанностью. Потом, когда наступила пора катакомб и споров с буржуазными интеллектуалами, слово ценилось мало. Оно оставалось отодвинутым на второй план. Но когда мы попали в индейские общины, язык сработал как катапульта. Ты замечаешь в этот момент, что тебе не хватает слов, чтобы выразить очень многое и это заставляет тебя работать над языком. Вновь и вновь возвращаться к словам, чтобы собирать и разбирать их.

— А не вышло ли наоборот? Не оказалось ли это владение словом тем, что позволило открыть этот новый этап?

Получается как в миксере. Ты не знаешь, что туда было заброшено туда первым, то что уже есть — это этот коктейль.

— Мы бы могли поговорить об этой семье?

Это была семья среднего класса. Отец, глава семьи, учитель сельской школы в период карденизма, когда, как он выражался, учителям резали уши за то, что они все коммунисты. Мать, тоже сельская учительница, переехала на новое место, и вместе они стали обычной семьей среднего класса. Хочу сказать этим, что семья наша не испытывала особых трудностей. И происходило это в провинции, где все культурные горизонты ограничены страничкой социальных новостей местной газеты. Внешним миром или большим миром был Мехико и его книжные магазины, потому что это оказывалось самой привлекательной частью в наших сюда приездах. В провинции тоже иногда проводились книжные ярмарки и там мы тоже кое-что находили. Гарсия Маркес, Фуэнтес, Монсиваис, Варгас Льоса (независимо от того, что он думает), это чтобы назвать некоторых из авторов, появляются в моей жизни благодаря родителям. Нас усаживают читать эти книги. «Сто лет одиночества» — для того, чтобы объяснить, чем была провинция тех времен. «Смерть Артемио Круса» — чтобы понять, что случилось с революцией. «Накопившиеся дни» — то, что происходит со средним классом. И «Город и псы» был в определенном смысле нашим обнаженным портретом. Все это происходило в нашем доме. Мы входили в мир точно таким же образом, как и входили в литературу. Я думаю, что это нас отметило. Мы выглядывали в мир не через кабель новостей, а через роман, эссе, стихотворение. Это сделало нас совсем другими. Такую вот призму поставили перед нами родители, как кто-то другой может поставить призму средств информации или черную призму, чтобы не видеть что происходит.

— На каком месте среди всего вашего чтения находится «Дон Кихот»?

Когда мне исполнилось 12 лет, мне подарили одну книгу, очень красивую, в твердой обложке. Это был «Дон Кихот из Ламанчи». Я читал его и раньше, но в детских изданиях. Это была дорогая книга, особый подарок, из тех, что спрятанный где-то ждет своего момента. Шекспир пришел потом. Но если по порядку, то я бы сказал что вначале в литературе у меня было то, что называется латиноамериканским бумом, затем Сервантес, затем Гарсия Лорка и уже потом наступает этап поэзии. Так что вы (указывает на Гарсию Маркеса) — тоже соучастник всего этого.

— Среди этих авторов были экзистенциалисты и Сартр?

Нет. К этому мы пришли позже. К чисто экзистенциальной литературе, и до этого к литературе революционной, мы пришли уже очень испорченными, как сказали бы ортодоксы. Так что к Марксу и к Энгельсу мы пришли уже очень развращенными литературой, ее сарказмом, ее юмором.

— И литературы по политической теории вы не читали?

На первом этапе, нет. От А, Б, В. Г мы перешли к литературе, оттуда к теоретическим и политическим текстам и так, пока меня не приняли в подготовительный класс.

— Ваши товарищи думали, что вы были или могли быть коммунистом?

Нет, думаю, что нет. Может быть, максимум, что могли мне сказать, это что я как редиска — красный снаружи и белый внутри.

— Что вы сейчас читаете?

Всегда со мной «Дон Кихот» и обычно ношу «Цыганское романсеро» Гарсии Лорки. «Дон Кихот» — это лучшая книга по политической теории, после него следуют «Гамлет» и «Макбет». Нет лучшей формы понять мексиканскую политическую систему, с ее трагической и комической стороны, чем читая «Гамлета», «Макбет» и «Дон Кихота». Лучше любой статьи по политическому анализу.

— Вы пишете от руки или на компьютере?

На компьютере. Только во время этого похода пришлось писать много от руки, потому что не было времени для работы. Делаю один черновик, затем другой и еще и еще. Похоже на шутку, но окончательный вариант выходит примерно с седьмого черновика.

— Какую книгу вы пишете?

Я пытался написать одну несуразность, заключающуюся в том, чтобы объяснить нашу суть самим себе, исходя при этом из нас самих, что почти невозможно. Но мы должны рассказать о парадоксе, которым являемся. Почему революционная армия не собирается захватывать власть, почему армия не воюет, если это ее работа. И обо всех парадоксах, с которыми мы столкнулись: что мы выросли и стали сильными именно среди той части общества, которая совершенно далека от культурных каналов.

— Если весь мир знает, кто вы, зачем маска?

Это такой штришок кокетства. Никто не знает, кто я, да и никого это не волнует. Здесь важно лишь, чем является субкоманданте Маркос, а не чем он был.

- Война — это наихудший способ получения знания о чужой культуре.

- Если что-либо, от атома до метеоритов, пригодно к использованию в качестве оружия, то оно будет таким образом использовано.

- Три закона эволюции: «Смысл посланца — в послании»; «Виды возникают из блуждания ошибки»; «Созидаемое менее совершенно, чем созидатель».

- Бытие на ошибке основано, ошибку ошибкой исправляет, ошибкой возвращается, ошибками творит так, что случайность становится судьбой Мира.

- Закон профессора Тарантоги: «Никто ничего не читает; если читает, ничего не понимает; если понимает, немедленно забывает».

- Специалист — это варвар, невежество которого не всесторонне.

- Человек — существо, которое охотнее всего рассуждает о том, в чем меньше всего разбирается.

- Чтобы что-то узнать, нужно уже что-то знать.

- Эта книга умнее меня самого (о книге «Сумма технологии»).

- Технология — это независимая переменная цивилизации.

- Технологический скелет нашей цивилизации настолько крепок, что может выдержать многое, даже большие катастрофы.

- Важнейшим для понимания конструкции машин является познание существ, их построивших. — Почему тебя не пугает машина, которая в тысячу раз сильнее тебя, но ужасает мысль о машине, которая многократно превосходит тебя интеллектом?

- Чем более продвинуто технически (совершеннее!) средство, тем более примитивные, никчемные и бесполезные сведения при его помощи передаются.

- Когда будет сконструировано устройство, которое по желанию сможет понизить или повысить интеллект любого человека, то появится спрос на понижение интеллекта, раз утверждают, что самые счастливые идиоты.

- Если компьютер создан для регулирования жизни общества, то кто будет регулировать компьютер?

- Закон Доньды: «То, что может сделать малый компьютер, имея большую программу, может также сделать большой компьютер с программой малой; отсюда логический вывод, что бесконечно большая программа может выполняться сама, то есть без какого-либо компьютера».

Сергей Зверев: Ой, водку я не буду, у меня еще на сегодня планы. (Официантке.) Что там у вас из легкого? Глинтвейн? Блядь, я с него блюю… Хотя ладно. Вино-то хорошее? Мне чтобы сексуальное было, не паленое. А то звезде пиздец придет. «Бордо»? Так уж и быть, давайте несите.

Евгений Левкович: У вас вообще тормоза какие-нибудь есть в общении с людьми?

С.З.: Если бы у меня не было тормозов, я бы уже давно снимался в порно. У меня, кстати, не так давно было колоссальное предложение — на два миллиона евро! Пробы я прошел на ура, но в последний момент все-таки соскочил. Просто мне сначала говорили, что я буду играть ангела с крыльями в эпизодической роли, а потом оказалось, что я чуть ли не главный герой, который должен все, что шевелится… ну это… в тысячах серий.

Павел Гриншпун: Так или иначе, первоначально вы согласились?

С.З.: Да. Потому что мне этот гонорар позволил бы помогать детским домам до конца жизни. А по-другому заработать такие деньги нереально. Кстати, на пробах я познакомился с Секси-Лесей, которая сейчас со мной на MTV снимается. Представь, идет пятый дубль, она уже вся мокрая, я тоже на исходе, и тут я у нее спрашиваю: «Блядь, тебя хоть как зовут-то?» Она отвечает: «Леся». Я говорю: «Ну и дура. Надо — Секси-Леся». Так и подружились. Я ей предложил: «Ты можешь гораздо больше, чем заниматься перепихом. Давай ко мне на телевидение».

П.Г.: А вас совсем не смущает, что те деньги, которые вы готовы были потратить на детские дома, были бы заработаны на порнографии?

С.З.: Да полно голливудских звезд так начинали — и чего? Мадонна всю карьеру на сексе построила, а сейчас помогает всем и вся. Кого-нибудь это парит?

Е.Л.: Вот вы приходите в детский дом. Вас как детям представляют?

С.З.: Меня никак не надо представлять. Я пришел, сделал свое дело — и все. (Приносят пасту с каракатицей.) О, сексуально!

П.Г.: Откуда у вас эта присказка?

С.З.: Не помню уже. Я все время что-то такое говорю, что потом уходит в народ. Вообще первое выражение, которое облетело всю страну, было: «всегда ваш Сергей Зверев». Я так заканчивал одну из своих первых программ. Тогда на телевидении были две рейтинговые программы: «Поле чудес» с Владом Листьевым, царство ему небесное, и моя — «Секреты Сергея Зверева» о парикмахерском искусстве. После этого появились «всегда ваша Метелица», «всегда ваша Маша Малиновская» — в общем, куча «всегда ваших». А «звезда в шоке» я впервые произнес в четыре года. У меня была поклонница, младше меня на несколько месяцев, и я увидел ее сидящей на моем горшке. Звезда реально была в шоке! У каждого должен быть свой горшок!

П.Г.: То есть вы уже в четыре года думали, что вы — звезда?

С.З.: Да я не думал — я знал! Это было видно хотя бы по тому, как я одевался. На мне были лаковые туфельки, белые гольфики, накрахмаленная рубашечка с бабочкой, шортики примерно вот такой длины. (Показывает намного выше бедра.) Очень сексуально! В детском саду мальчики обычно подглядывают за девочками, а в моем случае все было наоборот — вся группа следила только за мной! Мальчишкам было очень интересно, что там у меня в трусах.

Е.Л.: Вы что, воспринимаете четырехлетнего ребенка как сексуальный объект?

С.З.: Не вижу в этом никакой проблемы. Сейчас, например, одежду для детей выпускают точно такую же, как и для взрослых. Видели детскую коллекцию Роберто Кавалли? Разве это не сексуально? Ребенка с раннего возраста можно приучить к лох-дизайну, а можно привить ему хороший вкус. (В разговор вступает директор Зверева Роман, который, обращаясь к Сергею, говорит, что мы неправильно понимаем смысл слова «сексуально».) Ах, вот оно что! Перевожу: круто, красиво, модно, эффектно, стильно… Достаточно?

Е.Л.: То есть корень «секс» тут как бы ни при чем?

С.З.: Да вы вообще по этому поводу не парьтесь!

Е.Л.: В таком случае зачем так обеднять язык?

С.З.: Потому что люди вокруг постоянно тупят. Долго им чего-то объяснять, разжевывать нет ни времени, ни сил. Вот что такое сексуальный чай? Это как минимум чистый стакан, ложечка без герпеса, правильная заварка и чистая вода. И не кипяток, чтобы обжечься! И сахар не простой, а тростниковый. Все это очень долго объяснять, а сказал: «сексуальный чай» — и человек сразу все понял.

Е.Л.: Давайте выпьем сексуальный водки, что ли… С вас первый тост.

С.З.: Я скажу самый банальный: за здоровье. Деньги, слава — это все красиво. Но если нет здоровья — то звезде пиздец.

Е.Л.: А вы вообще здоровый человек?

С.З.: А почему я, по-вашему, должен быть нездоров? Потому что выгляжу не так, как вы? Весь мир борется за индивидуальность, а я должен быть на кого-то похож? Хуй!

Е.Л.: Я не о том. Я включаю телевизор с утра — и вижу бесполое существо, которое моется в ванной перед камерами и кайфует от этого. Мне кажется это нездоровым.

С.З.: А вы другого там ничего не заметили? Например, что я не курю, не пью? Что благодаря своему персонажу я делаю для страны много хороших вещей? Сколько я народу подтянул на помощь тем же домам престарелых! Я говорил: «Какого хуя вы жметесь? Вы же сами, долбоебы, попадете в этот дом! Так лучше сейчас, козлины, пока у вас есть бабки, возьмите и сделайте ремонт, поставьте нормальные туалеты. Вам же там потом блевать!» Вообще-то я думал, что вы пооригинальнее будете. Я столько интервью даю, а вопросы все время одни и те же. Я ждал обсуждения каких-то глобальных социальных тем. Вы бы меня еще спросили: «Что такое мода?» Вообще пиздец, трэш! После такого вопроса так и хочется в лоб дать.

П.Г.: Что же вы хотели бы от нас услышать?

С.З.: Вот меня очень интересовала предвыборная кампания, но никто об этом так и не спросил.

П.Г.: В каком контексте интересовала?

С.З.: В таком, что внутри меня существует определенный протест по отношению к нынешний власти. Мне давно уже кое-кто из этих ребят сказал, что, когда поменяют правительство, будет чистка. «И в числе первых, кого уберут, — говорят, — будешь ты!» Я бы сейчас мог выглядеть намного скромнее, но теперь — хуй, я буду раздражать! Потому что я — свободный человек! В этом мире не все одного мышления, не все одной ориентации, и я буду это доказывать. Хотите меня закрыть? Давайте, я жду! Только теперь я буду делать еще более вызывающий макияж, красить волосы в еще более вызывающий цвет, и у меня будут такие перья и блестки, что вы все охуеете!

П.Г.: А кто вас предупредил об опасности?

С.З.: Есть один человек. Зачем я буду его называть? У меня крыша пока на месте. Я и так уже достаточно сказал.

Е.Л.: А чего же вы раньше молчали?

С.З.: Говорил! Не печатали!

П.Г.: Может, вы и по «делу Алексаняна» выскажетесь?

С.З.: Кто это?

П.Г.: Вице-президент ЮКОСа, которого держат в тюрьме, хотя он болен СПИДом.

С.З.: Я, к сожалению, совсем не знаю ситуации. Но издалека мне кажется, что вся эта история с ЮКОСом — просто грамотно продуманный пиар. Как вот у Бритни Спирс. Ей там плохо, говорят, она умирает, а при этом вы знаете, какие тиражи у ее последнего альбома? Запредельные! В Америке на нее вся индустрия работает. Ой, блядь, забыла она надеть трусы, выходя из дома! Ну что ты пиздишь-то?! Явно же кадр постановочный! Я знаю, как это все делается. И с Ходорковским та же самая история. На самом деле он сейчас не в Сибири сидит, а где-нибудь на Майами. Вы лично видели его в тюрьме? А кто-нибудь другой видел? Мне прям интересно было бы посмотреть…

Е.Л.: Совсем недавно корреспонденты The Financial Times ездили к нему…

С.З.: Ой, я в это не верю. Чтобы один из крупнейших олигархов в мире сидел? Кто ж его туда посадил-то? Наверху все такие же, как и он. А вы верите… Ну-ну.

Е.Л.: Давайте в любом случае за свободу выпьем.

П.Г.: Что-то вы, Сергей, намного меньше нас пьете. Мы в неравных условиях.

С.З.: В принципе я вообще не пью. Но бывают ситуации, когда не пить нельзя. Например, недавно я с еще несколькими нашими артистами ездил в Чечню — президент Кадыров устроил ужин в нашу честь. В разгар веселья он подходит ко мне и просит: «Скажи тост». И наливает половинку маленькой рюмки водки. Я говорю: «Ну, что ты мне тут накапал? Я же не телка». Он молча выливает рюмку, берет огромный стакан и с невозмутимым видом наполняет его до краев. Я поднимаюсь, говорю тост, а про себя думаю: «Не выпью — буду полным лохом, а выпью — мне же пиздец настанет!» Но все-таки осушил стакан. Причем спокойно так, маленькими глотками, как минеральную воду. Ставлю стакан на место, закусываю клубничкой и говорю на ушко певице Сабрине: «А теперь не спускай с меня глаз». Причем мой выход на сцену — через десять минут, а меня накрывает со страшной силой! Наши это видят — там еще Катя Лель была и этот «шоколадный» в свою гримерку — и сразу к унитазу. Слышу, вместо меня Сабрина поет. Блядь, как же хорошо блюется под ее песни! Все вышло за один раз! Потом быстро принял душ, сделал мейк-ап — и на сцену. Мне потом Рамзан сказал: «Это лучшее выступление, которое я видел!» Потом еще долго сидели вдвоем, разговаривали. Он потрясающий человек.

П.Г.: О чем говорили?

С.З.: Не могу все рассказывать. По крайней мере, я понял, что официальная информация, которую мы получаем из Чечни, — это полное вранье! Там нация гораздо здоровее нашей — спортивная, непьющая и некурящая. И детские дома там отсутствуют как класс!

Е.Л.: Зато там люди пропадают.

С.З.: Откуда у вас такая информация?

Е.Л.: Оттуда.

С.З.: Ну, не знаю. Я видел совсем другое. Например, как они за короткое время навели порядок в городе, как они заботятся о пожилых и детях, какие у них отношения между молодыми парнями и девушками. Нам у них учиться и учиться на самом деле.

П.Г.: Чеченцы, кстати, нормально на ваш внешний вид реагируют?

С.З.: Абсолютно. Я же суперзвезда как-никак! Меня многие помнят еще со времен Советского Союза. Я уже тогда был в полном порядке — спасибо Татьяне Веденеевой.

Е.Л.: Что она такого сделала?

С.З.: Она стриглась у меня в салоне — как и Лайма Вайкуле, и Ирина Понаровская. Но если остальные звезды меня прятали, никогда не говорили обо мне в интервью и даже друг другу не показывали, то Веденеева, наоборот, всегда говорила: «Сережа, я не понимаю, в любое время приезжаешь в салон — у тебя сидит очередь из звезд, почему же страна тебя не знает?» То есть мое имя было на слуху, я был лидером в своей профессии, но никто никогда меня не видел. Многие думали, что Зверев — это вообще старик… В общем, Таня считала это несправедливым. И как-то раз она подходит ко мне: «Все, хватит! Хочу тебя пригласить в свою программу». У нее там чего-то на Первом канале было. Я сначала сопротивлялся: «Ну, если ты видишь, что у меня одна очередь — из звезд, вторая — из проституток, третья — из народа, и запись на год вперед, то на хуя мне нужно твое телевидение? Мне что, стадионы собирать?»

Е.Л.: А как же реклама? Как вас в то время находили?

С.З.: Хорошему специалисту рекламу делать не надо, его и так найдут. Я свою первую золотую медаль по парикмахерскому искусству получил в восемнадцать лет — вот лучшая реклама. Но мы отвлеклись. Таня мне говорит: «Это неправильно, страна должна знать своих героев». Я — ни в какую. До тех пор пока не включил телевизор и не услышал анонс от Веденеевой: «Гостем нашей следующей программы будет звезда моды, стилист Сергей Зверев. Многие звезды обязаны ему своим внешним видом. Не пропустите». Тут уже я понял, что не приехать не могу… Так страна впервые увидела мое лицо.

Е.Л.: Какой это был год?

С.З.: Не важно.

П.Г.: Не хотите говорить о своем возрасте?

С.З.: Мне двадцать девять будет. Я считаю, это круто. (Официантке.) Принесите мне еще стакан «Бейлиса», что ли. Мы же не уходим еще?

П.Г.: Нет. Давайте за Веденееву выпьем. Шикарная женщина.

Е.Л.: А зачем вы запели?

С.З.: Серость заколебала. И будни. За газ заплати, за свет заплати, за обучение сына заплати. Сыну к тому же исполнилось пятнадцать лет, пора искать ему отдельную квартиру. Не будем же мы всю жизнь вместе жить. А квартира нормальная стоит от миллиона евро. Ну не пиздец? Таких денег парикмахерским искусством не заработаешь за всю жизнь. И это говорю я, Сергей Зверев, мегазвезда, а простым-то людям вообще только хуй сосать остается! Они лекарства не могут себе приобрести, высчитывают, покупать на этой неделе фрукты или не покупать? В общем, мне надо было что-то решать. И тут Алла Пугачева мне говорит: «Тебе запеть надо. Голос у тебя есть — по крайней мере не хуже, чем у других. Это даст тебе возможность хоть как-то поднять ребенка и семью». И она оказалась права. Алла вообще хуйни не посоветует. Что такое парикмахерское искусство? Ну, получишь ты на руки за одну работу максимум две тысячи долларов. Но при этом в конце дня у тебя отнимутся руки и ноги. Я помню, после конкурса в Вене я чуть в больницу не попал. Пять часов на ногах, и при этом все время в работе! Потом запись своего выступления смотрел, поставил на замедленный повтор: за один взмах волоса — пять ударов ножницами! Это пиздец, повторить не сможет никто! А получал я за это копейки — даже по сравнению с какой-нибудь заштатной певичкой. И когда я вижу эту певичку, которая после выступления под фанеру приходит в гримерку и говорит: «Как я устала!» — мне ее задушить хочется. Пиздец! Ты от чего устала-то?!

П.Г.: Кстати, а как вы вообще с Пугачевой познакомились?

С.З.: Я работал в салоне у Долорес Кондрашовой — тренера сборной СССР по парикмахерскому искусству. Я там спал, ел, мылся — запись у меня была с утра и до поздней ночи. Пошел как-то в душ. Вдруг в дверь кто-то долбится. Оказалось — Долорес. «Срочно выходи, тебя Алла к телефону». Думаю, какая Алла? Нет у меня никакой Аллы. Беру трубку — а это Пугачева! Она хотела Челобанова в порядок привести. В итоге Челобанов не приехал — приехала она одна. Я для нее все сделал. В процессе мне еще кто-то позвонил, там какие-то неприятные финансовые вопросы решались, денег я был должен. Алла услышала разговор, подходит ко мне и говорит: «Сколько надо? Я дам». Пиздец, я был в шоке! Вот так просто, незнакомому человеку! Она такая стройная была, красивая. Я влюблен в нее был безумно, меня прям колбасило. Помню, пошел в библиотеку, хотел на ее фотографии посмотреть. Так любой материал о ней берешь, текст — есть, а фотки — все вырваны! А в юности, помню, когда появились полиэтиленовые пакеты с ее изображением, я себе сразу десять штук купил. Берег их, ничего в них не носил.

П.Г.: Давайте выпьем за счастливое советское детство.

С.З.: Ну, у вас-то, по сравнению с моим, оно не советское.

Е.Л.: Как это?

С.З.: (Обращаясь к директору.) Ты понял, да? Они думают, что примерно одного поколения со мной. Ребята, если у вас советское детство, тогда у меня — глубоко советское. Я еще на концерты Высоцкого ходил. Вот, кстати, если говорить о том, кто повлиял на меня, дал мне толчок к развитию — это Высоцкий. У него такая харизма была, что пиздец, рушится все. Сильный, мощный, свободный. Именно тогда я понял, что не хочу быть таким, как все. Я хочу отличаться. Есть артисты, которым нужны определения. Этот — звезда, тот — суперзвезда, а я, к примеру, — мегазвезда. А есть такие, под которых ни одно определение не подходит. Они вне статуса. Вот Высоцкий такой. Марлен Дитрих. Пугачева с Кобзоном. Их даже обсуждать не надо. Обо мне еще можно поговорить, о них — нет. Гении — и точка.

П.Г.: Из нынешних кто-нибудь сможет хоть чуть-чуть приблизиться к ним?

С.З.: Земфира, может быть. Нереальный персонаж.

П.Г.: Как думаете, она действительно живет с Ренатой Литвиновой?

С.З.: Ой, да я вас умоляю! Про Земфиру я не верю. Вы все ведетесь, а это хороший театр. Я просто с Ренатой общаюсь. Звезда — это профессия, понимаете? Такая же работа, как и у вас. Когда-то надо скандал подкинуть, когда-то — наоборот, в тень уйти. Вот найдется достойный человек, я гомосексуалиста так сыграю, как Земфире с Ренатой даже не снилось! Потому что это интересно людям. Я четыре раза был женат, но кого это ебет? Я пятикратный чемпион мира и Европы по парикмахерскому искусству, приехал — и меня ни один журналист не встретил в аэропорту. Зато первая большая статья, которая появилась после этого обо мне, была на тему: «Правда ли, что Сергей Зверев — гей?». Гей, не гей — это один из самых интересных разговоров. Так что про Земфиру я не верю. Она просто талантливая актриса. Правда, у меня есть ощущение, что она очень рано уйдет…

Е.Л.: В смысле — «уйдет»? Со сцены?

С.З.: Нет, из жизни. Я это вижу.

Е.Л.: Каким образом?

С.З.: Ой, ну долго рассказывать. Вот я однажды должен был лететь куда-то по срочному делу на самолете и в последний момент отказался. «Не полечу, — говорю, — и все». Меня спрашивают: «Почему?» Я говорю: «Отстаньте, долго рассказывать». В итоге я не полетел, а самолет разбился. И когда ко мне в школе подходили и спрашивали: «Слышь, а че у тебя за хуйня на голове?» — или: «Че у тебя куртка такая яркая?» — я отвечал: «Долго рассказывать. Так надо».

…В декабре 1995 года я отдыхал в Аспене, штат Колорадо. Проклятый городишко был заполнен «безупречно выглядящими людьми», и моим первым побуждением было спрятаться в номере и заняться распитием грога (или, как именовали его сверкающие неоновые огни местных витрин, «согревающего напитка»). Я старался проводить время в Аспене настолько далеко от безумных курортных толп, насколько это вообще было возможно — однако, несмотря на мое добровольное уединение, я столкнулся с Аланом Финкельстейном. Алан (в шалостях далеко не новичок) налетел на меня с новостью, что Хантер Томпсон живет тут рядом, и не хотел бы я встретиться с ним этой ночью в таверне «Лесной ручей»?

Несколько человек бродили снаружи по снегу в ожидании, когда блеснет обещанная молния. Где-то около одиннадцати вечера необычно громкий шум привлек мое внимание, затем завладел вниманием всей комнаты, и вскоре тишина с одной стороны и испуганное бормотание с другой сменились громким ревом, приветствовавшим появление фигуры, действительно похожей на молнию, дико блиставшую у входа в бар. Глубокий, немного хриплый голос заставлял людей немедленно расчистить дорогу его обладателю под угрозой выбить дерьмо из любой свиньи, которая попадется ему на пути.

Высокая, долговязая фигура; шерстяное индейское пончо, тяжело лежащее на плечах; авиаторские очки на носу в сочетании со знаменитой улыбкой — и массивная рука, протянутая ко мне. Я вложил свою руку в его жесткую ладонь и вернул ему то, что получил. Это было обещание, как я уже знал, длинной и крепкой дружбы.

Он хлопнулся в кресло и разложил на столе свои боеприпасы — гигантскую двустволку и здоровенный револьвер. Мы потратили какое-то время, говоря о том и о сем, чувствуя возникновение какого-то странного контакта между нами (в чем немаловажную роль сыграло открытие, что мы оба ведем свое происхождение из самой темной и кровавой земли — великого штата Кентукки). Один этот факт вызвал поток красноречивых тирад Хантера, включающих как образцы южной галантности, так и фантастический сумасшедший бред, который был адресован нашему третьему товарищу-кентуккийцу — Кассиусу Клею. Не потребовалось слишком много времени, чтобы вся наша шайка была приглашена в обитель Хантера, Совиную ферму, которая располагалась через дорогу от таверны. Там нас приветствовала ассистент Хантера, Дебора Фуллер, которая позже будет прославлена как Витаминная Королева за ее кропотливый и дотошный уход за Хантером — да и за мной тоже, когда я переехал в их дом. Благослови ее, господи — это ее ежедневные поставки витаминов B, C, D, E, а главное, TLC, сохранили нас в итоге живыми и здоровыми (а вовсе не какая-то другая причина).

Хантер и я сидели внизу в кухне, больше известной как «командный пункт», болтая о какой-то ерунде, когда я похвалил его совершенно шикарный никелированный дробовик, висевший на стене. Прежде чем я что-то успел подумать, я увидел, что мои руки сжимают огромную газовую канистру, а он придирчиво инструктирует меня, как примотать к ней внушительных размеров трубу. Во время этого причудливого ритуала я поинтересовался у него содержанием канистры. «А, это? Это, хм, нитроглицерин«. В тихой панике я ловко и быстро затушил в раковине сигарету, которая дымилась у меня во рту, и продолжил работу.

Примерно в 2:30 утра мы вышли прогуляться на задний двор Хантера. Моя бомба (скажем прямо, несколько превышающая традиционные размеры) была установлена прямо перед нами, приблизительно метрах в пятнадцати. Добрый Доктор во время этого процесса вовсе не был похож на мудрого тренера, способного подбодрить ученика в трудную минуту — он легкомысленно насмешничал. Твердой рукой взяв дробовик, я загнал заряд в затвор и выстрелил в нашу столь нелепо выбранную из-за ее взрывчатых свойств мишень. Черная как смоль ночь, мириады звезд в небе, мертвый штиль, соседи, видящие сладкие сны, и вдруг — БАБАХ! Прямое попадание, и наш объект взорвался, превратившись в тридцатиметровый огненный столб. «Хороший выстрел, мужик!» — заорал Хантер. — «Это был дьявольски хороший выстрел! Проклятье! Йес!»

Спустя некоторое время я работал в Нью-Йорке. Однажды на рассвете, около 5:30 утра, я болтался на тренажере, рискуя вывихнуть позвоночник, раздражался и пыхтел, и пот лил с меня в три ручья — я должен был заниматься тренировками как последний ублюдок для фильма «Донни Браско«. Зазвонил телефон. «Хмм… Странное время для звонков«, — подумал я. «Алло?» — «Джонни… Хантер. Что с тобой, у тебя больной голос!» Господи, ни за что на свете я не стал бы объяснять ему, что занимаюсь физкультурой в такое время — уж лучше было умереть. Я решил сменить тему: «Нет, ничего… просто собираюсь на работу. Как ты?» — «Прекрасно, прекрасно… Слушай-ка, если бы кто-то решил снять фильм по «Вегасской книге»… тебя бы это заинтересовало? Ты хотел бы сыграть меня?» Я был ошеломлен. Я слетел со своего пыточного инструмента и попробовал взять себя в руки. «Ну… так что? Ты в деле?» Конечно, я был в деле. Кто бы не был? Размеры моей заинтересованности в этом деле не поддавались описанию. Мы поговорили о нем поподробнее — как, где, с кем, зачем. Тогда я узнал, что на самом деле не было никакого сценария, никакого режиссера, ничего вообще. Этого просто не существовало. Еще не существовало, во всяком случае. Он начал задавать свои вопросы исходя из его собственной системы координат. Он часто так делал. Хантер всегда был на шаг впереди обстоятельств — даже в, казалось бы, абсолютном хаосе он всегда точно знал, куда упадет самая маленькая щепка.

После конференции в Нью-Йорке, посвященной двадцать пятой годовщине публикации «Страха и ненависти в Лас-Вегасе» (или «Вегасской книги«, как он ее называл), маленькая кучка участников, включая меня, в конце дня бродила в холле гостиницы Хантера в поисках ночных колпаков. Я воспользовался хорошим настроением Доброго Доктора, чтобы поговорить с ним о том, что, если бы я должен был сняться в фильме, мне нужно было бы для начала его благословение — если бы он счел для себя возможным дать мне его — и что в случае, если бы я сделал даже отдаленно приличную работу, изображая его, у нас появлялся чертовски хороший шанс, что он возненавидит меня до конца своих дней. Бац… Эти черные глаза впились в меня, мерцая, как звезды. Я помню улыбку на его лице, как будто это было вчера. Чешир. «Хорошо, что за черт… купи билет, и в дорогу, а?… И давай надеяться на лучшее, хи, хи… для твоего же блага«.

«Вегасский фильм» наконец стартовал, и пришло время, чтобы заняться кое-каким переселением душ. Я прилетел в Аспен, и в аэропорту меня приветствовал Хантер в своем корвете 1971 года a.k.a «Красная Акула«. Я выглядел очень спортивно в шерстяной шапке на голове, уже познавшей, что такое бритье черепа. Хантер был очень злобно настроен по отношению к тому, что я скрывал под шапкой. «О, боже… Ну, давай посмотрим«, — сказал он с неохотой. Я сорвал к черту свой головной убор и почувствовал, как ветер гуляет по моей лысой макушке. «Святой Христос! Ты выглядишь ужасно… Дьявол, парень… надень эту шляпу обратно, а то меня вырвет!»

Мы поднялись в горы по серпантину и достигли Совиной фермы, где мне незамедлительно предложили разместить мои вещи в подвале. Хантер и Дебора очень любезно подготовили там комнату для меня и дали мне доступ к целым залежам рукописей, черновиков, рабочих примечаний и просто пустяков, к старым обмылкам из Лас-Вегаса и куче других святых реликвий. Я прожил в этом подвале гораздо дольше, чем это планировалось вначале, и в конце концов полюбил грустных коричневых пауков, деливших со мной комнату.

Однажды ночью я сидел на моей постели, курил и листал заметки Хантера о лас-вегасских днях, находя в них блестящие сцены, которые, по некоторым причинам, были вычеркнуты из книги. Я положил свою сигарету в пепельницу, стоявшую на моем ночном столике. Вдруг мне взбрело в голову осмотреть этот столик, который представлял собой деревянный ящик из грубых досок, окованных железом. После того, как я рассмотрел это более тщательно, меня пробила волна такого страха, какого я никогда не испытывал прежде. Мой ночной столик был бочонком пороха. Пролетев по лестнице со скоростью гепарда, я нашел Хантера, сидящего в «командном пункте». «Хантер… ты должен пойти со мной… Я должен знать, правда ли это… Пойдем вниз!» Он выглядел несколько ошарашенным, но был настроен добродушно и решил спуститься к моей комнате. «Ну, ну, что это на вас нашло, Полковник? Опять эти грязные коричневые ядовитые мерзавцы?» «Нет. Это — та штука!» Я указал на странный ящик и вопросительно взглянул на него, чтобы узнать, был ли он на самом деле полон пороха и опасен. Радостная улыбка расползлась по его лицу. «О боже, так вот это где! А я-то все думал, куда это пропало«. «Ик! И он что, правда набит порохом?» — пролепетал я. «Черт побери, конечно, он набит! Вот дерьмо, да эта проклятая штука могла бы всех нас на куски разнести, особенно если бы ты курил тут рядом! Ой-ей-ей, паренек, что это с тобой такое?» Он хихикал потом несколько недель, даже несколько лет, вспоминая об этом. Так же как и я. Я до сих пор хихикаю.

Многие дни и ночи мы провели в «командном пункте», разговаривая ни о чем и обо всем, от политики до оружия — о нашем родном штате, о губной помаде, о музыке, рисунках Гитлера, о литературе, о спорте. Всегда о спорте. Однажды ночью мы говорили о тех видах спорта, которые он любил и которые, наоборот, не любил. Мы очень часто смотрели баскетбол и иногда футбол, и я спросил его, был ли он бейсбольным фанатом когда-нибудь, на что он ответил категорически: «Нет. Смотреть бейсбол — все равно что наблюдать за кучкой разъяренных иудеев, спорящих на крыльце«. Один раз, год спустя, мы с ним поспорили насчет того, кто выиграет Кубок мира по футболу, Франция или Бразилия. Он был уверен, что Бразилия мокрого места от Франции не оставит. Я принял его ставку, 1000 долларов. Мы дразнили и подталкивали друг друга в течение нескольких недель до решающего матча. В итоге судьба оказалась на моей стороне; он быстро выписал мне чек и отправил его с этим письмом:

Что ж, Полковник, я хочу сказать, что все было подстроено. Я просто не мог себе представить, что этих квадратных красавцев из гудрона можно будет просто спустить в унитаз. Они играли как глупые болонки. Они полностью обосрались, и как жалкие шлюхи опозорили свою нацию в глазах всего мира. И это преподало мне еще один хороший урок, ПОЧЕМУ дилетанты не должны, черт возьми, заниматься азартными играми в тех областях, в которых они ничего не смыслят.
Так или иначе, вот чек на $ 1,000.
Они действовали явно в твоих интересах. Я еще вернусь!
О’кей,
Док

Его великодушие было поразительно. Он никогда, ни разу не пытался отделаться от моих бесконечных вопросов. Он всегда был исключительно терпелив и доброжелателен. Он всегда был полностью открыт в отношении подробностей его жизни и личного опыта, даже более чем открыт в отношении любых деталей из его прошлого. Чем больше времени мы проводили вместе, тем больше я ощущал нашу связь. Она была сформирована на каком-то очень глубоком уровне и все больше расширялась.

Я любил дразнить его нашей схожестью с некоей искривленной версией Эдгара Бергена и Чарли Маккарти, что по-настоящему смущало его. Я к этому времени уже присвоил внушительное количество его вещей лас-вегасского периода и усвоил его стиль одежды: летные очки, бейсболка, шорты, спортивные носки, тапочки, мундштук, зажатый между зубами. Мы выходили из дома, чтобы прокатиться на машине, напоминая близнецов-извращенцев.

Но вообще-то, к счастью или к несчастью, мы ими и были — парой диких въедливых книжных червей.

Воистину, этот человек должен был быть святым, чтобы выносить то, что я постоянно вгрызался, как клещ, в самые разные пласты его жизни. Он выдержал это как настоящий чемпион и как самый лучший друг.

Когда фильм был готов, свежая копия была отправлена в Аспен с самой быстрой лошадью за счет Хантера. Это был он — момент истины. Я боялся, что моя интерпретация его самого и его работы не оставит камня на камне от нашей дружбы. Я собрал остатки духа и набрал его номер, больше чем уверенный, что он не ответит мне — или осыплет меня самыми отвратительными ругательствами, что добьет меня окончательно. «Ну, Доктор… Ты меня ненавидишь?» Его диагноз был спокоен и великолепен. «Нет, нет… Полковник, мне хорошо. Смотреть этот фильм было все равно что услышать трубный глас архангела над полем проигранной битвы«. Моя эйфория от того, что он смог это выдержать, вознесла меня на небеса.

Я помню бесконечное множество других приключений и опытов, которые мне повезло пережить вместе с Хантером… помню гораздо больше, чем могу описать сейчас. Я берегу память о каждой секунде, даже миллисекунде, что я был рядом с ним. Я очень хорошо знал тогда, что такие вещи могут случаться только раз в жизни. Это была фантастическая школа. Я проживал рядом с ним одни из самых лучших моментов моей жизни, и, к счастью, я понимал это.

Сейчас я скажу как его поклонник: вы должны сделать это для самих себя, чтобы не быть обманутыми, чтобы вас не обвели вокруг пальца, заставив верить примитивным мифам — читайте его работы. Читайте его книги. Поймите, что его путь и его методы работы были присущи ему и только ему. Он не был, никоим образом, безответственным или разболтанным человеком, когда он писал. Он жил этим, дышал этим — двадцать четыре часа в сутки. Наверняка среди вас имеются те, кто, основываясь на безумных историях, окружающих жизнь Хантера и память о нем, думают сейчас, что при его образе жизни, странных выходках и не менее странных разглагольствованиях он был просто спятившим гедонистом — или, как он сам всегда любил выражаться, «пожилой жертвой вредных привычек». Я ручаюсь вам — он таким не был. Он был джентльмен с Юга, сама галантность и очарование. Он был сверхчувствительным проводником, способным пропускать через себя к нам ток правды огромного напряжения — правды, скрытой под завесами шелковистой лжи, которую мы привыкли глотать.

Хантер был гением, который совершил в литературе революцию тех же масштабов, что и Марлон Брандо в актерской игре. Он был столь же важен, необходим и ценен, как Боб Дилан, Джек Керуак и Оливер Стоун. Он был, без сомнения, самым верным и настоящим другом, которого я имел честь знать. Я имел огромную привилегию быть допущенным в маленькое братство людей, которым было позволено увидеть больше, чем просто много. Он был олицетворением элегантности. Мне тоскливо без него. Мне было тоскливо без него и тогда, когда он был жив. Но, дорогой Доктор, мы увидимся снова.

Советский марксизм был марксизмом потешным, пародийным, анекдотичным. Его преподавателей, которые сейчас попрятались по щелям или быстро сменили имидж, можно было бы назвать идиотами и подонками. Но они были не просто унтерменшевскими стукачами. Они предали и извратили очень ценные интуиции, превратили в скучнейший и пошлейший фарс острые догадки и проницательные предвидения. Сейчас, когда мерзавцы спешно побросали томики Маркса и затарились более подходящим Адамом Смитом, самое время обратиться к этому автору, без комплексов и боязни быть неправильно понятыми. Надо всегда делать прямо противоположное, чем это говорливое, но бессмысленное, агрессивно эфемерное большинство.

Итак, Карл Маркс, учитель Ги Дебора.

У него есть фрагменты, опубликованные впервые только в 1841 году и начавшие распространяться еще позже — с 1953 года. В мертвой оледенелой, отчужденной глыбе советского марксизма эти идеи вообще никак не учитывались и не обсуждались. Мы имеем в виду «Экономико-филоософские рукописи«, Grundrisse, фрагменты «Капитала«. Так, ни слова в советской политиэкономии не было сказано о циклах Капитала, с гениальной точностью предугаданных Марксом.

В эпоху индустриализации и после буржуазных революций Капитал обладает Формальной Доминацией над Трудом. Он контролирует Труд, эксплуатирует пролетариат, правит над ним, воюет с ним. Да, он все время побеждает, но все же речь идет о противостоянии двух противников, одного более сильного — Капитал, другого более слабого — Труд. Сам Маркс считал, что Труд в какой-то момент может сравняться по силе с Капиталом и через Революцию победить его.

Но… Но может и не сравняться. И не победить. И проиграть!

В таком случае начнется новый цикл — цикл Реальной Доминации Капитала. Это уже не борьба, но абсолютное господство Капитала, как единственного субъекта экономической истории. Труд более не самостоятельная величина, но лишь функция от Капитала. Рабочий, пролетарий, труженик более не один из двух противоборствующих начал, но просто фикция, учреждаемая Капиталом по его воле и его прихоти. В принципе, Капитал теперь может производить себя сам.

Эта жуткая апокалиптическая картина мрачного пророчества из малоизвестных произведений Маркса полностью согласуется с концепцией «Общества Зрелища» — осевой концепцией Ги Дебора. Реальная Доминация Капитала проявляется в производстве Зрелища, Спектакля, который отныне становится единственным содержанием реальности. Зрелище, как высшая стадия Капитала, эксплуатирует не только труд рабочего, но и его досуг через контроль над потреблением, через рекламу, через искусственное создание все новых и новых потребностей. Если раньше рабочий подвергался эксплуатации строго в течении трудового дня, создавая прибавочную стоимость, теперь он во власти Капитала круглые сутки. И досуг, и отпуск, и развлечения и даже сны — все подконтрольно Великому Спектаклю, потому что он не просто момент современной действительности, один из аспектов, но сущность современного мира, секрет его устройства, последнее основание его механизма.

Ги Дебор разоблачил Общество Зрелища, он нашел верные проникновенные слова и формулировки для вскрытия сути того кошмара, который называют современной Системой. Что дальше? Каковы выводы? Тотальный пессимизм? Пораженческая имитация жизни?

Ситуационистский Интернационал не просто заклеймил Общество Спектакля. Он создал альтернативный мир, непересекающийся с мажоритарной реальностью тотального капиталистического обмана. Как дифференциированные люди ситуационисты — последователи Ги Дебора и его друзья по Отрицанию — двигались сквозь химерический пейзажи современности, старясь превратить каждое происшествие в спонтанный ситуационный акт, в непредсказуемое творческое реальное столкновение с миром за пределом «распыленного Зрелища». Они создали творческое направление, школу жизни, политико-эстетический стиль, которым были отмечены целые поколения бунтарей Европы.